Выбор

12 сентября 2003, Министерство магии

Все, кто сталкивался в тёмных вереницах коридоров Министерства с Гермионой Джин Трэверс, непременно, иногда теряясь, здоровались с ней. Она отвечала кратким вежливым кивком, ведь имени каждого здесь не упомнишь. В этом исполинском гудящем здании все, начиная от клерков и заканчивая заместителями министра, знали её в лицо и по имени. В свои двадцать четыре ей удалось стать самой молодой волшебницей судейской коллегии Визенгамота. Размашистая чёрная мантия с атласными вставками и характерным значком весов и Фемиды, стянутые в конский хвост волосы, плотные синяки от недосыпов, поджатые в напряжении губы с небольшим шрамиком внизу, а главное — суровое не по возрасту выражение лица Гермионы Джин. Она спешила на очередной суд над псами. И с той периодичностью, с которой проходили заседания, казалось, люстрация шестёрок Лорда будет продолжаться до бесконечности. Гудящий лифт уносил на нижние этажи. Даже наедине с собой Гермиона твердила мантру, пытаясь верить в неё: не бойся, не бойся, не бойся столкнуться лицом к лицу с этим грязным отрепьем. Да и право, сколько уже можно бояться? Она давно перестала считать заседания, а лица всех осужденных ею псов слились в одно. Что-то поджарое, болотное, облупившееся, как краска на картине Мунка. Обогнув один коридор за другим, она вдруг остановилась на полпути, перед массивными дверями. Зал вечности. С тоской и придыханием оглядела змеящиеся до потолка раздвижные элементы, замки, отлитые из золота и загадочно поблёскивающие в свете коридорных факелов. — Добрый день, миссис Трэверс! Она кивнула очередному незнакомцу. И горько прыснула. «Миссис Трэверс». Скоро четвёртый год, как колдографии с обворожительно злодейским оскалом муженька заполонили столб каждой улочки в Магбритании. Ежедневно она усиленно делала вид, что официальная связь никак её не беспокоит, не мешает жить. Но в глубине души Гермиона считала мерзкую фамилию Пожирателя клеймом, если не проклятием, жертвой которого ей не посчастливилось пасть. Зал вечности — единственное место, способное избавить её от Трэверса. Лишь сильнейшая магия могла оборвать смолисто-чёрную нить, сцепившую с Аланом сплавившимся железом. Волшебство Зала сильнее бракоразводного заседания в Визенгамоте. Но двери открывались лишь тем, чьё желание порвать магический брак было сильно и истинно. Не хватало только самого Алана, чтобы открыть их. На следы мистера Трэверса выходили самые умелые авроры из спецотрядов Фалариса. Безрезультатно. Гарри, знала она, сильно хлопочет над поисками Трэверса, постоянно требует отчёты, ходит на ковёр к Брутсверу. Неважно, что таким образом он пытается искупить вину перед ней за прошлое. Важно, что след коварной твари растворился в воздухе, и отследить его нереально — будто мистер Трэверс лишился магии вовсе. Разочарованно вздохнув, Гермиона отвернулась. Сколько не ходила мимо Зала, каждый раз останавливалась, чувствуя, как сердце замирает в бесконечной надежде, что день, когда они отворятся — настанет. И день наставал, но предвещал лишь очередной суд над Пожирателем. Горькие мысли улетучивались, как только она оказывалась на своём почётном месте в Визенгамоте. Она рвала его зубами, ногтями, проводя ночи за свитками. Синяки под глазами были слишком малой платой за цену мести. Гермиона верила: день, когда Трэверс предстанет перед ней за решёткой, близится. Она не будет внизу, за той жалкой трибуной, где дают показания: плакать, скулить, срывая голос, требовать развода. Она возвысится над Аланом, холодно и равнодушно смотря в голубые глаза, что так пленяли и околдовывали прежде. Не страшно, что время шло, а тот самый желанный день не наставал. Случись он лет через десять, Гермиона была уверена, она уже будет сидеть в самом центре зала, на месте главного судьи, и лично выносить приговор. Она-то приложит все усилия, просидит сотни, тысячи ночей без сна над бумажками, подмажется к кому надо, да хоть ботинки будет Брустверу лизать! Лишь бы сказать маняще-сладким голосом: «Алан Оскар Трэверс, именем Визенгамота вы приговорены к поцелую дементора и пожизненному заключению в Азкабане!» Но перед тем как вынести приговор, она обязательно позаботится, чтобы невыразимцы Гарри в подвалах Министерства сделали с Аланом то же самое, что и он с ней в преподавательской башне. Над ним поработают самые отъявленные отморозки. Ощущая всполохи леденящей мести, она по наитию потянулась к браслету на левой руке. Её талисман, место в сердце, которое навеки принадлежит Драко Люциусу Малфою. Казалось, даже через тысячи лет она продолжит любить и искать его. И, Мерлин знал, как в ней сошлись эти два волка: тот, что жаждет кровавой мести, и преданный, любящий, скулящий собакой. Запах гнили и звук плетущихся кандалов. Она брезгливо раскрыла папку с небрежно сложенными пергаментами, делом очередного пса. Запах. Запах. Запах. Раздери драккл! Она подняла глаза. Всколоченный, как воронье гнездо, вихор, подведённые чёрным карандашом веки, бесстыдно пожирающий взгляд. Гермиона, прижав ладонь ко рту, сглотнула, едва сдерживая рвотный позыв. В голове стучала забытая кличка лордовской шестёрки, пока главный судья зачитывал обвинение. Как его зовут? Она же встречалась с ним раньше! Кривая ухмылка на чумазом от пыли лице трескается осколками разбившегося зеркала. В считанную секунду вспоминается гарь лесных костров, аппарационный купол, разделяющий её от пса на несколько сантиметров, мёртвый холод леденящей ночи и гул трепыхающегося сердца. Скабиор. Перепугал её в ту ночь до смерти. По заготовленной, выученной назубок схеме она начала допрос, сохраняя лицо невозмутимым: — Вы, — произнесла она с презрением. «Вы» — уж чересчур высоко для урода. Выдала кисло-монотонно: — Признаёте предъявленные обвинения? Беззвучно смеялся, шевеля закованными в наручники запястьями. Держал долгую томительную паузу. Не хотелось ей сталкиваться взглядом с ним — не дорос. Гермиона выразительно подняла бровь, деловито щёлкая пальцами, подзывая в подмогу Прытко Пишущее. Она здесь хозяйка положения, и Скабиор не посмеет думать иначе. — Солнышко, — сально протянул он, — помню-помню, как учуял тебя в лесу… — Ваши припадки ностальгии здесь никому не интересны, — рявкнула Гермиона, сознавая, что связующее в Королевском лесу Дин поможет ей выпытать подробности, — если они не относятся к делу… — А ты повзрослела, — облизнулся он, — как жаль, что ты не попала ко мне в Малфой-мэноре. Лично бы попробовал тебя на вкус… В зале поднялся гул. Послышался стук молотка и рявкающее: «По делу». Гермиона скривилась так, словно он харкнул ей в лицо. — Вы подозреваетесь в более чем шестидесяти убийствах, из них пятнадцать — орденцы, более тридцати — маглы, десятки — полукровки. А ещё в разбое и изнасиловании, — она сощурила глаза, тон её упал до непримирительно едкого, — не говоря о том, что вы — оборотень, который никогда не стоял на учёте. Скабиор кивал и усмехался, всем видом демонстрировал: ставит её и Визенгамот ниже выгребной ямы. — Каюсь, насиловал, — обнажил он кривые гнилые зубы среди заросших кровавыми коростами губ. — Хотите расскажу подробности? До вашего муженька, конечно, далеко. Да как он смеет! Молоток главного судьи непримиримо стучал. Хотелось вырвать его и швырнуть в глумливую физиономию Скабиора. Но Гермиона — часть судебной коллегии. Должна сохранять невозмутимость… — …Почему мистеру Трэверсу можно бесчинствовать, а мне нет? — призывно зашевелил бровями. — Потому что Трэверс так старательно играл за «хороших»? Право, Гермиона, вам просто нравилось жёстче… Она проваливается в темноту покоев преподавательской башни. В ту злосчастную ночь, когда спину жгло от окурков, когда смерть была такой близкой, желанной. Забегала пальцами по вороту мантии. Ощупала браслет Драко, а под ним предательски занывший шрам. Глаза налились слезами. Из груди вырвался вопль: — Заткни свою грязную пасть! — Ответьте, — рыкнул он, перекрикивая возмущённый гул судебной коллегии и свидетелей, — ответьте, Гермиона Джин, почему меня судите вы — девка пожирателя? — Перерыв! — Резонирующий в ушах стук молотка. Перед тем как окончательно покинуть зал, она зафиксировала ползущий уголок губ Скабиора на изрезанном морщинами лице. И ощущение: там, в животе, глубоко-глубоко, сочным гнилым цветком распускается, раскручивается лепестками, тёмное и густое. То ли страх, то ли похоть.

***

— Не стоило поддаваться провокации. Заключила Сюзи Боунс, поправляя на носу круглые очки-капельки и наливая свободной рукой бьющий густым паром кипяток. Гермиона выхватила чашку со стола помощницы. Глотнула. Обожгла язык. Полтора года назад, когда она устроилась в Министерство, её посадили работать в паре со Сьюзен Боунс и Джастином Финч-Флетчли в юридический департамент. Очень быстро Гермиона обошла однокашников, став их начальником, а после — вошла в коллегию Визенгамота. Так, кабинет, в котором сидели трое, стал приёмной Гермионы Джин, а сама она заняла отдельное помещение рядом. Прежде работала с пуффендуйцами сплочённо, прерываясь на безвинные шутки. Отношения между ними стали почти дружескими. Но как только карьера Гермионы пошла в гору, она сразу же очертила границы, не забывая припоминать, кто начальник, а кто подчинённый. — Без тебя знаю, Сюзи. Пришлось снова напоминать об отведенном месте в иерархии. Уж с ней-то Гермиона не будет обсуждать выходку Скабиора и собственный провал перед присяжными и судебной коллегией. Хлопнула дверь. В приёмной появился взмыленный Джастин с картонным подносом и тремя стаканчиками кофе из Старбакса. — А я тут кофе принёс, — разочарованно протянул он, пытаясь перехватить её взгляд. Гермиона отлевитировала стаканчики из его рук. — И он не пропадёт, — с сарказмом произнесла, поддевая коленом дверь в свой кабинет. — Сегодня снова задержусь. Нужна тройная порция. Она исчезла, оставив недоумённых Джастина и Сьюзен в полном смятении. Заперев дверь, Гермиона судорожно глотнула горячий кофе, тщетно пытаясь разобраться, что за странные противоречивые чувства в ней разбудил Скабиор. Постыдившись тех сладко-гнилых ощущений вкупе с размытым образом Алана, застрявшим в голове, она отбросила бестолковые размышления и принялась за нескончаемые кипы бумаг.

***

16 августа 2001, Оксфорд

Солнце, рвущееся через приоткрытые жалюзи, поглощало отлитые белыми оттисками формулы на высокой доске. Мел неустанно стучал по гладкой доске; из-под пальцев Гермионы множились, рождались решения, казалось, возникавшие быстрее, чем лились мысли. Она волнующе шептала, изредка смахивая воротом шифоновой молочной рубахи покрытый испариной лоб. Но не останавливалась — боялась, что секундная заминка испортит всё. — Довольно. Спасибо! Широкая аудитория разнесла сказанное эхом. Но Гермиона продолжала писать, внушая себе — послышалось. Не может так быстро завершиться индивидуальный экзамен. — Заканчивайте, мисс Грейнджер. Нет. Не показалось. На выдохе Гермиона отбросила мел и развернулась к приёмной комиссии, сидящей на первом ряду аудитории. — Это всё. — В смысле «всё»? — не желала униматься она. — Вы не проходите, — из-под толстых стёкол очков строго глянула женщина. — В ваших решениях есть ошибки, спорные моменты. Попытайте шанс в следующем году… Гермиона застыла, разинув рот, но аудиторию покидать не собиралась. Что за несправедливость? Она месяцами занималась, засыпая на раскрытых учебниках! В совершенстве освоила высшую математику, физику, химию — продвинутые курсы магловской школы. Её родители готовы отдать все накопления на обучение, а она — продать малфоевские драгоценности, единственную память о любимом. А эти толстозадые профессора говорят ей: «Попытайте шанс в следующем году!» Возмутительно! — Укажите мне на эти спорные моменты, — Гермиона скрестила руки на груди. — Понимаете, — подал извиняющийся голос седой мужчина. — Вам не хватает много баллов из-за того, что вы не предоставили школьный аттестат… Понятно. Сраная магловская школа, в которую так не хотелось идти, заканчивать даже экстерном. — Всего доброго! — едко бросила она, цокая каблуками к выходу. Ноги её здесь не будет и в следующем году.

***

Узорчатые своды внутреннего двора Оксфорда так напоминали Хогвартс, ту часть прошлой жизни, которую она старательно хотела выкорчевать, вырвать из памяти. Студенты, развалившиеся на лужайках с учебниками, тетрадями, длинными проводами, тянущимися из круглых MP3-плееров, их силуэты нарочно мельтешили перед глазами. Судьба тыкала в лицо вылизанной картинкой из рекламы телевизора, крича буквально: ты не будешь принадлежать этому миру. А она так старалась догнать упущенное, думая, что штурм учебников поможет наверстать прожитые в магическом мире десять лет. Она обвела лужайку в поисках Криса Эванса. Тот с минуты на минуту выйдет из параллельного корпуса. Гермиона не сразу узнала их со спины — Бет, Мери и Эван терпеливо поджидали друга, волнующе расхаживая по гравийной дорожке. Но, кажется, позабыли о ней напрочь. Сцена немого кино пронеслась перед глазами: Крис выпорхнул из дверей, махая каким-то квиточком. На лице его читалась оглушительная радость; удержав её, он бросился в распахнутые объятия Бет. На их звонкие вопли отвлёкся кто-то из студентов, сидящих на лужайке, и тут же отвёл взгляд. Крис поступил. Стал частью большого и умного Оксфорда. А она нет. Суждено ей, вероятно, биться рыбой, выброшенной на берег моря, так и непонимающей — кто она и какому миру принадлежит. Ни одна из сильнейших таблеток, тех, что назначал ей психотерапевт, не могла заглушить эту отчаянную злость, рождающуюся сейчас в Гермионе. Зажав в кулаке подол длинной юбки, она понеслась в сторону железнодорожной станции, чтобы уехать скорее на ближайшем поезде в Лондон. Так и начался раскол в их компании.

***

12 сентября 2003

Гермиона запихнула в рот горсть таблеток. В дверь постучали три раза. Их шифр с Джастином. И всё же она поперхнулась от неожиданности. — Войдите, — сказала зло, отхлёбывая остывший кипяток из картонного стаканчика. Джастин бесцеремонно вошёл в кабинет и напряжённо навис над ней нелепой тенью. — Сядь, — выдохнула, улыбнулась, — как не родной. Нелепо ломая губы, он опустился на стул. Сказал точно вердикт заключил: — Достал нам два билета в мюзик-холл… — Ага, — Гермиона, спрятав глаза в бумаги, сделала вид, что усиленно работает. — Тебе неинтересно? — не скрывая разочарования, произнёс он. Она удержалась от желания закатить глаза. Как только Гермиона устроилась в Министерство, была у неё с Джастином пара пьяных неловких раз, во время которых она не испытала ничего, кроме скользкого желания скорее закончить. Да, Джастин, неинтересно. Она подняла глаза, столкнулась с искорками потухающей надежды и трусливо гуляющей массивной челюстью. Этот двухметровый лоб жался, мялся перед ней, как тогда, много лет назад, на Святочном балу. Сама Гермиона не понимала, зачем держит Джастина на крючке и зазря подпитывает в нём бестолковые чаяния. Может, мотивирует работать на износ ради своей блистательно восходящей министерской карьеры? Бывало, оставаясь с собой наедине, она сталкивалась с ужасно парадоксальной мыслью: нравилось, истошно нравилось мучить окружающих, подводить к черте, катать на американских горках. В те моменты Гермиона была противна самой себе. И, конечно, винила во всём Алана, взрастившего в ней сие горькое зерно. С другой стороны, не вышло нормальной жизни, так почему не попробовать завоевать первенство на другом пьедестале — власти: à la guerre comme à la guerre, как говорится. Если она хочет быть королевой, другие должны стать пешками. — Джастин, я так устала, — промурлыкала она и, катнув своё гигантское кресло в его сторону, повернулась. Поддевая носком, сняла туфли на каблуках, прогнулась в спине, бесцеремонно закинула ступни на дрожащие колени Джастина. — Помассируй ножки, пожалуйста, — большим пальцем ноги провела по складкам, выступающим на брюках, которые явно были ему на размер больше. Он покорно принялся мять ступню, изредка потрескивая суставами её больших пальцев. — Как хорошо, — протянула она, откинувшись на податливую спинку кресла. Наконец, Гермиона позволила себе расслабиться, насладиться той толикой власти, что сосредоточилась в её руках. А ещё её личный ритуал — гладить окантовку любимого браслета. — Ты же знаешь, я могу… — Гермиона смерила его взглядом. Джастин перехватил его, но договорил, довольный собой: — Могу принести тебе больше удовольствия. — Больше удовольствия, — усмехнулась Гермиона, — ты принесёшь, если разгребёшь всю стопку с ходатайствами. Поверь, это будет круче оргазма. — Останусь до ночи, — словно подписал себе приговор, произнёс он. — Я не сомневалась в тебе, милый, — она выгнулась ему навстречу, потрепала по щеке, издевательски, как нерадивого ребёнка. — Я рапортую перед Кингсли, чтобы тебе выписали хорошую премию и ты купил себе новые брюки. Пока Джастин старательно массировал пятки, Гермиона мечтательно прикрыла глаза, снова и снова прокручивая в голове мысли, так приятно умасливавшие разум: все кругом — пешки, ей суждено стать королевой. Иначе для чего она выжила тем декабрьским утром?

***

16 августа 2001 года

Трясущаяся электричка несла в Лондон. Спешить, правда, некуда. В голове чистый лист, она вернулась к изначальной точке. А что делать дальше — ума не приложит. Прикорнула на момент, прижимаясь щекой к вибрирующему стеклу. Резкий стук колёс о рельсы — она подскочила, выскакивая из неглубокого сна. И без того вздрагивала каждые пять минут, с ужасом приходя в сознание, понимая: дома встретят грустные лица родителей. Том и Кэрол так ждали хорошей новости об успешной сдаче экзаменов; им в голову не могла прийти мысль, что их умнейшая дочь, упорно штудирующая учебники месяцами, не поступит в Оксфорд. Вероятно, произошедшее через минуту можно было назвать судьбой. И провалившая экзамен по матанализу Гермиона считала это роком, а не теорией хаоса. Ибо как можно просчитать вероятность встречи с Гарри Поттером, возвращавшимся с задания тем же поездом? Да ещё решившего воспользоваться не аппарацией, а транспортом. Первую минуту, когда их взгляды случайно пересеклись, они не могли оторваться друг от друга, теряясь в странной неловкости, накрывшей обоих. Он подошёл первый. Рядом было свободно, и, не видя препятствий, Гарри присел, тут же обнял. Понимая, что говорить им придётся долго, пятнадцати минут до прибытия поезда, чтобы объясниться за прошедшие годы, не хватит, условились выйти со станции Кингс-кросс. Затем найти ближайшее тихое кафе, сесть за свободный столик и потратить столько времени на разговор, сколько потребуется. И самое сложное — говорить честно. Настолько откровенно, насколько было возможным для лучших друзей, не говоривших более трёх лет.

***

— Как ты? Такой простой вопрос. Как сложно дать честный ответ. Гермиона сжала пальцами фарфор кружки, пытаясь набраться тепла от полуостывшего кофе. — Давай ты первый. — Джинни дома, я в аврорате. Джеймс растёт. Рон… готовится к свадьбе с Падмой. В середине сентября будет, — дёрнул Гарри уголками губ, завороженно уставившись в чашку. Гермиона вмиг ощутила себя лишней, хотя здесь были только она и Гарри. Но она так и осталась неудобной девочкой на краешке фотографии, что отогнули назад или вовсе оторвали. — Как у тебя, в сентябре, — волнующе сглотнула она, вспоминая те роковые события, с которых в её жизни всё закрутилось. — Если хочешь, можешь прийти на годовщину. Предложил из вежливости. Наверное. — Гарри, будем честны, — прокашлялась она, не в силах сделать и глотка капучино, — твои съедят меня. — Они всё знают. Поплохело. Пространство закружилось каруселью. Гарри, зачем так прямо? Она глубоко вдохнула, заплакала. Но смогла контролировать себя, держалась стойко, достойно, тут же унимая катящиеся слёзы. — Как же… Рон не поверил. Гарри, сидящий рядом, накрыл плечо рукой, похлопал по-товарищески, вздохнул: — Я всё знал. Мы всё видели с Джин. Прости нас. Мы трусы. Он нырнул пальцами под пенсне, напряжённо потёр прикрытые веки. После услышанного Гермиона имела полное право встать, развернуться, уйти и сделать так, чтобы никогда не пересекаться с Гарри Поттером. Но лишь замерла, переваривая услышанное. Через минуту, отхлебнув мерзко холодный кофе, выдала следующее, не сводя взгляда с мелькающих за витриной машин: — Наверно, у тебя… вас была причина молчать. Гарри опустил руки — она узрела красные, налитые слезами веки. Он затрясся: — Мне так стыдно. Мы все виноваты перед тобой: я, Джин, Рон. Джордж… хоть он и в могиле. Я ненавижу его, Гермиона. Как же я его ненавижу. Но больше себя. Я… мы… не понимали, как поступить. Он просто… его, — он прокашлялся, — мы думали определить его в Мунго… Молли не знает. — Гарри, — Гермиона накрыла его ладонь рукой, — это случилось. А потом… много всего. Дело прошлое, — сказала она выразительно, будто старалась уговорить себя же, — прошлое. И они обнялись. Как старые друзья. С минуту застыли в таком положении, раскачивались из стороны в сторону, как ходики часов. — Ты ведь простишь нас? Простишь Рона? — спросил Гарри, когда они наконец расцепили объятия. — Я давно не держу зла ни на кого, кроме… Трэверса. Кстати, не знаешь, что с ним? Гарри вытер губы салфеткой, постучал нервно пальцами по крышке стола. — Он в розыске, — отчеканил, выпрямив спину. — Подозревается в превышении полномочий — убийстве одного из заключённых под стражей Пожирателей. Уже как два года не можем найти его. — Я бы хотела, — она выдохнула, — как бы я хотела услышать, что он мёртв. Лучше бы в могиле лежал он, а не Джордж… Полтора года я верила, надеялась, что Алан уже мёртв. — Мы прикладываем все усилия, поверь. Я лично веду розыск. Что касается тебя — ты под надзором Министерства. Если он приблизится к тебе, отряд авроров накроет его. — Приятно слышать, — горько улыбнулась Гермиона, — Министерство не забывает обо мне. Ладно, к чёрту Алана. Как дела в Министерстве? Кингсли ещё министр? — О да, Бруствер отлично справляется. Это прям его пост. Правда. — Ни минуты не сомневалась. И сейчас понимала — следовало спросить о Драко. Вот, позади остались сантименты, бесполезные расспросы, чтобы соблюсти рамки приличий. Наконец, следовало приступить к самому сокровенному. — А как… как дела у Малфоя? Что слышно о нём? — Малфой. Он молодец. Врач в Мунго. Отлично справляется. Много работает. Даже Джеймса спас от ветрянки. К нему с дальних уголков Англии едут. Именно к нему. У него там какие-то способности феноменальные. — Не ожидала от него, — старалась отвести разговор в совершенно другую сторону, — вот уж от кого, а от Драко… Малфоя. Что станет целителем, этот заносчивый… — Ох, Гермиона, — Гарри грустно улыбнулся, дав понять, что всё прекрасно понимает. — Не юли ты… После смерти сына он зарылся в работе и семье. — Вот уж странно, — горько прыснула Гермиона, — тянетесь друг к другу, всё тянетесь и тянетесь. А вас всё разводят, мешают, карты путают. — Она вдохнула, едва ли сдерживая накатившие слёзы. — Но каким-то образом вы всё равно не можете существовать друг без друга. Там, в мыслях, он всегда со мной, рядом. Я чувствую, — она прикрыла глаза, путано объясняясь, — он, знаешь ли, сам меня отверг, но там… душой, я знаю, это не так. — Не всегда мы поступаем как хотим, — понимающе, но слегка отрывисто протянул Гарри, утешающе обнимая её за плечо. — У меня есть предложение… Пошли ко мне в гости? Пропустим по стопке огневиски, расскажешь, что делала в оксфордском поезде… — Давай, — она тут же просияла, утирая щёки ребром ладони. — Наверное, лет сто не аппарировала!

***

— У тебя были такие жуткие тапочки, с гигантскими собачьими пастями! — Джинни скрестила ладони, демонстрируя лающий жест. А Гарри и Гермиона, не сдерживаясь, гоготали. — Я ещё боялась в первую ночь спать, пряталась в туалете. Трое сидели у потрёскивающего камина в гостиной Поттеров. Перевалило за полночь. Они бесконечно обсуждали прошлое. И воспоминания не желали заканчиваться — постоянно в памяти возникали новые эпизоды, которые непременно хотелось озвучить. Иногда они обсуждали одно и то же несколько раз. И, ловя себя на мысли об этом, всё же продолжали смаковать те же самые эпизоды, над которыми так звонко смеялись полчаса назад. А на фоне играло Волшебное радио. И, захлёбываясь собственным смехом, не слышали они, как голос Дина Томаса объявлял о начале страшной войны где-то на другом континенте, в далёкой неслышимой ими стране Клоум. Только вот сражаться там не за что: вся площадь — бесплодные сухие пески, рассыпчатые дюны. Правил Клоумом старый магловский король, росчерком пера решивший истребить всех волшебников в своём государстве. Позже, конечно, о войне в Клоуме они узнают и услышат много. А пока ничего не подозревающая троица расплёскивала огневиски, смакуя истории о поисках крестражей. И вдруг в разгар веселья Гарри спросил, не желает ли Гермиона вернуться в Министерство? Как раз в юридическом департаменте есть тёплое местечко в кабинете с двумя приветливыми пуффендуйцами. Она не стала ни отказываться, ни соглашаться, а лишь пообещала взять время на обдумывание.

***

Мне снилось, будто кто-то сказал, что я

Не увижу тебя никогда. И случилось

Что-то, есть способ помочь,

Но никто не знает, что надо делать точно.

Alai Oli, Журавлики

12 сентября 2003

За окном чернел вечер, когда она пришла в сознание, судорожно оторвав голову от кипы бумаг. Протёрла глаза. Решила, что с неё хватит работы на сегодня. И пускай в ночь с пятницы на субботу в планах посиделки у Поттеров не стояли, отчего-то нестерпимо захотелось домой. Оправив юбку и накинув ремешок сумки на плечо, она подошла к двери, открыла, щёлкнула, заперла. Сюзи уже давно не было на рабочем месте, а Джастин так же, как и она, уснул за столом, да ещё и в огромных наушниках, из которых доносилось приглушённое техно. Не задержав на нём взгляда, Гермиона равнодушно двинулась прочь. Все эти годы она продолжала жить у родителей. Каждое утро аппарировала в Министерство через камин, а когда становилось невмоготу жить на работе — добиралась на метро. На её возвращение в магический мир Том и Кэрол среагировали равнодушно. Хотя она была уверена: не нравится им её выбор, но поделать ничего не могут. Гермиона принимала их недовольства, осознавая, виной всему не столь магия, сколько ассоциации с Трэверсом, принёсшие её семье столько горя. Часто по вечерам, оставаясь наедине с собой, она думала о Драко. Её возвращение в Магбританию совпало со смертью Астории. Тогда у Гермионы не было и мысли о попытке связаться, мол, неловко это — явиться сейчас, пытаться утешить. Время неминуемо летело. И как-то она поймала себя на мысли, что стоит прийти к нему в Мунго, поговорить прямо. Упёртая по натуре Грейнджер аппарировала в больницу в обеденный перерыв. Каково было удивление, когда все твердили, что Малфоя не видели на работе уже несколько месяцев. Сговорились будто. Попытки найти Драко привели её к грубоватому колдомедику по имени Тоби. Тот откровенно молча пялился на неё, пока она объясняла, зачем ей нужна встреча с Малфоем. После ответил, что ничего не знает и Драко больше не работает у них со смерти Астории. Она хлопала дверями с пронзающим ощущением, что знает, этот сукин сын Тоби всё знает. Но отчего-то упорно молчит. Конечно, пыталась подключить и Гарри с его возможностями в аврорате. В поттеровской гостиной, в те моменты, когда Рон выходил покурить или послать Патронус Падме, Гермиона убито смотрела на друга, задавая лишь один вопрос: «Ну как?» Тот отвечал: «Делаю что могу». Но вскоре стал пожимать плечами, судорожно поправлять пенсне: — Нет его в фамильном поместье, дочь его с Нарциссой и Люциусом, а где он сам… Не знаю. Строго засекречено. Невыразимцы не разглашают информацию. Состояние двойственности мучило и терзало. Особенно когда возвращалась домой в подземке, устало прижимаясь головой к поручню. Почему исчез? Куда? И отчего не пытался связаться с ней? Она полагала: раз Астория умерла, значит, нет между ними препятствий. И тут же осекалась, бичевала себя: кто она такая, чтобы расставлять приоритеты за него? Вдруг между ними родилась любовь такая, что, потеряй её, хочешь сгинуть следом навеки? Одно Гермиона знала точно — любит верно и неизменно. Сколько ни пыталась вырвать эти чувства, они снова прорастали в сердце ещё глубже, ещё пуще окутывали Дьявольскими силками. Она перестала сопротивляться. И продолжала мечтать. Этим летом ей в руки попался глупый журнальчик. Чтобы скоротать время в пути до дома, она раскрыла и принялась читать простецкие житейские советы: как нравиться парням, десять мест в Лондоне для свиданий на природе и… легенда о тысячи журавликах. Сложишь целую тысячу, и желание твоё исполнится. Правда, та японская девочка, что свернула их, не излечилась от смертельной болезни и скоропостижно скончалась. В тот миг с Гермионой произошло необъяснимое. Вернувшись домой, она принялась вырывать листы из исписанных тетрадей, конспектов по физике, математике и судорожно складывать журавликов. Один за другим, десяток, сотня. На следующий день купила несколько пачек цветной бумаги. Конечно, могла сотворить журавликов магией, но было бы слишком просто. Она нанизывала десятки бумажных птичек на нить, закрепляла их стройным рядом, крепила на потолок. Так, по возвращении в комнату Гермиона оказывалась в царстве пёстрых журавликов, что танцевали на леске, стоило открыть дверь или распахнуть окно, впуская свежий воздух. И вот в ночь с пятницы на субботу двадцатичетырёхлетняя Гермиона в махровом розовом халате сидела за столом, слушала лёгкую музыку в наушниках и пыхтела над цветными листами. Не сразу она услышала стук в окно. Поначалу ей казалось, что скребутся ветки. Но всё же уговорила себя обернуться. И замерла. Призраком, округлившим глаза, в толще стекла застыл человек, с которым она не виделась года полтора. Макс Бернхард. Сверкнула трубка, которой она пользовалась от силы раз в неделю. «Впусти меня», — текст короткой эсэмэски на экране. И что ему нужно? Ломая губы, Гермиона подошла к окну, открыла. Макс спрыгнул с подоконника, встал на трясущиеся ноги. Подумала было — спазм в мышцах, но он продолжал истошно трястись. — Ну и что хочет от меня рок-звезда? — едкая шутка, о которой она тут же пожалела, слетела с губ. Трещину дружеские отношения дали года два назад, как только Макс перестал приходить на встречи где-то в конце апреля. Полагали, у него появилась девушка, в которую он втрескался по уши. Потом его группа, репетирующая в трущобах на окраине Лондона, вдруг попала на радио. Он стремительно набирал популярность, заново отстроил дом родителей, но в Килберне появлялся редко. — Увидел, горит окно, — вяло улыбнулся, — решил заглянуть. Лишь когда он шагнул в круг света, тянущийся треугольником с потолка, Гермиона заметила болезненную трупную бледность лица и глубокие синеющие впадины под глазами. Макс продолжал трястись. Она начала беспокоиться, что впустила его к себе. — Жарко у тебя, — стянул джинсовку, оставшись в белой хлопковой футболке. Неряшливо задел локтем полоску журавликов; качнувшись, она задела другие. Тогда взгляд её остановился на коже у сгиба, на кругах, что распускались синими цветками с красной точкой в середине. — Блядь! — гаркнула она, отшатнувшись от Макса. — Ты колешься? Тот посмотрел на неё, как затравленный зверь, и рухнул на кровать. Гермиона презрительно сощурилась на грязные кеды. — Я, конечно, понимаю всё, Макс, но, кажется, — на лбу его крупными горошинами выступала испарина, — тебе надо было лезть не ко мне, а в рехаб. — Как же мне тяжело, ты не представляешь… — говорил сбивчиво, — ты — единственная рядом. Крис в Оксфорде, Эвану никогда не доверял, девчонки нашли себе парней давно… — Тяжело? — возмутилась она. — Где тебе тяжело? По-моему, мечта твоя сбылась, ты богат и знаменит. — Он громко простонал, зажав рот согнутым локтем. — Многие, насколько я знаю, музыканты сидели на наркоте, и ты тоже, вероятно, решил им уподобиться. Тоже мне, звезда. Слезай, пока не поздно. — Ты не понимаешь. — Она увидела, как дорожки слёз стекают по сгибу руки. — Я… Один важный для меня человек исчез. Гермиона прыснула, присев на краешек кровати. — Для твоего понимания, «важный мне человек»… тоже исчез. Но я не рву волосы на голове и уж тем более не колюсь. — Мы познакомились после концерта в пабе. Она была такая… — губы Макса дрожали, — красивая. Глаза у неё такие большие, зелёные, несчастные. Она знала, что Макс был скуп на эмоции. Всегда. Он всё время молчал. Вытащить из него другую реакцию, кроме возмущения, было непросто. Но сейчас он, лежащий на её кровати, трясущийся, плачущий, говорил какие-то невероятные вещи. — Извини… за подробности, с ней была самая лучшая ночь. Я никогда не думал, что могу влюбиться… просто влюбиться. Всё так завертелось, знаю, вы злитесь, что пропадал, что не уделял вам время. Но я жил ею. И она забеременела через несколько месяцев. Гермиона обняла себя руками. Она могла сколь угодно думать о Малфое, но не разрешала думать о том ребёнке, что не родился у неё. Кто бы это был: мальчик, девочка? Боже, она же ведь никогда не сможет стать матерью! И зачем этот придурок только припёрся к ней, зачем только напомнил об этом? — Она дочь каких-то богатеев. Однажды мы жили неделю в «Коринтии», каким-то образом она оплатила всё. Все отложенные деньги я потратил, чтобы снять квартиру нам, на эти детские вещи… — он опустил руку, явив опухшие глаза на неё. — Она сказала, что будет девочка. Мы выбрали ей имя. Юна. Гермиона молчала. Её раздирали противоречия. Ей было жалко Макса. Но она не знала, как сочувствовать. Словно в сердце не было места чужому горю. Уж много пространства заняло своё. Ничего не оставалось, как безропотно кивать, презрительно сжав губы в полоску. — Чёртовы детские вещи, чёртова квартира! — повысил голос он. — Гермиона, она исчезла! Просто пропала. Виктория! И фамилии не сказала, а когда я пытался узнать — пропала. — Может, она врала тебе про беременность? — Она была с животом. Я трогал, гладил её голую! — Тут Гермиона, не стесняясь, скривилась. Не нужны ей эти подробности интимной жизни Макса. — Она толкалась ножкой. Моя дочь! И что мне думать, Гермиона? Может, она умерла при родах? Может, она спрятала нашу дочь и не хочет мне показывать? Может, она вела двойную жизнь и у неё был парень? Вы женщины… ужасные существа, от вас не знаешь, чего ожидать. Гермиона горько прыснула. Её захлестнули яростные порывы, она стянула с себя халат и, оставшись в одном нижнем белье, повернулась к нему спиной. Макс никак не среагировал, лишь громко шмыгнул носом. — Мы ужасные существа, да? Молчание. — Как тебе? — спросила бесцветным голосом, продолжила будничным тоном: — Мой бывший тушил об меня сигареты после того, как полночи насиловал. И ты хочешь сказать, что мы — ужасные существа? Обратила на него строгий взгляд и, спешно подняв халат с пола, завязала его. — Герм, я не знал, прости, — выпалил он. Она достала из ящика стола сигарету, вложила её между губ, чиркнула кончик зажигалкой. — Мне стыдно, правда, Герм, я не знал… — Перестань, — горько ухмыльнулась. — Не стоит мне сочувствовать ещё… — Но это же кошмар, Герм… — он, всё ещё трясясь, поднялся с кровати. — Не знаю, Макс, — сощурилась она непонимающе, зажав сигарету между пальцев. И выпалила без запинок: — Не знаю, зачем ты пришёл сюда ко мне. У нас ничего не может быть. Я люблю другого. Он не выходит из головы. Годами, — она взмахнула рукой, торопливо затянулась. И самое дебильное — ни к кому другому не испытываю влечения. Не хочу секса. Совсем. Немая пауза. Она курила. Его ломало. Как в самом паршивом кино. Затем Гермиона выкинула окурок в раскрытое окно, села на подоконник и выпалила: — Я просто хочу, чтобы меня обняли. Макс резко встал. Она вздрогнула. Он обхватил её плечи в кольцо рук. Так осторожно. Поверхностно. Словно боялся реакции от прикосновения к ней. Гермиона нервно вобрала воздуха. — Ты не он. Прости. — Так ведь и ты — не она.

30 сентября, Министерство магии, 9:30

Она знала наперёд, как пройдёт сегодняшний вторник. Выкуренная наспех сигарета, судейская мантия, полный высокомерия и самолюбования взгляд, встречающий её в зеркале. Мучительная дорога до Визенгамота. Пронзающее понимание того, что двери в Зал вечности сегодня уж точно не отворятся. И жизнь будет мучительно скучна и однообразна, пока она всё ещё заложница фамилии Трэверс. Заседание, на котором благо не будет очередной лордовской шестёрки. А потом бумаги, бумаги, бесконечные вереницы свитков. Тоскливые взгляды Джастина и Сюзи. Грохот подземки. Поздний ужин с родителями. Журавлики. И долгое предвкушение сна в мягкой постели с мыслями о Драко. Она едва успела затушить сигарету в пепельнице, как пространство перед её глазами разорвала вспышка Патронуса. Рысь прыгнула на стол. Кингсли. — Миссис Трэверс, будьте добры пройти в мой кабинет. Как можно скорее. Гермиона накинула мантию, надеясь, что аудиенция пройдёт быстро и день её вернётся в привычное русло. Она дотронулась до маленькой статуэтки в форме башмака — порт-ключ в приёмную министра магии. Минуя помощницу, блондинку Рэйчел, зажавшую трубку телефона между плечом и ухом, она бесцеремонно ворвалась в кабинет Кингсли. На сантименты — постукивания в дверь — нет времени. Да и Бруствер, было видно, ждал её. Министр поприветствовал кивком, указал на кресло перед собой. Гермиона, расправив мантию, опустилась. — Кофе? — учтиво спросил он. — Нет, — мотнула Гермиона, — я спешу… Поймав недоумённый взгляд Бруствера, тут же осеклась: — Не хочу отвлекать Рэйчел… — Бросьте, это её работа, — губы Кингсли расплылись в неестественной, какой-то приклеенной ухмылке. — Разговор тяжёлый предстоит, миссис Трэверс. Пока во рту перекатывалось липкое чувство неприязни, что в очередной раз вызывала собственная фамилия, распахнулась дверь, в кабинете появилась Рэйчел. Она почти швырнула ей чашку из дорогого белого фарфора. И аккуратно, с филигранностью в каждом движении, опустила поднос на стол Кингсли. Как только они остались вдвоём, Бруствер начал, неприступно нанизывая податливую мякоть чизкейка на чайную ложку: — Вам, наверное, известно, что в Клоуме идёт война между маглами и волшебниками. — Это где? — изогнула бровь Гермиона. — Северная Африка. — Он опускал кубики рафинада в кофе. Один за другим. Один за другим. — Наши лучшие авроры были переброшены в Клоум, дабы сдержать наступление и далее — прорвать оборону противника, переломить силы в пользу нашей армии. Неудивительно, что о Клоуме вы не слышали. Здесь шум не нужен, потому-то и в прессе, и на радио ничего из происходящего там не освещается. Строгая секретность. — Так вот почему мистера Трэверса не могут найти, — не могла не прыснуть Гермиона, всё ещё не притрагиваясь к кофе. — Британский аврорат выполняет гуманитарную миссию на благо всего мира… — Так вот, миссис Трэверс, — он будто бы специально звякнул мизерной ложечкой о кайму чашки. Погрузив её в кофе, принялся долго-долго мешать. — Мы решили, что не очень-то правильно воевать лишь волшебными палочками. Тем более, у маглов такая пропаганда… Иная тактика сражения, словом, могла бы существенно переломить ход событий, даже остановить эту двухлетнюю войну. — К чему вы клоните? — не выдержала Гермиона, предчувствуя что-то недоброе. — Я бы хотел отправить вас на Клоум в качестве дипломата. На неопределённый срок. Гермиона смахнула капельки пота со лба, ощущая, как кровь отхлынула от лица. Если министр магии хочет отправить её на край света, да ещё и неясно зачем, смеет ли она спорить? Ощетиниваться может сколько угодно. Но не сопротивляться… — Вы пейте, пейте свой кофе, — натянуто улыбнулся он. Выдерживая тяжёлый взгляд, она сделала глоток, не ощущая вкуса. — Ваша цель — добиться аудиенции у короля Клоума. Вам помогут. Вас сведут с ним. Позже я дам подробные инструкции. Вы отличный оратор, Гермиона. А ещё вы маглорождённая. Ваш пример отлично убедит старика в том, что волшебники не представляют никакой угрозы… — Что будет, если я откажусь? Кингсли продолжал. Казалось, не слышал её. — Ваши заслуги будут отмечены скорейшим повышением. И деньгами вас точно не обидят. Регалии. Награды. Всё будет у вас. Да и в случае скорейшего окончания геноцида в Клоуме… мы вернём наших авроров домой, и те смогут отыскать вашего мужа быстрее. Тут нечего думать, Гермиона, для вас сплошные плюсы. Она неуверенно прочистила горло: — Что будет, если я откажусь? — Отказы не принимаются, миссис Трэверс. Это ваш долг перед всем мировым магическим сообществом. — Но… — Я знаю, что вы желаете скорейшего развода с мужем. И его заключения в Азкабан. Пожизненного. Или я что-то не так понимаю?

***

Как глупо: Кингсли дал ей всего полдня, чтобы собрать чемодан. И, оставляя короткую записку маме и папе, она чувствовала себя самой последней на Земле. В тумане она покидала комнату. А затем, оказавшись на улице, Гермиона не осознала, что, возможно, свой дом видит в последний раз. Всё как в тот день, когда стирала память родным. Будто не взаправду. Как репетиция детского спектакля на Рождество. Хладнокровно аппарировала на секретную точку. Словно под Imperio забралась в кабину вертолёта. Окна загорожены сложенными друг на друга картонными коробками. Находясь в салоне цвета хаки, Гермиона потеряла счёт времени, вперившись глазами в блестящую дугу браслета. Не обратила внимания и на то, как в пилотируемую кабину забрались четверо парней, как вертолёт, отрываясь от земли, взмыл вверх. Минуты, проведённые здесь, множились в вечность: она замерла неподвижной куклой, будто шорох её мог наклонить кабину, сбить парящий в воздухе вертолёт с курса. По коробкам гуляли рассечённые следы сентябрьского солнца, подсвечивая кружащую в воздухе пыль. И всё в этот миг, казалось, обрело вдруг какую-то несообразность и многократно усилилось: бешеный стук сердца, похожий на барабанную дробь, шелест гудящих лопастей вертолёта, далёкие жалобные крики птиц. Тёплый, ласковый, словно поцелуй матери, свет коснулся её лица. Господи, она и правда летит на край света? Что произойдёт с ней, там? Почему она, а не кто-то другой отправляется в страшное место, где разрываются магловские бомбы и снаряды? Утром же всё было по-другому. Отмотай назад время, Гермиона бы как проклятая радовалась судебному заседанию, картонному стаканчику кофе в руках, нелепым шуткам Сюзи и глупым подкатам Джастина. Неужели она не натерпелась достаточно за эти годы? Сдерживая рыдания, Гермиона откинулась на спинку, продолжая гладить подсвеченную дугу браслета. Драко… Где же он? Почему он так далеко и становится ещё дальше? Неужели суждено умереть там, вдалеке от дома, так и не увидев его, не объяснившись за прошлое? Вдруг перед глазами пронеслись кручёные облака над Хогвартсом, что они рассекали на Клювокрыле. И то далёкое полузабытое предсказание Ханны Аббот. Гермиона улыбнулась. Чудилось ей: сейчас она ложится в свою постель. И Гермиона Джин мечтательно проваливалась в сон. Ей ничего не оставалось, кроме надежды на то, что когда-нибудь они обязательно встретятся.

***

30 сентября, Клоум, 19:00

Извилистый путь его проложен через десятки тянущихся к нему рук, складывающихся в ладонях, просящих о помощи на полузнакомом языке. Драко Малфой никогда не проходил мимо, спешно склонялся; из кончиков пальцев распускающимся жёлтым бутоном лилась целебная магия, останавливающая хлеставшую кровь и стягивающая рваные раны. Через пару минут он расправлял плечи, слыша, как солдаты вежливым тоном рассыпаются в благодарностях, кричат ему в спину. И пускай Драко не понимал языка, знал, они так старательно твердят «спасибо». Слова их стынут бьющей кровью в ушах. Потому что, знает он, завтра эти же ребята, сжимая палочки, ринутся в очередной бой. Лягут грудью, лишь бы вырвать у судьбы жалкую попытку: спасти родных, друзей, дом, отстоять право жить на пустынной истрескавшейся земле. И земля эта, потрескавшаяся от нехватки влаги, впитает кровь тех нечастных, лежащих на плечах товарищей — лишь бы он, белый парень со страшным шрамом на лице, обладающий таинственной божественной силой, спас им жизнь. Но Драко не Бог. Да и даже будь им, не в силах он остановить саму смерть. Не в силах? Тогда почему продолжает? Почему борется за каждого? Даже за того парня, чья одежда насквозь пропиталась алым и пропахла железом? Потому что Драко тоже сражается. Всеми силами борется с мерзкой, гадкой, противной войной, сомкнувшей его кольцом туши скользкой Нагайны. Не способен он победить союзницу войны — смерть; одержать над ней верховенство никому не дано. Но каждый раз, когда выхватывает из цепких лап смерти хотя бы одного человека, Драко наносит несокрушимый удар. Спасая людей, будет бить, бить, бить войну. Он искренне верит в то, что его усилия не напрасны. Что если кулаками долбить стену, однажды разнесёт самый прочный гранит. Ему нужно верить хотя бы во что-то, драккл дери! Особенно в тот миг, когда шестнадцатилетний паренёк, над которым он склонился, захлёбывается кровью и закатывает глаза. Драко продолжает верить. Потому что схватка эта — единственное, что осталось ему. Битва, в которую вступил он, охваченный Даром Мерлина, больше, чем самонаказание за погибель Астории, больше стремления справедливости за угнетённых маглами волшебников. Где-то позади горизонт рвёт осколочный взрыв, но он, как кучка прикорнувших на земле ребят, не содрогается. А задаёт лишь один вопрос: «Для чего рождается человек?» И отвечает, отчаянно веря: каждый человек рождается для счастья, для жизни за счёт счастья, а не за счёт страданий других. Он прошёл тернистый путь, чтобы понять такую до боли простую, но такую неочевидную мысль. Помогло ему одно. Выбор. Что бы стало с миром, будь в нём лишь солнечный свет и ни толики тени? Так и в днях должна быть и горечь, и печаль, и радость, и свет. Одно не может существовать без другого. Как день без ночи. Ведь свет не бывает без теней. Мы не можем выбрать, каких дней будет больше в календаре нашей жизни: счастливых или безрадостных. Как и не можем доминутно предугадать: будет ли завтра дождь или солнце. Лишь от нас зависит, какой выбор мы сделаем: нести свет или примкнуть к тьме? Питать в себе всё самое лучшее или кинуться в омут навстречу порокам? Беда в том, что многие не понимают цикличность выбора. Да, мы принимаем решения. Но мало кто задумывается над тем, что выбор создаёт нас, собирая по крупицам, как пазл. Так и по песчинке собрался камень, превратив Драко в настоящего человека с большой буквы, обратив в сталь. Выбрал он быть светом. И не страшно ему гореть, истлевая. Совсем не страшно. Даже посреди лагеря с перебинтованными, истерзанными волшебниками, разнесёнными в щепки повозками, сваленными друг на друга трупами людей, животных — он не чувствовал ни толики страха. Драко продолжал идти вперёд, выискивая тех, кому нужна его помощь. Десятки смуглых солдат, среди которых изредка встречались британцы или американцы, в камуфляжной форме сидели обособленными кучками. Между ними разбросались перекосившиеся шатры и коптящиеся костры углей. Вместе с чужим говором ветер разносил листы подгоревшей бумаги. Кто-то оглушительно смеялся, кто-то рыдал, были и те, кто в полном одиночестве шокировано трясся, сцепив руки в замок, устремив взгляд в раскинувшуюся даль бесконечных дюн. Где-то дрались, перекатываясь и пачкая камуфляж в красной пыли. Где-то отжимались от кулаков, пыхтя и неразборчиво причитая. Кто-то ковырялся в углях, проверяя степень готовность пищи. Были и те, кто пел. И, кажется, это были британцы: те рыжие парни, которых пригнали на той неделе из Ирландии. И отчего-то в миг Драко Малфоя перестало всё заботить. Он задрал голову, подставив лицо кружащим в воздухе соринкам пепла. Так ведь они похожи на снег, и, если сощурить глаза, можно представить нежные снежинки, парящие в высокогорьях Хогвартса. Там, у хижины лесничего, где они с Грейндж падали в сугробы, словно на воздушные перины. Смешно: сам отрезал все пути к ней, но мыслями был каждый день подле неё. И, как бредящий в лихорадке больной, дышал ей. Твердил себе, что такой негодяй, как он, не достоит любви — быть ему затворником до конца жизни. Но сердце, замучившееся в тоске, не обманешь. Боже, здесь, на самом отшибе земли, что оставалось заплутавшему, кроме того как мечтать? В любой момент ядерная бомба могла стереть их прячущийся среди безликих сопок оазис. И всё, что Драко желал, — просто обнять её: нырнуть носом в мягкие завитки волос, ощутить, как сердце его бьётся в унисон маленькому Гермиониному. И нежный запах Грейндж, вкус тёплого молока, корицы обращался юным свистящим ветром, что слышишь лишь раз, когда тебе восемнадцать и ты идёшь по весенней улице, когда молод, не грешен, не обременён. И он осекается, понимая: исполнение этого желания непозволимо. Сгубленная его же руками Астория томится в Преисподней, а Гермиона даже не представляет, сколько зла принёс он своим эгоизмом и молчанием. Потому-то Драко и решил, что смысл жизни заключается в одном — в искуплении. Потому что не достоин он ни счастья, ни любви. Прежде чем он вызвался колдомедиком на Клоум, он вступил в переписку с Поттером, убедился — она теперь под надзором Министерства; если Трэверс вернётся, тут же угодит в лапы авроров. Поднявшийся пыльный ветер растрепал отросшие волосы. Послышались крики местных. А следом за ними взрывы и лёгкое сотрясение безжизненного слежавшегося песка под ногами. Прилетел очередной вертолёт с гуманитаркой. Достали привлекать лишнее внимание! Маглы же всё видят, контролируют воздушное пространство над Клоумом! Оглядев небо с разлившимися маслянистыми сумерками и трясущимся от летящих снарядов защитным куполом, Драко ощутил невероятную усталость, прокатившуюся по мышцам и ломившую кости. Плевать! Он уже привык видеть, как снаряды тщетно пробивают защиту их лагеря. Нестерпимо хотелось вернуться в шатёр, ставший ему домом, принять душ, завалиться в долгий беспокойный сон. Пыльный ветер сбивал с ног, когда он жёг кончик сигареты невербальным, курил, не стряхивая пепел. Мимо него строем неслись шеренги парней в форме, вынимая на ходу палочки из кобуры. Фонтаны лиловых искр метали по небу, лениво сползая по куполу, прорезая поднявшиеся клубы пыли, оседая на красном песке. Волшебники собирались в очередную атаку. Или разведку. Он не знал. Но предугадывал очередную бессонную ночь. Над одинокой лучиной ему и медбрату Али придётся латать сотни чужих ран, пустившись в бой со смертью снова. И опять он выстоит, спасёт десятки жизней. Как когда-то вытащил Грейндж с того света, смог собрать по кусочкам тело Элис, Драко пронёс на своих руках через рубеж смерти сотни магов. Ведь ничего своего у него не осталось, кроме любви, что так питала его. Он остановился у стены холщовой ткани, обернулся, по-хозяйски оглядел белые пики разбитых шатров, занесённые красными песками клоумской пустыни. В этом лагере он жил два года. И Драко уже позабыл, что такое роскошь шёлковых простыней, звон дорогой посуды, изысканные тающие во рту деликатесы. Затянулся ещё одной. Мимо проносились десятки людей: знакомых, незнакомых. Хор песен, грязная брань, хлопки игральных карт, рыдания, глухие грохоты взрывов — всё мешалось в топоте ботинок, свисте ветра, а во рту скрипело от песка и пепла. Мог ли он хотя бы в одной Вселенной представить, что в суматошной толчее увидит её? Драко протёр глаза. И на миг позабыл о докуренной сигарете, тлевшей у губ. Нет, эта девушка с двумя косами, растерянная, охваченная жгучим страхом, наивно одетая в длинную белую юбку и кружевную блузку, не может быть Гермионой. Похожа. Она просто похожа на неё. Мерлин, она ворочает чёртов чемодан, пугливо озирается по сторонам! И ни один мужлан не останавливается, не помогает. А сам он стоит, идиот, уставился как дикарь на белую девчонку, коих здесь никогда не было! А она всё ближе, ближе. По движениям беззвучных губ видно, как чертыхается. Обезумевший от страха ребёнок. Эта складка на лбу, эти линии насупленных век. Нет, так необыкновенно щуриться и злиться может лишь одна на свете девушка. И волей судьбы она здесь, перед ним. Гермиона Джин. Она застыла в паре метров; красный песок трепал шоколадные пряди, выбивающиеся из затянутых колосков. Рот разинула, ох, дура, наглотаешься этой пыли — кашлять будешь ночами. Ветер сносил с ног, она еле ступала навстречу. И эта смелость в движениях, тупая, твердолобая, отчаянная, может быть лишь у одной девушки на этом свете. Гермиона, несомненно, это Гермиона. Её белый цвет пачкался пылью удушливой пустыни. Драко сплюнул бычок и вприпрыжку полетел к ней. Жёлтое закатное солнце ударило ей в спину, разливая нимб над головой. Люди продолжали бежать, снаряды грохотали, пробивая купол. Лиловые вспышки ползли по сторонам. Но фокус зрения ловил только замешательство, отражённое на сияющем в солнечном ореоле лице. Драко схватил её за талию так, что она бросила ручку чемодана. И плевать, что ладони в копоти и чужой крови. Пальцы скользнули по худенькой спинке. Мысль о том, что Гермиона не должна принадлежать ему, что он не имеет ни малейшего права на неё, провалилась в недры, в Тартарары. Он ловил её сбивчивое дыхание на своей груди, прямо у сердца, обнимал так крепко, чувственно, что из собственного горла вырывалось подобие стона. Странно. Из головы всё как-то исчезло: война, красный песок, мятые кишки, в которых так часто приходилось копаться, запёкшаяся кровь под ногтями, дула магловских ружей и ненависть солдат магической армии, гулявшая в их глазах. Всё это утонуло в пыльном дыму. На белом чистом листе, что представлял его разум, осталось лишь одно «люблю». Сжатые кулачки Грейндж вцепились в ткань его мантии. И не хотелось ему разлеплять этих объятий; за эти секунды, казалось, срослись они навек — сплелись красными нитями. И, покуда не уснут вечным сном, ничто не сможет их разлучить. Они не виделись пять лет. «Люблю» облепило разум десятками знакомых ему языков. Но, как и тогда, много лет назад, не силился он вымолвить это слово, застрявшее в гортани. И первое, что спросил Драко хриплым, почти осипшим голосом, с трудом отрываясь от неё, вглядываясь в сверкающие влагой глаза: — Ты что делаешь здесь?