Выбор

25 сентября 2001, Лондон

— У меня от обилия розового кружится голова! — вскрикнул Макс. Огибая гигантские ряды детского универмага с тележкой в руках, они старательно приценивались к мебели. Макс потратил все сбережения, чтобы арендовать для них небольшую комнатку неподалёку от центра. Виктория накрыла рукой небольшой животик, взволнованно озираясь по сторонам. На неё уставились десятки кукольных глаз, покоящихся за пластиковым глянцем и пахнущим новизной картоном. Снова охватила странная тревога, раскручивающаяся воронкой. Скоро ей придёт конец. — Думаю, брать или купим всё-таки с рук? — Перед ней стоял улыбающийся Макс, держа в руках огромную коробку с деталями для кровати. Кутаясь в вязаную шаль, Астория поднесла к губам согнутый кулак и разревелась от осознания, сиюминутно пронзившего разум. Им троим никогда не быть вместе. Макс бросил коробку и тут же подлетел к ней, отечески прижав голову к её груди. — Всё нормально? — поинтересовалась взявшаяся из ниоткуда продавщица. — Да, — рыкнул Макс, прижимая рыдающую Асторию ещё сильнее, защищая её, — гормоны у человека, не были в таком состоянии? Он и руки целовал, и влажные щёки, и гладил по голове, задевая кружевной нелепый чепчик. По правде говоря, дела у Макса стали на порядок лучше. Астория тайно проплатила нескольким радиостанциям ротацию песен его группы. Их стали чаще просить выступить в клубах, Макс бросил бесполезные подработки. Виктория вдруг стала неотъемлемой частью их банды. Она ездила с Максом на каждый концерт, выглядывая на него сверкающими глазами из-за тени закулисья. Нет! Времени для них двоих отведено слишком мало. И сделала она слишком мало, прежде чем уйти. Вдруг Тори осенило — прямо сейчас, в его крепких объятиях. У неё есть два пути: тратить считанные месяцы на страдания, винить, клеймить себя за столь ужасное стечение обстоятельств. Или принять — жить, наслаждаться, смаковать каждую отведённую ей минуту. Быть рядом с Максом. С глуповатой улыбкой на лице выбирать нелепые вещицы для детской, наслаждаясь мыслью о том, что она подарит жизнь этой красивой замечательной девочке по имени Юнона. Шмыгнув носом, Астория обтёрла щёку о его голубую толстовку. Рука Макса покоилась на её животе. Она почувствовала лёгкое шевеление. Их уже трое. А значит, они уже вместе.

3 октября 2001, Лондон

Немыслимо. Поругались. Как же глупо, Мерлин! Её охватили в равной степени и гнев, и обида, когда она, лёжа обессиленной на диване, перебирала в голове детали вчерашней ссоры. — Ты ни черта о себе не рассказываешь, Тори! И как я должен верить тебе вообще? Стоило отдать должное — Астория хранила молчание до последнего. Каждый раз, когда вдруг тянуло на откровения, она вспоминала его побелевшее лицо в фойе «Коринтии». И вот сейчас, лёжа на диване, смотря, как дождь барабанит в чердачное окно, она продумывала бесконечную легенду о том, как сбежала от богатых родителей, как боится их гнева. До родов легенда вполне протянет. Дверь распахнулась. На порог явился Макс — вполне в приподнятом настроении, вытер ноги о коврик от комьев грязи. Он ушёл на репетицию утром в полном молчании. А теперь расцвёл. Это состояние было знакомо Тори — он в порыве вдохновения. Снимая чехол с плеча, на ходу летел к дивану. — Детка, извини, я вспылил, — быстро поцеловал в щёку. — Ничего, — пожала плечами Тори. — У меня есть кое-что для тебя, сочинил на коленке, — он расстегнул чехол, быстро достал гитару, зажал медиатор в зубах. — Подумал, следует хорошенько извиниться. И у меня кое-что появилось… — Интересно, — улыбнулась Астория, скрестив ноги по-турецки и обхватив живот. Она безумно любила, когда Макс играл на гитаре. А когда пел… Он перебрал струны. Волнующе глянул на неё, ямочки проступили на щеках. Запел протяжно: — I have died every day waiting for you. Darling, don't be afraid. I have loved you for a thousand years. I'll love you for a thousand more. Внутри всё застыло: эти прекрасные слова и вправду посвящены ей? Той, которую всегда ненавидели, кляли, желали смерти. В глазах застыли слёзы. Она накрыла живот ладонью. Интересно, слышала ли эту песню малышка Юна? — Люди любят песни о любви, Тори, — Макс отодвинул гитару и раскинул руки. Астория провалилась к нему в объятия, он принялся щекотать мочку уха носом. — Такая песня… должна выстрелить. Ведь она о тебе, милая. О том, как я люблю тебя. — Макс поцеловал её в висок. — Ещё раз прости за вчерашнее. — Ничего, — пролепетала она почти детским, нежным голоском, — просто давай больше не будем ругаться. — Никогда-никогда, — он накрыл её ладонь, лежащую на животе, своей, — обещаю, не будем.

27 ноября 2001 года

Примерно раз в месяц ей предстояла гаденькая процедура — появляться в Малфой-мэноре. Как только она начала отношения с Максом, то проводила в покоях гораздо меньше времени. И в какой-то момент Астория поняла, что никто её не хватится: Нарцисса фонтанирует слюной на свои драгоценные теплицы, Люциус купается в огневиски, а Драко не вылезает из Мунго. Она, Астория Малфой, стала в фамильном мэноре ещё одним красивым предметом интерьера. Бесполезным, как очередная фарфоровая ваза, затерянная в бесконечной веренице коридоров. Надев свободное воздушное платье, она аппарировала вниз. Её до сих пор в хорошем смысле поражали просторы мэнора — здесь можно было месяцами не видеться с членами семьи, живя в отдалённой части. Но, к сожалению, в этот день ей было суждено кое с кем встретиться. С мужем. И встреча стала роковой. Он спокойно читал толстый фолиант, перелистывая страницы невербальной магией. Астории хотелось проскочить мимо — она кралась буквально на цыпочках. Но Драко резко поднял голову и прокашлялся. — Для твоего понимания, я ищу способ снять с тебя проклятие. «Мило». — И? — развернулась Астория, надменно улыбаясь. — Мне жопу тебе целовать? Если в прошлый раз её хамство вызвало смех, то сейчас гримаса Драко исказилась до отвращения. Однако он оставался выдержанным. Спокойно отложил фолиант, встал, размял шею, словно собирался драться. — Мне вот интересно, с кем ты там якшаешься всё время, что как ни приду к тебе — тебя нет. — С Дафной, — выпалила она, приготовившись врать. — Пф, — закатил Драко глаза, — не удивлён, что от неё ты понабралась отвратительных словечек. — Приятно было поговорить, — едко плюнула Астория, разворачиваясь. Предательский шаг, что разделял их, Драко преодолел за момент. Схватил за руку, прижал к стене. — Пусти! — вертелась что есть силы Астория. На секунду ей представилось, что он желает причинить боль или, чего хуже, взять силой. Но Драко лишь поднёс ладонь к её животу, принялся сканировать. — Драккл! — на выдохе отчаянно заключил он. И закричал: — Какого хера ты скрыла от меня опять?! — Я… я не… — голос её пересох от волнения. Она сглотнула. — Я не специально… — Ты не знаешь, что такое противозачаточное зелье? — Драко вдруг отстранился, неистово потёр лоб. — Мерлин… ты залезла на меня один чёртов раз… и что вышло? Как хоть так? «Фух, не подозревает, что не от него!» — Дура! Какая же ты набитая дура, Тори! Немудрено, что с тобой у меня ничего не выходит! Прыснув, Тори поспешила скрыться, побежала вверх по лестнице. Её совершенно не волновало, как Драко Малфой будет решать этот вопрос: может, направится искать ответы в подземелья, может, продаст душу ещё какому-нибудь одному родственнику. Она-то знает — Юна дочь Макса. И малышка останется с отцом.

3 декабря 2001, Бишопc-паб

I had all and then most of you, some and now none of you,

Take me back to the night we met.

I don't know what I'm supposed to do, haunted by the ghost of you.

Take me back to the night we met.

Lord Huron, The Night We Met

— Ребята, кто молодцы? Мы — молодцы! — кричал, срывая глотку, Стив, барабанщик группы. — «Тысячу лет» на радио! Друзья и по совместительству музыканты Макса потянули пинты с пивом, чтобы выпить за долгожданный дебют на BBC. Астория хотела стукнуться сжатым кулачком, как Макс остановил всех жестом. — Нет, ребята, тост — за Викторию, — и снова его солнечная улыбка. — Она вдох… Тишину прислушавшихся к Максу ребят нарушил короткий смешок и подсказки со стороны. — Вдохновила?.. — Именно. Виктория вдохновляет меня писать песни, музыку. Она прекрасна. Довольно сильно пахнущий перегаром Макс чмокнул её в щёку. Это уже далеко не первая пинта. Он пьян. И достаточно пьян. Имеет ли это значение для Астории? Будь у неё в запасе целая жизнь, вероятно, на праве невесты устроила бы жёсткий скандал. Но она понимала и разделяла счастье Макса. И сердце радовалось за него, ведь главная мечта жизни сбылась. Не без её поддержки и участия, пусть он об этом и никогда не узнает. — Ну, мы пьём или нет? — взъерепенился смуглый басист по имени Джо. — Стоп, — прервал всех Макс останавливающим жестом. — Я хочу сказать тебе, Тори, что я самый счастливый человек на Земле. Скоро у меня будет слава на все Соединённые королевства, — его снова прервала чья-то колкая усмешка, — но популярность — не главное. У меня есть ты, моя дорогая. И скоро родится крошка. Я охеренно счастлив, ребята! А ведь полгода назад думал, как уехать из этого помойного Лондона, в Берлин. — Послышался неодобрительный гул ребят. — Ну нахер, мы разорвём этот городишко в британский флаг, как Секс Пистолс, Клэш, и вообще станем как битлы… — У-у-у, понесло, — заявил Микки, парень с длинными дредами, и потянул пинту с трясущимся пивом, чтобы наконец-то стукнуться. — Я люблю тебя! — закричал Макс и поцеловал её в губы. Никогда она не была такой счастливой, как сейчас. Пёстрые флаги, яркие постеры, беснующаяся скрипка ирландского оркестра, звон бокалов и льющееся из башни пиво. Пабы стали домом, его ребята из группы, поначалу открещивающиеся от Тори, вдруг приросли к ней, считали её чуть ли не сестрой. А Макс… Он её дом, семья, поддержка и опора. На фоне играли что-то медленное, слегка печальное, когда он, вусмерть пьяный, потянул её в самый центр. Астория, положив голову на его плечо, держала Макса в крепких объятиях. Конечно, этот момент сотрётся из памяти, как только он поднимет голову с подушки. А она будет лелеять сладостное воспоминание об этом неловком танце под почти трагичные мотивы ирландской скрипки до самой последней минуты. — Я никогда не забуду тебя, — прошептала она на ухо, по-матерински перебирая его волосы. И что её дёрнуло произнести это? — А? — пьяно, так, будто она пыталась вытащить его из глубокого сна, переспросил он. — Люблю тебя, мой дурачок, — погладила по щеке ласково-ласково. — Переедем в новую квартиру, — пробубнил Макс. — Мы заключили контракт с би-би-си, — икнул, — они включат песню в ротацию. Моя малышка не будет спать под чердаком. «Конечно-конечно», — расслабленно прикрыла глаза, подставляя лицо прыгающим световым кружкам. Как бы она ни пыталась растянуть миг, когда они двое плавно качались под тихую музыку, время неминуемо бежало. Тори чувствовала это. Но всё же прикрыла глаза, ощущая, как секунды замедляют стремительное течение. Он, она, Юна. Их трое. Здесь и сейчас они семья. Понимая, что Макс вот-вот завалится, воспользовавшись кромешной темнотой танцпола, Астория аппарировала его домой. Он мотал головой, не помня себя, — оранжевый мягкий свет в их комнатке был тусклым, не слепил глаз. Тори уложила Макса на смятый плед и легла рядом. Но засыпать не хотела. — Как? Уже доехали? — пролепетал он, щурясь на фонарь, слепящий в лицо из окна. Рука Макса дотянулась до неё, принялась ощупывать тело, остановилась на животе. — Малышка, — облегчённо произнёс он, отчего-то боясь, что их ребёнка могли украсть. Тори замерла, позволяя гладить себя. Она вдруг осознала непримиримый факт: нужно бежать из страны, спрятаться, пока Драко не хватился её. Спокойно родить, оставить девочку Максу. Всё уже готово — в апреле, через пару месяцев после рождения Юны, на его счёт поступит гигантская сумма. Драккл! Она закусила губу, вспомнив, что ей необходимо вернуться в мэнор, чтобы забрать магловские документы — иначе никуда не улетит. Так что её останавливает? Скоро поздно будет! Она уже была готова аппарировать, как вдруг остановилась, чтобы проверить, как крепко уснул Макс. Что-то шептало, заставляло приблизиться к его лицу. Почувствовав странную помеху, Макс закряхтел. Астория улыбнулась — ей так нравилось, когда он причитал во сне. Уловить тот самый момент встречи с человеком в последний раз едва ли реально. Изнутри просыпается тихий, почти неслышный голосок, который так навязчиво шепчет плохое, неприятное слово. Прощайся. Но до последнего не верилось и думалось: это «прощайся» — несбыточная иллюзия. «Прощайся» послышалось, приснилось, померещилось. Неправда. Неправда, что этот миг, когда Астория видит лицо Макса Бернхарда так близко, — последний. Тори боялась правды. Переступая через него, как в тот день, когда отдала свою жизнь, чтобы избавить Гринграссов от проклятия, она прошептала ему в ухо: — Береги себя, береги Юну, прошу. Я с тобой, где бы ты ни был. Я люблю тебя. И крепко-крепко поцеловала в губы, прежде чем аппарировать.

***

Свою большую сумку, знала она, трансфигурирует до размеров клатча. На дно сложены документы, повыше — ещё несколько ценных бумаг. Хотелось взять что-то на память, дорогое украшение, которое она могла бы передать Юне. Что-то фамильное от Гринграссов. Когда-нибудь девочка вырастет, обретёт магию и захочет узнать правду о том, кто её мать. — Где же эта грёбаная шкатулка? — Астория носилась по покоям в поиске маленькой коробочки. Уже начала переворачивать туалетный столик, как вдруг вспомнила, что может призвать Accio. Ох дура, живя с Максом забыла, что может пользоваться магией. А что будет, когда он узнает о способностях Юны, которые несомненно проснутся… Может, ей стоит признаться, рассказать о себе, родителях, сестре? Астория призвала шкатулку. В тот момент, когда музыкальная коробка летела по комнате, Тори охватила странная оторопь. Она часто уставала, клонило в сон, просыпала даже станции в метро, когда привозила обед Максу на репетиции. В глазах стемнело. Она пообещала себе, что приляжет, отдохнёт пару часов, к утру вернётся домой. Астория закрыла глаза и провалилась в глубокий сон.

***

Чёртов Хогвартс-экспресс гудит. Слышится протяжный стрекот пара под ногами. И отрывистый стук колёс о рельсы. Двинулись. Белая станция, на которой ни единого человека не остаётся позади. На душе небывало спокойно и хорошо. Астория прижимается о вагонную дверь, как о спинку кресла. Дышит так тихо-тихо и ровно. Словно душа уже летит в преисподнюю. Может, Мерлин каким-то чудом вернул её в ту точку, откуда всё началось — Хогвартс-экспресс 1998 года? Распахнутое в тамбуре окно, свежий воздух мешается со спёртым. Новый учебный год, новая надежда. Открывает глаза. Видит в расплывчатом оконном отражении себя. На ней форма Слизерина. Волосы слегка завиты, на голове зелёный причудливый ободок. Может, брак с Малфоем приснился ей? Был долгим-долгим кошмарным сном в зале ожидания перед платформой девять и три четверти? Трёт глаза. Смотрит на запястье с синяками. Тео Нотт снова переборщил. Следует расстаться с ним. Ей всего пятнадцать, такая любовь ей не нужна. Лучи солнца разрезали бордовые качающиеся стены тамбура. Она с большой надеждой глянула на выступившее солнце. В тот миг жизнь показалась такой непринуждённой: отобранную Тео радость вернуть легко, ни за кого замуж она не пойдёт — будет веселиться оставшийся в Хогвартсе год до упада. В голове заиграли трепетные спокойные клавиши: вот-вот, и она обретёт светлое, кипящее лёгкостью счастье. — Как ты здесь оказалась? — Неожиданно силуэт грозной Грейнджер возник перед ней. На ней форма и значок старосты. Точно! Судьба дала шанс начать всё заново! Вот только когда Астория открыла рот, сорвались оттуда не те слова, а слова о какой-то старой, некрасивой, приснившейся в страшном сне жизни. — Прошу, Грейнджер! Это не она — это кто-то вселился в неё! Почему Астория крепко хватает опешившую Гермиону за ладонь? — Прошу, сбереги мою Юну! Только ты можешь о ней позаботиться! — Юну? — ничего не понимает та. — А, Юну! — лицо её сияет и тут же укрывается грустью. — Немного мне осталось, Грейнджер… — Я знаю, Тори, знаю, — глаза её понимающе наливаются слезами. Они долго-долго говорят о Малфое, Юне и Максе. Но таким ангельски-наивным тоном, словно обсуждают какую-то нелепицу вроде квиддичной команды, сливочного пива или нового номера «Спеллы». А поезд всё идёт-идёт, стуча о рельсы набатом. А они всё говорят и говорят о Драко и Юне. Астория всё просит и просит до бесконечности уберечь их, причём неясно от чего. И куда бы их разговор ни привёл — продолжает просить, чуть ли не умолять: «Береги, береги мою дочь, не обижай её». И Грейнджер улыбается ей, смущённо ломая губы. Будто пытается откреститься от обещаний. Но сердце подсказывает Астории: нет, Грейнджер — прекрасный и хороший человечек. Она — друг, который никогда не предаст. Гермиона исполнит собственное обещание, в этом нет сомнений. Она ведь честная, она — настоящая. Кажется, поезд будет ехать до Хогвартса целую вечность. Но пока они говорят так искренне, так мирно, так откровенно, Астория уверена — им нечего делить.

***

4 декабря, Малфой-мэнор

— …натворила, дура! — Она открыла глаза и увидела злую гримасу сожжённого лица. Словно из лучшего мира телепортировалась назад в страшный сон. Толчок. И тонкая мелодия раскрытой шкатулки, раскрытой на полу. Она вскочила с кровати. — Ты… заключила ритуал? — истерил Драко, продолжая трясти её за плечи, словно куклу, набитую ватой. — С кем?! С кем?! И на что?! Его злость обхватывала невидимой хваткой, душила, заставляла глотать воздух, сипеть. Драко орал на неё не своим голосом — вечно равнодушное лицо теперь исказилось маской страшного гнева. Тогда Астория решила спокойно взять над ним верх и с небывалой гордостью ответила: — С Розалиндой! Он плюнул. Вскочил с постели, отвернулся, принялся мерить комнату шагами. — Поверить не могу! Как ты смела? На что ты только надеялась?! — На себя надеялась, — истошно просипела Тори, — что смогу спасти свою девочку… — а затем горько усмехнулась, взявшись за палочку, чтобы уменьшить сумку. — Тебе же нет дела до меня… только Грейнджер, только твои больные… — Ошибаешься, — вдруг сказал он необычайно спокойно. — Я искал. Всё это время искал, как спасти тебя. Не спал ночами, перерыл всю центральную библиотеку… я, — Драко нервно запустил пятерню в волосы. — Это хорошо, что ты пришёл, — трансфигурировав сумочку, Астория поднялась с кровати. — Потому что я ухожу. Пожалуйста, не препя… Она осеклась. Драко повернулся на её голос. По ногам скатывались рубиновые струйки. А она, не замечая пронзающей боли, смотрела на него уверенно, страшно, смело, будто он преграждал ей путь, а она готова была идти наперекор. То ли миг, то ли целая пропасть легла между этим моментом и тем, что она рухнула на пол. — Тинки, — взревел он, подбегая к Астории, — неси, неси всё живее! Сила его снесла весь хлам, что был разбросан по постели. В миг тот Драко будто бы потерял слух и делал всё на каком-то запрограммированном автомате: задирал платье, левитировал таз, отжимал тряпки. — Она не умрёт, — улыбалась Тори уголком рта. А сама тряслась всем существом, обливаясь потом. — Юна будет жить. Не хотел Драко принимать эту мысль: злую, шокирующую, страшную. Сила, зиждущаяся на кончиках пальцев, жёлтыми снопами прогулялась по низу живота. — Ты тоже будешь жить, — стискивая зубы, процедил он. Словно всё внутреннее его бессилие перед происходящим обращалось в нём невиданной могущественной магией. — Ты, — выделял Драко слова, — будешь жить. — Разве… разве не хотел ты моей смерти? — смех её нарастал. Жуткий, страшный. — Я не намерена, не намерена, слышишь, больше мешать… соединенью двух сердец! Помнишь Шекспира? Ты ведь так много читал его! Он бросил колдовать и обхватил лицо её в ладони. — Астория, я мог, я мог снять это проклятие, — он говорил, а на душе у Тори ещё больше скреблось, — и, если я так отвратителен тебе… мы бы развелись, в конце концов, не мучились… Скупая одинокая слеза скатилась с её щеки. Никогда так долго они не вглядывались друг в друга в тщетных попытках обнаружить хоть толику общего, того, что объединяло их. Даже ребёнок их не может связать — Юна не его. Нет, нету между ними ничего общего уж точно. Из-за Грейнджер никогда и ничего не родилось между ними. Прежде чем Асторию пронзили мучительные родовые схватки, она произнесла, захлёбываясь слезами: — Больше никогда вам не помешаю, ведь меня не станет…

***

Юна родилась недоношенной, слабой и синей как селезень. Астория подержала свою дочь на руках лишь минуту. И тут же Драко отнял девочку, отдал её Тинки, которая бросила все силы эльфийской магии на поддержание жизни ребёнка. Драко в свою очередь не сдавался: весь сильнейший поток целительного волшебства, той самой силы Мерлина, был пущен на Асторию. Зарёванная Тори, откинувшись на подушки, ждала свою последнюю минуту. Не таким она представляла конец жизни. Долгие месяцы в голове рисовала мелодраматичную, как в магловских сериалах, картинку: Макс Бернхард держит за руку, между ними кричащая Юна, и она навеки прощается с ними, завещая ему стать самым любящим отцом. Макс. Макс. Макс. — Пусть Гермиона не смеет обижать её, — вырвалось вдруг. Драко беззвучно плакал. Наверное, сознавал — сколько бы ни пытался, контракт с Розалиндой не может иметь обратной силы. — Что ты такое говоришь, — еле пошевелил губами. — Ты выжив… Не сцены из недолгой жизни пронеслись перед глазами за ту секунду, а мысль о единственном человеке, что дал Тори любовь, а Юне — жизнь. Макс. Он уже проснулся в постели один и не может найти её. А может, стоило признаться? Астория всю жизнь боялась смотреть правде в глаза. Наверное, не хватало честности признавать многие очевидные вещи, до последнего делая вид, что их не существует. Например, любовь Малфоя к Гермионе, которая была столь настоящей, что у неё к Максу. Будь правда во главе угла, не лежала бы Астория сейчас на смертном одре, а была бы свободной, счастливой, любимой; не в змеином мэноре, а в прекрасном, ничуть не отвратительном магловском Лондоне. Как ни старайся, жизнь назад не отыграешь, не перепишешь измаранный чернилами пергамент. Может, сейчас, на смертном одре, стоит раскрыть самую важную тайну, чтобы жизнь её дочери началась с правды. — Драко, Юна не… Провал. Она видит, как Виктория падает в руки Драко Малфоя. Как он стегает её по щекам, дышит в губы, трёт у сердца. Как снова призывает красивый жёлтый шар, распускающийся цветком. Но мощь его не может противостоять проклятым чарам. Драко оглушительно кричит, так, что слышно в каждом углу мэнора, и от протяжного эха малфоевской боли никуда не спрячешься. — У тебя есть время до конца дня, — бесцветный голос Розалинды в голове. Она оглядела свои руки: они стали прозрачно-белоснежными. В миг, когда Астория уплывала по воздуху из мэнора, она взглянула на Нарциссу. Миссис Малфой стояла у дверей, слушая неразрывный крик сына. То ли вышколенное самообладание, то ли блэковское врождённое спокойствие, которым можно резать надвое, не давало ей даже всхлипнуть в унисон ему. Она глотала слёзы, дёргая головой, как игрушка-болванчик, что висела у зеркала в бусе Стива, на котором группа Макса разъезжала по пригородам Лондона. Покидая мэнор навсегда, Тори думала: как же горько Нарциссе понимать — она и только она загубила судьбу сына, запутав всю семью во лжи и себялюбии.

***

Пейджер Астории звякал на дне трансфигурировавшейся сумки. Ему оставалось немного до разрядки. А позже его выкинут, как странную магловскую штуку — бесполезный сундучок, от которого нет ключей. 10:33 a.m. «Готовишь сюрприз, Тори? Так плохо просыпаться, когда тебя нет рядом!» 01:12 p.m. «Лаадно. Раскусила? Ждёшь меня уже в новой квартире?» 02:30 p.m. «Подсказываю адрес. Рэдхилл стрит, 9. Квартира 15». 03:30 p.m. «Приготовил ужин». 03:35 p.m. «Слышал, в Харродсе куча народа. Хотя ещё рано закупаться к Рождеству. Детка, не трать деньги. Жду твоего возвращения… вашего с Юной». 03:36 p.m. «Не забудь, в шесть нас играют на BBC. Это сюрприз, Тори! Так хочу увидеть, как ты слушаешь эту песню!» Окна в их новой квартире на Редхилл стрит были широко распахнуты, несмотря на зимнюю морось. Здесь было просторно, уж точно не так, как под крышей: высокие потолки, много свободного пространства, отдельная комнатка для Юны с новенькой сосновой кроваткой. Макс Бернхард сидел за подержанным роялем: за него он отдал треть своего гонорара. Как-то она обмолвилась, что любит играть на рояле. Что другие инструменты по звучанию не чета ему. Макс играл поначалу переполненный энтузиазма. Но с каждым пройденным часом его желание иссякало. Сбоку от клавиатуры лежал раскрытый тёмно-синий бархатный футляр, в котором поблёскивало кольцо. Он как дурак оделся в тесный костюм с иголочки. Знал: она не признаётся, что из интеллигентов. Понимал: ей безумно понравится и рояль, и костюм, и кольцо, и его дебют на радио. Улыбался, понимая, что Тори любила его по-настоящему, бедного мечтателя с дырявыми джинсами и горящими глазами. Поэтому и продолжал её ждать, зная, придёт. Может, случилось что? К шести настроение музицировать на рояле улетучилось окончательно, захотелось напиться виски. Не позволял — всё ждал, понимал, наверняка что-то её действительно задержало. Злой голос шептал: не придёт, не придёт. Мог ли Макс знать, что в тот самый миг, когда душу рвут сомнения, она стоит за его спиной бестелесным призраком, не сводит взгляда? Шесть вечера. «Тысячу лет» — мелодия и голос Макса для Астории самые чудесные на земле. И слова. Слова, как клятва, как вечное признание в любви. Как жаль, что не чувствует он её тепла, присутствия, отзывчивости. «Да, вероятно, этот хит будет иметь оглушительный успех!» — твердили дикторы. Пейджер Макса едва ли не разрывался от звенящих поздравлений, приходящих один за другим, — в числе написавших, конечно, Гермиона Грейнджер. Астория не знала об этом, Макс — не хотел брать пейджер в руки. В кромешной спускающейся тьме он склонился над роялем и, как продавший душу чёрный маг, устало продолжил наигрывать грустную, рвущую душу мелодию, даже не представляя, что бесплотное тело обнимает его сзади, трётся подбородком о волосы. В какой-то момент он поймал себя на мысли — холодно, надо закрыть распахнутые окна, не лето в конце концов. Накрывший спину озноб показался простым ветром. Откупоривая бутылку виски, он думал: почему, когда был нищим — так явно ощущал счастье, любовь и свободу? Вот она, желаемая годами слава и праздник, пришедший на его улицу. Но счастья нет. Нет любви. Ничего больше нет. Потому что Макс Бернхард знал: Виктория не придёт.

***

5 декабря 2001, Малфой-мэнор

— Изжили они девочку, ох, как больно! — Алиса утирала слёзы платком, хватаясь за сердце. Многочисленные родственники Малфоев сидели в гостиной. Над ними на подиуме грозно возвышался раскрытый гроб, купающийся в цветочных венках. Лилово-фиолетовый левкой был к лицу ей — такой белой, с прямыми чёрными волосами, в подвенечном платье. — Никто её не изживал, — зло полушептала Марго выученную мантру, — она умерла при родах, не выдержала бремени. — О мёртвых либо никак, либо хорошо, — Феликс украдкой отхлебнул огневиски из фляги и тут же спрятал её за пазуху. — И вообще, — причмокнул, — она вроде была проклята. На роду висел «Венец омотации». — Хватит болтать! — подала голос Шарлотта, сидящая позади троицы. — Развели здесь сплетни! Несчастная девочка! Грейс, её дочь, взвыла, всхлипывая в кружевной платок. — Поговорим об отвлечённом, — паясничал Феликс, — не на тему покойной и скорби. Кажется, Драко похудел. — Заткнись, пожалуйста, — не выдержала Алиса, пнув мужа локтем. — Не знаешь, что сказать умного — попридержи язык! — Гринграссы идут! — прошипела Марго. — Встаём! Все сидящие позади поднялись в знак приветствия семьи покойной. Естественно, встала и пятёрка родственников Драко. Алиса, находившаяся близко к идущим Гринграссам, бросилась выражать соболезнования Матильде — матери Астории. Но та, спрятавшись за чёрной вуалью, даже не повела взглядом. Дафна, идущая под руку с матерью, шикнула на них еле слышно. В абсолютном молчании они сели на противоположном ряду, где их ждал глава семейства и вечно растерянный Джаред Макмиллан. — Дело дрянь! — прошептал Феликс. — Что-то случится… В зале появилась затянутая в корсеты Нарцисса, держащая спину идеально прямо. Её чёрное платье прекрасно гармонировало с пепельно-серой жилеткой Люциуса. Красота и грация обоих могла показаться, на первый взгляд, оскорблением, и позже, естественно, этот дуализм аукнется им. Поздоровавшись кивком с Гринграссами, они опустились позади них. Бросались, ох как бросались в глаза холодность и отсутствие попытки выразить скорбь. Уж кому не нужно было притворяться, так это Драко. Он шёл, шатаясь, заблудшим призраком с абсолютно пустыми глазами. На нём не было красивого щегольского фрака или костюма. В мятом чёрном худи и джинсах, которые, казалось, он не снимал с рокового часа смерти жены, он подошёл к трибуне. Лицо униженно опущено вниз, руки дрожа нащупывали деревянные рамки, чтобы удержаться, не упасть. Наконец, спустя долгое молчание, он начал: — Я… Протяжный всхлип раздался откуда-то снизу вперемешку с надрывным воплем. — Да не ври ты, кусок говна, — закричала Дафна. — Ты и твоя семейка виноваты в её смерти. — И обернулась к присутствующим десяткам человек. — Расскажи лучше, как вы унижали мою сестру! Расскажи, как ты бил её, как брал силой, когда хотелось! — она тараторила, боясь, что кто-то отважится перебить. — И тогда все не будут причитать, почему эта девочка умерла такой юной… — Замолчи, — как гусыня шикнула Нарцисса. — О, лучше бы вы помолчали, — обернулась Матильда. Каждое следующее слово она выревела: — вы так обещали беречь мою дочь, что свели её в гроб? — Она шлялась драккл пойми где с вашей Дафной, — железным голосом отчеканил Люциус. — Да как вы смеете говорить такое у тела моей дочери… — вмешался отец Астории, готовый ударить Люциуса по каменной физиономии. Один Драко стоял отрешённым, едва не падающим. К нему тихонько подошла Марго и учтиво отвела под руку в сторону. Он уже не слышал громких разборок — в воспалённом мозгу стучало одно слово: «Виноват». — Я вас всех ненавижу, всех! — истошно кричала Дафна. В тумане Драко провёл оставшуюся часть похоронной процессии. Он различал происходящее по тому, с какой частотой Марго дёргала его за рукав, утягивая за собой. Страшно было идти за гробом, держа в голове одну мысль: в смерти Астории виноват он и лишь он. Драко годами толкал её в сторону могилы. Всеми правдами и неправдами Малфои губили, изживали бедную Тори. А ведь он понимал, пытался остановиться, но всё время не складывалось. Каждая попытка найти с ней контакт обращалась прахом, откидывала его назад, к началу замкнутого круга. Когда гроб засыпали, он стоял перед вырытой могилой на коленях. Он не верил. Не верил до сих пор, что Астория мертва, что в очередной раз не отыграет назад. Земля высыпалась из его рук тонкой струйкой, словно песок. Что Драко знал о ней? Они годами были женаты, но оставались друг для друга запертыми. Неужели ничего? Драко принялся перебирать воспоминания в гудящей голове. Рояль. Всего лишь раз играли в четыре руки. В тот день перед кончиной Скорпи она пожаловалась, что Нарцисса не даст ей разбить сад. Когда гроб с её телом укрыл чернозём, Драко выхватил палочку из кобуры, занёс над собой и выстрелил сияющим шаром в небо. Рыдая, снова склонился над мокрыми комьями грязи, коснулся почвы кончиком палочки. Сверкающее зёрнышко легло в почву. В миг из маленького семени разбился дивный сад: ковёр из фиолетового левкоя и россыпи синих фиалок подсвечивался таинственным жёлтым светом, на который слетелись мигающие светлячки. Среди унылой промозглой зимы здесь цвела настоящая весна. Да, не было теперь на свете той тихой девушки по имени Тори, что унесла с собой в могилу большую тайну. Осталось лишь её тело, что, слежавшись с землёй, вкупе с сильной магией Драко, даст подпитку прекрасному сияющему саду. На глазах изумлённых людей над надгробием Астории вырастала стройная вишня, на её ветвях набухали почки, распускались белые цветки. Вот они уже осыпали грязь россыпью мелких лепестков. Правда, в миг всеобщего восхищения краски потеряли существование для Драко. Он не видел оттенков прекрасной весны, созданной им сиюминутно. Малфой падал; голова гудела, словно пулей прострелили висок. С губ обеспокоенной Марго тревожно летело его имя. Темнело: сознание путалось мыслями о том, что устели он хоть садами все свои владения — грех ему не искупить. И не достоин он ничьей любви, а жить, собственно говоря, больше незачем.

***

В какую-нибудь будущую ночь ты вновь придёшь усталая, худая, и я увижу сына или дочь, ещё никак не названных, — тогда я не дернусь к выключателю и прочь руки не протяну уже, не вправе оставить вас в том царствии теней, безмолвных, перед изгородью дней, впадающих в зависимость от яви, с моей недосягаемостью в ней.

И. Бродский, Любовь

Когда никому не отпираешь дверь, учишься различать приходящих по стуку. Робко стучащей Тинки войти разрешалось. Смело стучащей матери — нет. Впрочем, сил выгонять из покоев скоро не стало. Драко просто лежал, расхристанный, не шевелясь. Смотрел лишь в потолок то темнеющий по пришествию ночи, то светлеющий по восхождению солнца. Эльфийка рыдала перед ним белугой. До спутанного сознания доносились лишь отрывки: «Как же так, хозяин? Вы не подпускаете мать к маленькой миссис Малфой!» «Как же так, хозяин? Вы совсем не встаёте!» «Бедный, бедный мой Драко! На вас напала такая сильная печаль! И Тинки бессильна!» А он даже двигался, взгляд перебегал с потолка на камин. Драко не помнил, как и что ел, — лишь тревожно спал, вскакивая каждый час. Дни и ночи слились в бесконечный неразличимый отрезок, оставив радость на отшибе другой, прошлой жизни. Если бы вдруг сейчас появился Тобиас, напомнив о работе, да даже о Гермионе, о спасении людей, то Драко бы зло прыснул и, отвернувшись, сказал: «Спасти их всех? А меня кто-нибудь хочет спасти?» Каждый день Драко думал о Гермионе, о снятии с Астории проклятия, о тяжелобольных в Мунго. Но никогда никто не думал о нём. О том, что ему тоже больно, тяжело и страшно.

***

Холодной ночью он проснулся в поту. Страшный сон: чёрная когтистая лапа тянется до колыбели Юны и крадёт младенца. И он ловит себя на мысли — ни разу не видел дочь с того момента, как передал малышку Тинки. Забыв о сне и о накрывшей тело печали, Драко мчался в покои, что располагались по соседству. Громко хлопнул дверью, не вспомнив о хрупком младенческом сне. Призвал Lumos — в огромных комнатах светлячком загорелись десятки торшеров. Девочка не спала, не шелохнувшись лежала в колыбели, уставив кукольные глаза в потолок. Пронзила мысль: сколько месяцев она плакала — неслышимая никем, покинутая в одиночестве. Тинки носилась как оголтелая с самим Драко, словно тот сам был маленьким ребёнком. Хотя нет, не могла эльфийка бросить Юну. Драко часто держал новорождённых в Мунго — бывало, когда был совсем аврал, помогал принимать роды. Но сейчас что-то в нём сжалось от страха. Свет уж очень плохо падал на девочку, но не хотелось ему искать своих черт в её лице. Была какая-то причина, по которой он так боялся взять в руки хрупкого младенца. Протяжно выдохнув, он развернулся, чтобы уйти — и тогда чёрно-белую комнату разразил сдавленный вопль. Драко тут же обернулся к колыбели и не поверил увиденному. Девочка, спелёнатая в многослойную ткань, истошно кричащая… сияла. Словно тёмную безлунную глухую ночь озарило солнце, обняв её тельце лучами. — Юна, доченька, — поспешил он к колыбели, взял кричащую девочку на руки и прижал к груди. Только он, Драко Малфой, остался самым близким человеком ей на белом свете. И как только он, съеденный печалью, мог забыть о собственной дочери — ангеле, спустившемся с неба? Убаюкивая её на руках, Драко подошёл к огромному панорамному окну — и узрел синее-синее небо в сияющих алмазами звёзд. Краски жизни постепенно возвращались. Среди пестрящих созвездий он разглядел рядом четыре — Драко, Астрею, Скорпиуса и Юнону. Хотя бы там, в звёздных вершинах, его семья была неразлучна.