Выбор

30 сентября 2003, Клоум

Шатёр казался мизерной палаткой снаружи. Проявляя к Гермионе бережную, глубокую заботу, Драко, опередив её на два шага, раскрыл перед ней полог. Привычно щурясь от любопытства, она сразу узнала знакомое заклинание расширения. Непроизвольно ахнула, увидев, в каких лишениях два года жил её Драко Люциус Малфой — врач, наследник миллиардного состояния. Обстановка донельзя аскетичная: среди шатра — деревянный столик в паре с одиноким стулом. Второй стул, покрытый толстым слоя песка и пыли, покоился в дальнем углу. В другой части импровизированной комнаты — постель. Кроватью её можно назвать с натяжкой — с виду широкий матрас, вокруг которого вуалью вился балдахин, служивший хлипкой защитой от попадающего извне песка. Признак того, что здесь всё же обитал живой человек со своими интересами, — книжный шкаф, доверху забитый десятками книг в гибком переплёте. На одной из полок покоился небольшой проигрыватель для пластинок. Пола нет. Под туфлями скрипел песок. Видимо, у Драко не было времени на расчистку — вот и не стал трансфигурировать здесь хотя бы какое-то подобие пола. Более всего шокировала маленькая кухонька в углу: плитка, похожая на магловскую, маленький холодильник, столешница. Даже раковина. Неподалёку от мини-кухни трепыхалась отвесная ткань шатра, за которой массивной тенью нависала душевая кабинка. Гермиона перевела взгляд на Драко. Как тот изнеженный и избалованный паренёк, которого она знала прежде, жил в таких стеснённых условиях? Бесспорно, здесь каждая вещь на своём месте и нет ничего лишнего. Обстановку едва назовёшь порядком. Тот, прежний Драко, водил её в оперу, дорогие рестораны, брезговал каждой пылинки в парижской квартире. А сейчас жил в хлипком шатре с рыхлым песком под ногами. Моргнув, она снова поймала себя на мысли, что, встретив его случайно, почти не узнала. Если бы Драко первый не кинулся к ней, несомненно, прошла бы мимо. Малфой возмужал, стал крепок в плечах, и, когда она зашла в шатёр, почудилось, что пространство сузилось, уменьшилось. Движения его вовсе приняли некую скованность, нервность, суетливость. По левой стороне лица тянулся странный шрам, явно ожог. Глаз расплылся белым, зрачок полностью обесцвечен. Она громко сглотнула, боясь вообразить пережитую им трагедию. Однозначно несчастье произошло с ним здесь. Очевидно, Драко некогда было думать о причёске: по лезущим на лоб, отросшим, неаккуратным прядям видно, с каким запоздалым интервалом он стригся. Хотелось спросить о многом. Но она так и тушевалась возле входа, сжав ручку чемодана. — Проходи, Грейндж, — прокашлялся, указывая на чистый стул. Когда Гермиона усаживалась, Драко невербальным вытащил второй стул из-за угла, принялся счищать песок с сидения. Делал всё нарочито медленно, видимо, растягивал момент, находясь в раздумьях. Пришлось начать первой. — Удивительно… ты здесь живёшь… — Не дворец, конечно, — буркнул себе под нос, перебивая. — Но меня устраивает. Ох, эта его узнаваемая едкая манера. Словно не было пяти лет разлуки. Какие бы колоссальные перемены ни произошли с ним, Драко навсегда останется в её памяти саркастичным, острым на язык, как в те годы, когда они были детьми. — Не уходи от ответа, Грейндж. Что забыла в Клоуме? Она помнила строгие наставления Кингсли — никому, кроме человека по имени Оливер Меркенсон, говорить о задании нельзя. Потому набрала воздуха в лёгкие и выдала: — Секретное поручение Министерства, Малфой. Получилось холоднее и отстранённее, чем хотелось. Тогда Драко прыснул, поднимаясь со стула и резко оказываясь позади неё. — Ха, а ты забыла моё имя! Ощутила лёгкое касание пальцев, бегущее по лопаткам, и, размыкая губы, вздрогнула. — А ты забыл моё? — откинулась назад, намекая на ласку. Она не видела — слышала, как Драко шаркающей походкой отдалился куда-то в сторону. — Испачкал твою красивую блузку своими грязными руками. — Послышался шум воды. — Не мою руки без надобности. Воду экономим для лазарета. Она обернулась, неотрывно следя за ним. Он рьяно тёр кожу мылом, старательно омывал каждую складочку. Гермиона была так взволнованна, что при встрече не обратила внимания на спёкшуюся кровь, корками застывавшую на его руках. Неужели они так и продолжат говорить о всяких нелепицах? Ходить вокруг да около? — …будешь? — Что? — переспросила она. — Карбонару будешь? — Да, не откажусь, — ответила Гермиона, чувствуя, как желудок скручивается в узел. Он нагнулся к маленькому ящику, достал кастрюлю, налил воду, поставил на огонь. — А как же магия? — удивилась она. — Я готовлю руками, — Драко потянулся к ящику и на ощупь вытянул картонную пачку спагетти. — Снимает стресс, после того как часами вытаскиваешь из людей осколки. К горлу подкатил ком желчи, она быстро зажала рот рукой. — Грейндж, может, домой, а? — насмешливо дёрнул уголком. Домой? Кингсли не дал выбора: она завершает войну своими пламенными речами, министр находит Трэверса, она становится одним из заместителей главного судьи в Визенгамоте и по-тихому разводится, возвращая свою фамилию. Но как теперь Гермиона покинет Клоум, зная, что Драко здесь? — Надо всё обсудить. Он сделался хмурым, положив перед собой разделочную доску, взялся за нож. — Что ж, помоги тогда с ужином. Так скорее дело сделается. С каждым шагом, что сокращал между ними расстояние, в ней рос такой нежный трепет, дававший сердцу прозрачную силу надежды. И в то же время всё колыхалось в ней, будто у грабителя, прокравшегося в чужой дом. Вдруг раздался глухой взрыв — заложило барабанные перепонки, ткань шатра встрепенулась знаменем, вздрогнувшем на высокогорном ветру. Гермиона упала на корточки, зажала уши ладонями. В мозгу включился белый шум, чтобы дать услышать грохот, проносившийся где-то высоко над ними. Драко расхохотался, сухие трубочки макарон звонко ударились о железо кастрюли. — Бояться нечего. Считай, ты в самом безопасном месте здесь. Гермиона же дрожала, испуганно бегая по нему снизу вверх. Драко протянул ей ладонь. — Не парься, вставай, — бросил хрипло. Вцепившись в его руку, Гермиона поднялась, оправила юбку и заняла прежнее место. Будто и не случилось ничего из ряда вон. Оглядев выложенные перед собой овощи, взяла лук, принялась соскабливать шкурку и яростно резать. Глаза щипало, плакала, но отважно продолжала. Тогда Драко встал позади неё, трепетно накрыл ладони своими руками и вкрадчиво прошептал. Мягкий голос чувственным тембром ударял в ухо, рождал мурашки. — Давай сам всё приготовлю. Приляг, устала ведь… Не выдерживая грохота сердца, которое рвалось из клетки рёбер, она обернулась к нему, нашла губы и накрыла смело, измученно выдыхая. — Грейндж, — изнывающе простонал Драко, не отвечая на поцелуй. Вместо этого опустил ладонь на её локоток. — Приляг, пожалуйста. До постели шагов пять от силы. Но эти пять шагов Драко пронёс её на руках. Раздвинув занавески балдахина, бережно уложил Гермиону. Та жалобно моргнула круглыми осовелыми глазами. Драко с лёгкой дрожью в движениях погладил её по щеке и собрался было ускользнуть к плите, но она так крепко вцепилась в ладонь, безмолвно осуждая его желание уйти прочь и скрыться от мучительных объяснений. — Если это сон и я засыпаю, — глаза её неумолимо закрывались, — так боюсь, что очнусь в Лондоне без тебя. — Я с тобой, милая, — он поцеловал ледяную ладонь, обхваченную его руками. Гермиона обессиленно выдохнула. Руки беспомощно рухнули по швам. Драко аккуратно стянул с неё туфли, оставив их у подножия постели. Тихо вернулся к готовке. Она, хоть и хотела спать, никак не могла провалиться в сон. Прогремела ещё пара глухих взрывов, но вскоре шатёр накрыла абсолютная тишина, нарушаемая лишь шипящим на сковородке маслом под жирными ломтиками бекона. Через полуприкрытые веки Гермиона наблюдала за ним — таким статным, сгорбившимся над плитой. Умилялась клетчатому фартучку, повязанному поверх застиранной лимонной мантии. О Мерлин! Что же всё-таки с его глазом? Наверное, поранился где-то здесь? Как ей хотелось всё выведать, заполнить гигантские пустоты, образовавшиеся за долгие годы разлуки. Драко бережно разложил карбонару по тарелкам и обернулся к ней. То ли ощущал на себе любопытный взгляд, то ли давно уже заметил, что не спит. — Будешь огневиски? Кивнула, поднимаясь на подкосившиеся ноги, натягивая туфли. Драко разлил напиток по стаканам, увенчав содержимое гигантскими кубиками льда. — Думаю, за встречу стоит выпить. Только не на голодный желудок. Помятая Гермиона села за стол, намотала на вилку спагетти, принялась за еду. Он с осторожностью зеркалил её движения, будто раз сто думал, прежде чем что-то сделать или сказать. Как только она застопорилась, Драко поднял запотевший стакан. — Что ж, за встречу, Грейндж! Ощущая себя пьяной, до того как сделать глоток, поднесла свой стакан к его. Стекло звякнуло, разрезая царящую в шатре тишину. Не разрывая зрительного контакта, Драко выпил огневиски залпом. Гермиона не смогла осилить больше двух глотков. Отчего-то вдруг ощутила себя дико взволнованной. Будто образ Драко соткан во сне: сделай что не так — он рассеется. — Что у тебя с глазом? — Неудачная практика, — без толики смущения ответил Драко. В тоне чувствовалось, что слова были если не отрепетированы, то заготовлены. — Хвосторожка дыхнула. Еле спасся. Стыд за собственную бестактность подкатил ком к горлу. Гермиона спрятала глаза в тарелку, лениво ковыряя длинные макароны, приправленные тёртым сыром. Тысячи раз прокручивала в голове эту встречу, но разговор клеился как-то скомканно, сухо. Оттого в груди и становилось как-то нервно, душно, некомфортно. Вдруг спросил: — Потанцуем? — Угу. Невербально поставил пластинку на иглу. Через помехи послышались оркестровые звуки и сильный женский вокал, поющий на итальянском. Сгорбившийся так, будто макушка могла задеть ткань навеса, Драко поднялся и въехал бедром в стол. Ойкая, протянул ей ладонь. Гермиона последовала за ним. Держась за руки, как четырнадцатилетние подростки на первом Святочном балу, они вышли в середину шатра. Он робко обхватил её талию, а вторую ладонь, что держал на весу, неуверенно, несколько неуклюже, накрыл своей. Может, она тоже казалась ему призраком, желанным видением, которое так боялся спугнуть. Вёл в танце медленно, едва переступал с ноги на ногу. Гермиона пыталась встретиться с ним взглядом, перехватить его, отобрать себе, но Драко остекленело и заворожённо смотрел куда-то вглубь шатра. Con te partirò Su navi per mari Che io lo so No, no, non esistono più, It's time to say goodbye. Так и качались нелепо, и Гермионе казалось, что со стороны они выглядят пережившими кораблекрушение. В какой-то миг ощутила, как шершавые губы касаются кончиков её выбившихся волос, где-то рядом с виском. Забыв о субординации, о том, что между ними столько недосказанного, Гермиона обхватила плечи, прильнула всем телом к мощной груди. Ловя долгий тяжёлый вздох, прикрыла глаза. Долго, мало ли — до конца песни они продолжали раскачиваться в обнимку. Когда игла сползла, Драко лениво и нехотя отпрянул от неё. Но в голосе не было и намёка на расслабленность — спрашивал точно, строго: — Ты же должна здесь с кем-то встретиться? Кто ответственный за твоё задание? — Оливер Меркенсон. Драко прыснул: — Он ж не в лагере сегодня. Значит, отдельный шатёр тебе вряд ли выделят. Что ж… оставайся у меня. Малфой спеша подошёл к кровати, принялся наколдовывать чистую постель. Опешившая Гермиона не знала, как реагировать. Драко не игнорировал её, но и не околачивался голодным псом. Вёл себя сдержанно, но и не отталкивал. Наверное, повзрослел. Жёсткость, готовность моментально взять на себя ответственность в принятии решения так явственно ощущались, что на неё накатывали приступы страшной неуверенности. Впрочем, она была в таком потрёпанном состоянии, все мысли смешались в кашу, и усталость не давала рациональности мышлению. Драко трансфигурировал один из стульев в небольшую кровать-раскладушку. Пряча взгляд, выпалил: — Я покурю, прогуляюсь, вдруг кому помощь нужна… Ты располагайся. — Почему бы тебе не лечь со мной? — возмущённые нотки прорезались в её голосе. — Не хочу приставать к тебе, — по лицу скользнула усталая, полная боли улыбка. — Спокойной ночи! Не успела она понять, что происходит, Драко выскользнул из шатра. Пожав плечами, Гермиона левитировала чемодан и принялась готовиться ко сну.

***

Темнота окрасила шатёр синими чернилами. Лишь диск луны бросает редкие пятна света на стены и пол. Гермиона Грейнджер вырывается из очередного липкого сна, в котором сбегала от голодного волка, крадущегося по её следам в Запретном лесу. Она не вскакивает в поту с постели, как прежде. Гермиона научилась реагировать спокойно, принимать свои страхи как должное. И сейчас, открыв глаза, оказывается не в своей комнате — царстве журавликов, а среди какой-то палатки. Драко сидит подле неё. Он уже не раз приходил к ней таким во снах: с иссечённым лицом и в чёрном капюшоне. Быть может, очередное видение? Он протягивает ладонь к её лицу, аккуратно гладит щёку согнутым пальцем, еле-еле касается фалангой кожи. Шепчет почти неслышно, но Гермиона чётко читает по губам: «Как же я соскучился». Она то закрывает, то открывает веки. Нестерпимо хочется спать. Но она запрещает себе засыпать сейчас, когда Драко здесь, у её постели. По слуху разливается тягучий шёпот, когда он так невинно подползает рукой к голове и ерошит её волосы. — Милая, зачем сейчас… почему ты в этом аду? Так не вовремя. Она переворачивается на бок, позволяя касаться виска, щеки, россыпи вьющихся волос. Гермиона снова засыпает с улыбкой. И кажется, солнечный свет на кончиках его пальцев, такой знакомый своей целительной теплотой, целует кожу.

***

1 октября 2003, Клоум, 09:30

Когда Гермиона проснулась, его уже не было в шатре. С вечера оставила на вешалке белую блузку и длинную юбку цвета хаки. Встреча с Оливером Меркенсоном могла случиться в любой момент, а значит, нужно быть готовой и к аудиенции с королём Клоума. Быстро выполнив утренние ритуалы, наспех позавтракав, она обнаружила себя смятённой, кусающей губы и мечущейся по шатру. Время текло впустую. Гермиона не знала, что делать, куда идти. В полной неизвестности оставалось и местонахождение Драко. Была не была — решилась покинуть шатёр. В глаза белой вспышкой пыхнул солнечный диск. Щурясь от резкого света, она оглядела лагерь. И поняла, что оказалась в иной среде обитания, совершенно чуждой. Малфой точно провёл два года в этом хаосе? На подкашивающихся ногах неуверенно продвигалась вглубь лагеря, минуя группки неотёсанных смуглых солдат. Пройти незамеченной не получалось: каждый стремился заглянуть в глаза, что-то бросал в лицо на своём языке, сально усмехаясь. Расправив плечи, Гермиона чинно шла дальше, изо всех сил делая вид, что не обращает внимания. А у самой внутри всё сворачивалось. Где Меркенсон? Она даже не знает, драккл дери, как он выглядит! И где Драко? Чем дальше она углублялась в центр гетто, тем противнее становилось находиться здесь. Воздух разносил гарь и дешёвое виски. А когда она увидела единственных представительниц своего пола, лицо скривилось неконтролируемым отвращением. Смуглые девушки, размалёванные алой помадой и золотыми тенями, с сальными неопрятными косичками-дредами сидели обособленной кучкой, окружённые аляповатыми скарбами. Они громко и вызывающе смеялись, бесстыдно оглядывая, тыча в неё пальцами. Лишь одна из них молчала, обхватив руками огромный живот и потупив взгляд в растрескавшийся песок. Шлюхи. А одна из них ещё и залетела. Гермиона презрительно фыркнула, демонстративно отвернулась, заворачивая за угол. — Хеллоу, мисс! Она увидела двух рыжих бородатых парней в камуфляже. Те деловито скрестили руки на груди. — Неужто кто-то из Британской империи прибыл развлечь нас? — прыснул один из них. — Местные девчонки та-ак наскучили. — Сам министр магии послал ебаться с вами, — огрызнулась та. — Где найти Оливера Меркенсона? Они серьёзно переглянулись между собой и синхронно прыснули. — Если ты приехала к Меркенсону, то от него остался лишь обгорелый трупик, — играючи, чуть ли не напевно протянул второй. — Так что иди к нам, цыпа. Солдаты заржали. Их гогот не предвещал ничего доброго. Побледнев, Гермиона развернулась и направилась куда глаза глядят. «Малфой, где ты, драккл раздери?» — зло кривилась Гермиона, продолжая оглядываться по сторонам в поисках знакомой платиновой макушки. Но кругом — ни одного человека. Лишь грязно-белые верхушки шатров. Она почти бежала; ещё чуть-чуть, и стала бы отворачивать пологи каждого встречающегося шатра. Боковым зрением искоса наблюдала, как два рыжебородых солдата продолжали следовать за ней. Их приглушённый, как из толщи воды, гогот резал слух. — Грейнджер, блять! — знакомый голос откуда-то сбоку. Никогда в жизни Гермиона ещё не была так рада Малфою. Даже вчера, когда неожиданно обнаружила желанное лицо в толпе, скорее испытала полную растерянность. Она остановилась и, увидев его у входа в распахнутый шатёр, подбежала к нему. Драко и глазом не повёл в её сторону. — А вы что делаете здесь, болваны? — процедил он зло. — Ой, док, — те побелели словно полотна, — виноваты. — Посмеете подойти к ней ближе чем на пятьсот метров… — Драко кричал, а они вжимали головы в шеи. — Вы знаете, что с вами сделаю! При девушке не буду говорить, не для её нежных ушей. Пятьсот метров! Не ближе! Отмеряйте линейкой! — Есть, сэр! Подождав, пока они скроются и оставят их наедине, Драко развернулся к ней, обратив полное злобы лицо, схватил за локоть. — Я же оставил тебе записку! Тебе нельзя выходить одной из шатра, — он потащил её в сторону. — Здесь опасно! — Док, вы скоро? — лопоухий улыбающийся мальчишка, издали напоминающий Блейза Забини, выглянул из навеса. — Ох, Али, — раздражённо, но без злобы цокнул Драко, — я сейчас… Присмотри пока за ними. — Пусти меня! — ощетинилась Гермиона, пытаясь вырваться из цепкой хватки. — Нет, Грейндж! — рявкнул он и тут же аппарировал.

***

1 октября 2003, Клоум, 15:00

Драко оставил её в полном одиночестве и даже не известил, когда вернётся. Она некоторое время возмущённо дулась. Ждать ответный Патронус Кингсли придётся долго — ничего не оставалось, как взять с полки случайную книгу. «Доктор Живаго». Вздохнув, принялась за роман. Лёжа в его постели, она читала, время от времени проваливаясь в сон. Охваченная удушливой жарой, бродящей по шатру, очнулась спустя какое-то время в горячем поту. И вдруг обнаружила, что из авантитула выскользнула колдография. На ней — девочка полутора лет с красивыми вьющимися волосиками цвета ячмени, в шёлковом изумрудном платьице с белыми рюшами. Её зелёные большие глаза, серьёзные не по годам, смотрели вглубь объектива. И выражение лица казалось Гермионе знакомым. Очевидно, это выражение лица должно принадлежать Драко или Астории, но… с её стороны неправильно предполагать, что девочка непохожа ни на одного из родителей, и язык бы у неё никогда не повернулся произнести догадку вслух. Но это было так! Слева от малышки — постаревший Люциус, справа — статная Нарцисса. Трое сидели на гигантской софе, почти недвижимые, вероятно, желая зафиксировать максимально статичную картинку, как на магловской колдографии. — Юна называет Нарциссу мамой. — Она вздрогнула от резкого голоса Драко. Он стоял в проходе. Гермиона, зажав в руке книгу с колдографией, сползла с постели. Юна? Где она уже слышала это имя? — «Доктор Живаго» — отличный выбор, — Драко по-прежнему не двигался с места. — Пообедаешь? — Она мигом направилась к нему. — Нет, я на пять минут. Гермиона смахнула прядь со лба. Щёки стыдливо запылали румянцем. — Извини, что взяла без спроса, — говорила, размахивая зажатой в руке книжкой. — Мне всё равно, — бросил он. — Бери что хочешь. — Угу, — нервно выдала Гермиона. — Может, уже поговорим? Я выспалась. Ты вроде свободен. Вроде ничего не мешает… Драко по-прежнему тушевался у входа, прижимая распахнутое полотнище к подпорке шатра. Было видно, как он прикусил щёку. И всё же заговорил. Как-то неестественно. Нарочито капризно для того нового Драко, коим он предстал вчера. — Думаешь, мы встретились и всё? Что Астория умерла, — голос его исчез, он жалко засипел, — что мы так легко можем быть вместе? Есть препятствия… — Какие, например? — Гермиона обняла себя руками, непонимающе уставилась на него. Он прочистил горло и затараторил: — Ну, например, моя мать солгала тебе. В тот вечер, когда я упал с метлы. Она сказала, мол, воспринимаю тебя как игрушку. Но я никогда, Грейндж, не думал о тебе как о запасном варианте, — он задыхался от волнения. — Тогда в форму положил кольцо и хотел сделать предложение после матча… Неважно, получилось как получилось. — Но… как ты узнал… Он сбивчиво продолжил, пропуская её реплику мимо ушей: — А ещё я писал тебе письма, молил, чтобы ты пришла ко мне… — Я не получала никаких писем… — жалко выкрикнула она в попытке оправдаться. — Знаю. Было одно письмо, подписанное тобой. Думаю, мистер Трэверс тогда всё ловко придумал. Чтобы я забрался на Астрономическую башню, увидел тебя с ним… — О боже! — Гермиона схватилась за виски. — Это ещё не всё. Я знал, что Трэверс не тот, за кого себя выдаёт. Но не говорил тебе. Думал, что ревную тебя без причин, что между тобой и Трэверсом ничего нет. Помнишь перо, которым Амбридж наказывала Поттера? — губы его дрожали. — То же самое Трэверс сделал со мной. Отвратительная картинка мазками забрезжила в воображении. Она глубоко вдохнула и тут же отрывисто выдохнула. Будто с минуты на минуту накроет паническая атака. — Почему ты не сказал мне тогда, в школе? — по её тону было неясно: злится на него или жутко разочарована. — Наивная, думаешь, это так легко? Гермиона резко отвернулась, не понимая, как отнестись к сказанному. Будь Драко честным тогда, в школе, не было бы этого ужасного отвратительного брака, стольких страданий, и, вероятно, лет пять бы уже жили счастливой семьёй. Сейчас же они бог знает где, можно сказать, на пепелище и среди пепелища мечутся, выясняют отношения. И интуиция подсказывала: это лишь начало сложного пути. — Чего я ещё не знаю? — Боже, Грейнджер, ты сама хотела, — бросил это со всем раздражением, — поговорить. Она продолжала держаться за лоб, чувствуя, как сосуды в голове адски пульсируют, раздирая черепную коробку. — Пять минут прошли, — буркнул Драко. — Пора работать. Как же хотелось послать его к дракклу, но, прикусив губу, Гермиона сдержала порыв.

***

1 октября 2003, Клоум, 19:00

Грязные от крови зажимы и иглодержатели звякнули, падая в ванночку. Драко склонился над мужчиной, а единственный его помощник — Али — держал у лица раненого наркоз. Малфой, задержав дыхание, орудовал над ногой солдата хирургической пилой. Жаль, такой процесс, как ампутация, невозможно провести исключительно магическим ритуалом. Вместо костей и разрезанных пульсирующих сосудов бедняги он видел содрогающееся и бледнеющее лицо Грейнджер в шатре. Положим, хотелось всё-таки остаться с ней, жениться, наплевав на условности. Но так получилось, что внутри себя настроил сотни баррикад, сотни дурацких догм, кои окрестил «моральными принципами». Теперь из них, как из паучьих тенёт, не так просто выпутаться. — Али, — вдруг спросил Драко, зная, что не нуждается в советах мальчишки. Но так хотелось обсудить. — Как бы ты поступил, если очень виноват перед девушкой, но хочешь быть с ней? Подошёл бы к ней, зная, что вёл себя годами как мудак? — Ооо, мистер Малфой, — растянулся он в улыбке, — конечно. А ошибаются… кто не ошибается? Драко хмуро кивнул, продолжая яростно отпиливать ногу. — Вы о той красотке, что прилетела вчера на вертолёте? — От тебя ничего не скроешь, — пробурчал он, вцепившись рукой в обездвиженное колено. — От всего лагеря, мистер. — Али был младше Драко на пару лет, но обращался к нему уважительно, исключительно на «вы». — Все только и говорят, что о вас с ней. — Я уже заметил, — прыснул он, вкладывая всю силу в орудование пилой, — что два ублюдка-ирландца так и пускали на Грейндж слюни. — Грейндж? — Миссис Трэверс, — разочарованно протянул он. — Так она замужем? А кольца нет… Драко не удержался, рассмеявшись над проницательностью местных. — Мы знакомы очень давно, Али. С первого курса Хогвартса. Там долгая история, похожа на дурацкий магловский роман. — Все книжки магловские всегда с хорошим концом, мистер Малфой. — Не все. — Он, наконец, отложил пилу и устало протянул: — Ладно, осталось немного. Пару минут заживлю его, перевяжу, снимешь наркоз. Потом перекурим. С согнутых ладоней Драко полился целительный жёлтый свет, образуя шар. — Мистер Малфой, — тушевался несмело Али, — вы мне давали читать «Войну и мир», помните? — Конечно, помню! Ты уже год не возвращаешь. — Там есть слова… Вы их ещё подчеркнули. Из разряда: «Пока жизнь есть, счастье есть». — «Впереди много, много», — тихо и задумчиво протянул Драко. — Вот заново начните со своей Гернд… Не успел Драко подумать о том, что Али неверно произнёс её нелепую кличку, что была дана случайно и уже лет пять жила в нём — в мыслях, словах, действиях. Грейндж и правда была во всём. За эти прожитые в разлуке с ней годы он думал о Гермионе, наверное, каждые пять минут. Не мог не думать. Не вспоминал её лишь в моменты потери сознания. Даже во снах, каждой ночью желанная и возвышенная приходила она. И сейчас, когда фокус зрения накрывали летящие в его шатёр щепки, а реальность размывалась, пачкаясь грязью и грохотом разрывающихся бомб, Драко думал лишь об одном: как глупо и нелепо умереть так — толком и не объяснившись с ней.

***

1 октября 2003, Клоум, 19:00

Ничего не оставалось, как читать «Живаго», развалившись на кровати. Мысли путались, она постоянно теряла нить повествования. Блузка её измялась, полы юбки закатались. Гермиона измаялась валяться в духоте, постоянно накладывая Glacius. Она читала, лёжа на животе и, как ребёнок, нетерпеливо раскачивая ступни. Вот как шли его мысли: «Теперь в Москву. И первым делом — выжить. Не поддаваться бессоннице. Не ложиться спать. Работать ночами до одурения, пока усталость не свалит замертво. И вот ещё что. Сейчас же истопить в спальне, чтобы не мёрзнуть ночью без надобности». Но и вот ещё как разговаривал он с собою. «Прелесть моя незабвенная! Пока тебя помнят вгибы локтей моих, пока ещё ты на руках и губах моих, я побуду с тобой. Я выплачу слёзы о тебе в чем-нибудь достойном, остающемся. Я запишу память о тебе в нежном, нежном, щемяще печальном изображении. Я останусь тут, пока этого не сделаю. А потом и сам уеду. Вот как я изображу тебя. Я положу черты твои на бумагу, как после страшной бури, взрывающей море до основания, ложатся на песок следы сильнейшей, дальше всего доплескивавшейся вол…» — Мамочки! Она взвизгнула не своим голосом, когда так рядом (казалось, в метре от неё) раздался взрыв. Он резал воздух глухим хлопком. Рождал крики. Непослушные пальцы выхватили палочку из кобуры. Выходя из шатра в марево вставшей пыли, Гермиона дрожала всем телом: то ли от страха, то ли от захлестнувшего запаха едкой гари выступали слёзы. — Где Драко?! — кричала, не слыша свой голос. Мозг отупел, ноги сделались ватными. Гермиона оказалась в страшном сне, прекрасно понимая — и бежать надо, и искать надо, а с места сдвинуться не может. Весь лагерь был в дыму и пелене удушливого вставшего песка. Горизонт пылал огнём. Небо будто стало багровым, сливаясь с бесконечной пустыней. Уши не слышали ничего, кроме страшного гула — он то нарастал, то замирал. От беспомощности хотелось свалиться прямо здесь, среди обезумевших, снующих туда-сюда солдат. Горели верхушки шатров — огонь перекидывался с одного на другой. Охваченная паникой Гермиона не замечала, как десятки солдат подняли палочки вверх в попытке восстановить защитный купол, который маглы всё же прорвали артобстрелами. Ей в голову не приходило, что она способна помочь, — лишь металась по лагерю в поиске медицинского шатра, едва не спотыкаясь о дымящиеся щепки и осколки. — К Мал!.. — человек в мантии вскрикнул и указал в сторону небольшого проулка между шатрами. На негнущихся ногах она поплелась за шеренгой бегущих солдат. Знала — смотреть наверх нельзя. И тем не менее задрала голову, увидела, как снаряд за снарядом летели в едва держащийся защитный купол. Земля сотрясалась. Осколки шрапнелей, грохоча, отскакивали от возведённой сферы. Всё кончено. Драко умер. Ещё немного, и она умрёт. Такой вот бесславный конец. Она бежала по наитию. Звуки вдруг исчезли окончательно, утонув в бесперебойном рёве взрывов и пылающего огня. Пыль и гарь обложили рот, залезая в горло. Гермиона продолжала бежать, и горячий ветер, жалящий спину миллионами муравьиных укусов, подгонял вперёд, едва ли не заставляя взлететь. — М-м… Слух урвал первую букву знакомой фамилии, но она опознала шатёр лишь по белому флагу с красным крестом. Обвалившийся и разнесённый в щепки. Глаза предательски зажгло — песок царапал щёки, выходя со слезами. Мерлин, она уже столько раз теряла его. Сердце не выдержит ещё раз. Солдаты держали подпорки шатра, из-под которого выползал он — в крови и копоти с ног до головы, но, кажется, без открытых ран. Дикой рысью в несколько прыжков оказалась возле них, с нечеловеческой силой вцепилась Драко. Секунда. Он схватил её за локоть, что-то закричал. Гермиона не слышала ни звука. Изо всех сил, не беспокоясь о резкости собственных движений, Драко отшвырнул её. Еле удерживаясь на ногах, чтобы не свалиться в дымящиеся угли, Гермиона обхватила уши и тут же отняла ладони. Шокировано уставилась на руки. Они — в крови. Последнее, что она помнила, прежде чем её, теряющую сознание, куда-то оттащили, — Драко вскинул искрящуюся палочку. От кончика тёк такой мощный столп света, что всполохи его пронзали защитный купол жёлтыми змеящимися искрами. И перед тем, как провалиться в темноту, она наблюдала настоящее чудо: силуэт Малфоя искрился солнцем и миллионами мелких взлетающих песчинок. Словно тысячи микроскопических светлячков слетелись к нему. Языки тёплого пламени рвались прямо из его тела. Свет лился по излучинам шрамов лица; они сияли как прожилки вулкана, по которым растекается вырвавшаяся лава. Оба глаза — недвижимый и серо-голубой — пронзительно вглядывались в неё. Взгляд этот несокрушимый, тяжёлый, но в то же время выказывающий готовность отдать всего себя без остатка целому миру, Гермиона запомнит до конца своих дней. Мерлинова магия!

***

1 октября 2003, Клоум, 23:40

— Курить, Мерлин, дайте мне покурить! — Гермиона вскочила с постели. Какое счастье слышать собственный голос! Не успела она сфокусироваться, как почувствовала — что-то приземлилось подле неё, резко ударившись об одеяло. Протёрла глаза. У согнутых колен красовалась мятая пачка в кровавых каплях. Слева, сидя на раскладушке по-турецки, расположился Драко. У ног его раскрытый «Живаго». Он курил, не вынимая сигареты изо рта. Зафиксировал усталый потухший взгляд где-то в одной точке. Гермиона затянулась. Дым змеился струёй, теряясь в потасканном балдахине. Оглядела шатёр: всё осталось целым. Может, вся эта бомбёжка была дурным сном? Но пыль и багровые пятна на одежде кричали об обратном. Она застыла в каком-то странном ощущении безвременья, горького понимания, что на неё свалилась такая тяжёлая ноша, масштабов и осознания которой её мозг не способен познать ни сейчас, ни через несколько месяцев или лет — на это нужны десятилетия. — Не знаю, что тебе поручил Кингсли, но тебе нужно скорее всё доделать и убраться в Лондон, — сухо бросил он. Докурив, Гермиона принялась за следующую. Драко ядовито цокнул. — Не нравится, что я курю, — хрипло бросила Гермиона и добавила невзначай что-то старое, просочившееся из прошлого: — Его-Величество-Малфой? Драко прыснул, забегал взглядом по извивающейся струе дыма, разрезавшей мятый балдахин. Знала бы она, что ему нет разницы, чью фамилию она носит. Что зажимает сигарету двумя пальцами, судорожно затягивается. Она прикрывала мизинцем краешек губы в месте, где виднелся еле заметный шрам. Бегло опускала ресницы, будто бы стыдясь себя. А ему плевать на эти мелочи. Не выглядели они зазубринами в его глазах, как бы ни клеймила, ни бичевала себя за прошлое. Он видел в её израненной груди кропалёк льющегося света, что разгорался во что-то огромное, светлое, жгучее. Он примет Гермиону любой. Сильной и израненной. Высокомерной и несчастной. Весь её свет, всю её тьму. Ведь всем сердцем и существом он любил Гермиону. И был готов кричать о своей любви на весь мир. Но с той же яростью, что любил, продолжал отталкивать. Драко неизменно считал себя живым злом во плоти, подтолкнувшим собственную жену на смерть. Не быть ему достойным ответных чувств. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. — Я не брошу тебя здесь, — железно произнесла она. — Слушай сюда, — процедил сквозь зубы, — у меня есть порт-ключ. Но я… — он встретился с ней взглядом, вложив в него всю непоколебимость и уверенность, — я не брошу этих людей, понимаешь? Гермиона прыснула, вызывающе вздёрнув подбородок. Принялась кричать на него, раздирая горло до боли: — Кем ты возомнил себя? Комплекс Бога? То, как ты поступаешь… — она было задохнулась, ибо воздух в лёгких начал заканчиваться. — Да ты эгоист грёбаный?! И вообще у тебя дома дочь, она забудет тебя! — Не смей попрекать меня дочерью, Грейнджер! — он багровел от злости, но держал себя в руках, не смея повышать голос. — Вот что! Ты всегда была невыносимой! И стала ещё хуже! Как избалованный ребёнок! — Ну и что, Малфой! — закричала Гермиона, чувствуя себя на грани истерики. — Что ты мне сделаешь? — Либо завтра ты выполняешь своё задание, меня не ебёт, как ты это делаешь, либо… мой единственный помощник погиб сегодня… И ты встанешь рядом, будешь ухаживать за больными и слушаться меня! Только попробуй пожаловаться на усталость, Грейнджер! Я всучу тебе порт-ключ, и ты… ты улетишь в Магбританию. Не сказав ни слова более, Гермиона всплеснула руками и отвернулась, укрываясь одеялом. Шестое чувство подсказывало ей: дни предстоят нелёгкие, а выкроить время на сон будет весьма тяжело.

6 октября, Клоум, 23:20

Кровавая пена. Алая вода с мыльными пузырьками, лопающимися через секунду-две. До конца жизни ей будет сниться этот покосившийся шатёр, бредящие раненые, размётывающие простыни. И бесконечные тазы с кровавой пеной, в которых она отжимает тряпки. Руками. А почему не магией? Спроси её кто — она б усмехнулась. Потому что промывать раны вручную быстрее. По крайней мере, у неё не получалось обрабатывать их так же мастерски, как у Драко. Малфой пахал, словно терминатор из магловского фильма. Только закончил операцию — в шатёр притащили ещё десять раненых. И ни один мускул на лице не дрогнул. Лишь секундный вздох, а дальше замешки как не бывало: скользнул по ним мельком, указал ей пальцем, а следом — солдатам, кого из них принести первым. Состояние безвременья тянулось, и тянулось липко, жгуче. Скоро она утратила свой внутренний мир вкупе с отрывистыми фрагментами прошлого. Да, когда-то был Хогвартс, Гарри и поиск крестражей, лёгкий флёр юности в объятиях Драко и полоумный Трэверс. Был и Лондон с тёплыми ветрами Темзы, Крисом, долгими прогулками на набережной. Были надежды. Много надежд на Оксфорд. Потом на свободу от Алана. А сейчас из всего огромного багажа, пережитого за её юные двадцать четыре года, осталась лишь война. И Драко Малфой. Мерлин, как же она любила его. Это было странным, хотя, наверное, логичным для того ада, что развернулся кругом. В ней ничего не осталось, кроме любви, заставлявшей самоотверженно отдаваться каждому указанию, не спать сутками кряду. Любовь слепая и безмерная застилала взгляд. И так незаметны становились уродства творящегося хаоса: люди с оторванными конечностями, истошные крики, гноящиеся, осколочные, покрытые корками грязи, ожоговые раны на обезображенных телах. Всё застилало восхищение Малфоем. Она вторила ему, как глупая школьница лет двенадцати. Каждое движение Драко обдуманно, отточено, уверенно. Он не только знал, что делал, а видел и предсказывал ситуацию на несколько шагов вперёд. Ей только оставалось стоять рядом, беспрекословно слушать, выполнять. Конечно, роли на побегушках никогда не нравились Гермионе: уютнее ей было в своём кресле присяжной Визенгамота. Раздавать указания другим, влиять на чужие судьбы тешило самолюбие куда больше, чем безмолвное подчинение. Но она не протестовала. Её положение походило на смирение во имя их совместного успеха. Каждый раз, когда от усталости хотелось рухнуть ребёнком и завопить со всем отчаянием, что есть в голосе, Гермиона переводила взгляд на Драко и твердила себе раз сто — безвременье обязательно кончится. И вот, наконец, стоны раненых бедняг стихли. Остался лишь треск огня, окрасивший помещение оранжевым уютным светом. Драко склонился над пышущим паром котлом зелий. Он всегда занимал себя чем-то: не было людей — становился обрабатывать инструменты, принимался за уборку, драил заклинанием каждый угол лазарета. И её не оставлял без дела — пока шатёр чуть ли не блестел, Гермиона не ложилась спать. В эти дни он не относился к ней как к любимой девушке — как начальник к подчинённой. Раздвинув пологи шатра, она вырвалась в прохладу ночи. Прелый запах лазарета заложил нос, ноги неистово гудели после суток беготни. Наконец, лицо обдул благодатной прохладой ветер. Сегодняшняя ночь в злосчастном Клоуме необъяснимо мерцающая и звёздная. Будто вселенная, насмотревшись на уродство войны, что иссушала землю, дала невероятной красоты чистому сияющему небу, простиравшемуся над угрюмым зрелищем. Пустыня укуталась тишиной, оставив лишь стрекот сверчков, отлетающий эхом от одиноких перекати-поле. И вновь в мысли прокралась Индиана, пыль дорог, разлетающаяся от ревущих колёс мотоцикла. И кажется: ночь в Вегасе — не пережитое ею прошлое, а чьё-то украденное, подсмотренное в кинотеатре воспоминание. Гермиона села на низенький ящик, сбитый из деревянных досок, вытянула ноги, задрала голову, прикрыла глаза. Отдохнуть. Отпустить. Забыться. Раствориться. Стать прохладой ночи и ветром улететь отсюда. Хотя бы мысленно. Далеко-далеко. — Любуешься звёздами? — Она вздрогнула от высокого голоса. Рядом с ней, на пустующий ящик, сел Драко. — Я отпустил Селин, — протяжно зевнул, прикрывая рот ладонью. Усталый голос слышался приглушённо. — Думаю, ничего не должно случиться, пошли поспим нормально. Ту беременную молодую девушку, что околачивалась среди местных проституток, звали Селин. И Драко отчего-то тщательно её опекал. Гермиона не интересовалась ни ею, ни историей её жизни, которая, скорее всего, безынтересна, незавидна и до скрежета зубов заурядна. Но, если честно, Селин просто раздражала своим присутствием. Нет, речи о какой-либо ревности быть и не могло. Дело в брезгливости к людям её природы: безответственным, беспечным, наплевавшим на свою судьбу и на судьбу будущего ребёнка. Хоть он и прямо сказал, что пора идти спать, оба продолжали сидеть на ветру, не шелохнувшись. Вдруг её осенило — и осознание этого прогнало сон. Обстановка располагала к откровенности. Ночь, тишина, мерцающие в загадочной синеве звёзды. Необходимо прояснить хотя бы что-то. — Я не понимаю, зачем ей это. Мысленно ударила себя в лоб. О чём она хоть начала говорить? И к чему бесполезные пространные суждения? Он повернулся к Гермионе: хмурое лицо, сверкнувшее в отдалённом пламени факела, исказилось непониманием. — Селин беременна, а кругом все погибают. Она идиотка либо… — продолжала Гермиона, изумляясь грубости и абсурдности слов, летевших неустанно и прямо. Она ожидала, что бросится её разубеждать, но он лишь вяло усмехнулся. Начал устало, отрешённо. Голос его был заторможен, скорее измучен: — Знаешь, почему я стараюсь спасти каждого? И не оставляю никого умирать. Даже если невозможно помочь. Она изогнула бровь. Драко скользнул по её недоумённому лицу и беспристрастно продолжил: — У каждого должен быть равный шанс на жизнь. Даже у её ребёнка. Вдруг он подрастёт и устроит в Клоуме революцию, созовёт здесь палату лордов, станет министром. Как в Британии. — Ты видишь пол? — невзначай спросила она, ощущая, как на душе заскреблись кошки. — Да, у неё мальчик, — ответил Драко, подоткнув подбородок ладонью. — А у меня, — в горле пересохло, и Гермиона растерялась; испугавшись, что теряет голос, с силой сглотнула, — никогда не будет детей. — По лицу Малфоя скользнуло нечто, похожее на растерянность. И всё же — ни тени реакции. — Всё из-за Трэверса. Ночь из сказочно звёздной вдруг сделалась неприветливо холодной; по спине загуляла настолько сильная дрожь, что она обхватила себя руками, потёрла, заведомо зная — бесполезно. Всё внутри кричало, стреножило, просило каких-то пусть даже формальных слов поддержки от него. Он ответил спокойно, отрывисто выдыхая. Лицо Драко оставалось замершим, искусственным, как отлитая из гипса маска. — Не всем быть родителями, Грейндж, — усмехнулся; уголок рта карикатурно пополз вверх. — На меня посмотри — папаша года. Свалил куда-то, не видит, как она делает первый шаг, говорит первое слово. Деда называет папой, Нарциссу — матерью. И Нарцисса в каждом письме об этом так красочно, так длинно пишет. Упрекает меня. А я её упрекаю в ответ. Есть за что. А Юна… Она не поймёт сейчас, кто её родная мать, что мертва она, да и умерла непросто… — Драко дёрнул головой, как будто ветер пронзил резким дуновением. — Пока не воспитаешь нормально хотя б одного ребёнка, нет смысла думать о других детях. Интересно. Она представила себя матерью дочери Астории. Незнакомой девочки с пшеничными волосами. И почему-то мысль эта вызвала не менее жгучее отвращение, чем Селин и её ребёнок. Складка на лбу привычно зашевелилась, лоб разрезало недоумение. Гермиона свыклась с мыслью о бесплодии. Она не верила в сказку о радости материнства. И вовсе не считала себя неполноценной. Она скорее в выигрыше: нет детей — есть время на карьеру. Но отчего-то не понимала неизвестной природы боли, что приносил вопрос о материнстве. Странная, неприятная, сосущая под ложечкой. Гермиона знала: это точно не страх остаться одинокой в старости. Скорее, что-то тупое, ноющее — в тот момент, когда от тела тесаком отрубают палец. — Ты любил Асторию? Было видно, что Драко растерялся. Затараторил неуверенно и скомкано: — Я пытался. Ничего не выходило и… — он вдруг всплеснул руками и опустил их. Цокнул злобно, по-ребячьи. — Слушай, Грейнджер, это слишком личное. Вдруг Гермиону накрыло невыносимое разочарование. Она так ждала встречи с ним. Закрывала глаза и представляла, засыпая, как пересекутся они и прошлое со всеми сложностями, несуразностями и недомолвками канет в Лету. Встанет перед глазами всё самое лучшее, доброе, светлое, обратится калейдоскопом воспоминаний. Вот только не клеилось ничего. До того, чтобы взяться за руки, наплевав на всё, следует ещё говорить и осмыслять. Но сдаться несокрушимым мыслям, что не суждено им всё-таки остаться вместе, Гермиона не могла. Тишину разрезал внезапный крик. Селин выскользнула из-за угла, скрюченная, обхватившая живот. Оба ринулись к ней. — Ушли спать, — недовольно бросила Гермиона, подхватив Селин под локоть.

***

Взмахом палочки наложила заглушку, как только они проскользнули за широкую ширму, отделяющую лазарет от операционной. Драко уложил задыхающуюся в потугах Селин на стол. — Таз, тряпки, стерильные инструменты! — приказывал он муштрующим тоном. — Не стой как вкопанная! — А потом шёпотом, так, будто бы такая, как Селин, могла знать английский на их уровне: — Всё может пойти плохо… — В смысле плохо? Aguamenti! — Гермиона поставила таз на поломанную, еле держащуюся на ножках табуретку. Половина воды выплеснулась. Драко застыл в неясном ступоре, прослеживая, как поток плашмя рухнул на пол и растёкся по сторонам тонкими струйками. Гермиона уловив полный то ли гнева, то ли отчаяния взгляд, стыдливо отвела глаза. — Aguamenti! — произнесла снова. Пока Селин корчилась, побелевший Малфой схватил Гермиону за руку и потянул в сторону. — Послушай, Грейндж, сейчас соберись максимально. Без наркоза не обойтись. Мне нужно будет… разрезать её. Она вытаращилась на Драко, не веря услышанному. — И ты предлагаешь… — она и не заметила, что лица их разделяли ничтожные расстояния — ещё чуть-чуть, и губы могли соприкоснуться. — Предлагаешь держать наркоз мне? Сердце замерло, ощущая, как сбивчивое дыхание бьётся о щёки. Лицо Драко снова обрело предельную серьёзность. И неприступность вкупе с некоторой недосягаемостью. — Да, — по лицу промчались танцующие тени, отбрасываемые факелом. — Выхода нет. Её ледяные ладони оказались в его руках. Он что-то беззвучно шептал, умоляюще вглядываясь. Драко наклонил голову, отзываясь каждому движению Гермионы, вторя ей, готовый кинуть весь мир к ногам, лишь бы та помогла спасти какую-то паршивую девчонку и её ребёнка. — Послушай меня! Если бы не ты, я никогда бы не стал тем, кем являюсь сейчас, — он издал отрывистый смешок, как у малярийного больного, валяющегося при смерти с температурой. — Это ты всучила мне палочку там, в стойлах фестралов. Ты видишь, как спасаю их… что получается у меня это. Я могу пересчитать по пальцам… тех, кто умер на руках, не дождался помощи. И Селин, — он выделял каждую фразу, задыхаясь; в лёгких не хватало воздуха. — Селин не умрёт! Не на моём столе! Никто не умирает на моём столе без борьбы за жизнь. По спине побежали мурашки. Она ощущала его силу, сочившуюся из каждого слова, жеста, дрожи мускул на лице. Драко стал мужчиной. Которого она вылепила собственными руками. За него стоило бороться. Его стоило ждать. — Ты, — сглотнула несмело, вдохнула, закрыла глаза, выпалила: — Я сделаю всё, что ты говоришь, но если у меня не выйдет… — Каждый раз, когда в голову приходит мысль, — он сжал ладони крепче, почти до боли, и вперился в неё своими сверкающими решительностью глазами, — что ничего не выйдет, говори себе вслух, можешь начать прямо сейчас и повторять во время операции: «У меня всё получится». Не сомневайся ни секунды! Наконец, Драко отпустил её ладони, подтолкнул в спину, направляя к кушетке с Селин. Сказал роженице что-то на чужом грубом языке, та бегло кивнула. Не успела Гермиона опомниться, как ладони опустились на лоб девушки. Драко снова накрыл их, передавая импульс таинственной силы. — Сосредоточь всю энергию, всю магию, что есть в тебе. — Она дрогнула от резкого голоса, раздавшегося у уха. — Это легко, как невербальные. Я даю тебе свою силу, прими заклинание и удерживай. У тебя получится, ты справишься! Я верю в тебя, Грейндж! Если пару часов назад Гермиона была неминуемо уверена, что потерялась в страшной красной пустыне, сейчас она снова обретала себя другую, новую, чувствуя, как дрожащая оранжевая сфера трясётся под согнутыми пальцами. Магия лилась теплом, отключавшим сознание Селин, засасывая его в сферу. Магия искрилась огоньком в кромешной тьме. Упади небо на Землю, Гермиона была уверена, она и Драко выстоят, удерживая вместе дрожащий шар, полнившийся силой, теплившейся солнечной орбитой. Прошлое предстало перед глазами воочию: синева зимней ночи в окрестностях Хогвартса, промозглые заиндевевшие доски стоила, из кончика палочки тонкой струйкой льётся Vulnera. Она, тогда ещё девочка, держит его локоть, шепчет робко, не понимая, какие сильные плоды дадут эти слова в будущем: «Ты сможешь, Драко! Я верю в тебя!» Не заметила, как он тихой поступью отошёл, скрылся из поля зрения. Продолжала стоять, склонившись над Селин, согнутыми пальцами держа сферу, боялась лишний раз шелохнуться. Слышалось тихое копошение и лёгкий треск, будто под пальцами зиждилась шаровая молния. Думалось, что контузило снова, — моментами звуки обезличились до полной тишины. Гермиона то закрывала глаза, погружаясь в транс, то резко распахивала, встречаясь со стихийно танцующими тенями на полу. Она так боялась увидеть его освещённое жёлтым светом лицо, руки, запачканные в крови, ковыряющиеся в чужом разрезанном теле. Раздался приглушённый крик, так похожий на щенячий лай. Гермиона вздрогнула, но не бросила удерживать чары. — Ох, драккл, не выпади, — Драко едва справлялся с кричащим младенцем, так и норовившим выскользнуть. Краем глаза наблюдала за тем, как он сооружал на ходу люльку, укладывал, нашёптывал что-то. Абсолютная тишь снова накрыла шатёр. — Пока спит, нужно всё доделать, — Малфой вернулся к Селин, не удостоив Гермиону ни взглядом, ни кивком. И она принялась наблюдать за ним исподлобья. Он с максимально сосредоточенным лицом вытащил палочку из кобуры, поднял хирургическую иглу с нитью; шептал, тихонько рассекал воздух. Зашить Селин, видимо, будет гораздо быстрее. — Отпускай! — наконец, сказал он. Затёкшие руки устало рухнули. Она инстинктивно принялась мерить шагами пространство, пока Драко склонялся над лицом Селин, размыкая сжатые губы, вливая в рот мерцающее зелье из флакончика. Тем временем Гермиона подошла к сморщенному спящему младенцу, покрытому кровавой и творожистой слизью. Непонятные чувства встрепенулись в ней волной — точно увидела одинокого беспомощного котёнка, прибившегося к тротуару. — Надо помыть его, — выдала неожиданно для самой себя и взвинченной походкой зашагала в сторону таза. Заклинанием Гермиона подогрела воду. Но, перемещая наполненный таз к столу, смутилась — Драко так ничего и не ответил ей. — Головку придерживай аккуратно, — запоздалая реплика звучала приглушённо, как из-за стены. Гермиона обхватила туловище новорождённого. Можно было подумать, что берёт хрусталь — так бережно опускала его в воду. И всё же, обмывая тельце тряпкой, не ощущала ничего, кроме чёткого стремления скорее завершить начатую авантюру и уложить ребёнка. Благо он не издавал резких звуков, кроме тихого кудахтанья. Как только она завершила процедуру и повернулась в сторону колыбели, наткнулась на Драко, стоявшего к ней вплотную, едва ли не врезалась подбородком в размашистую грудь. Младенец чуть не выскользнул из плотно сжатых рук. — Ничего не забыла? — он протягивал небольшое полотенце. Окинув его непонимающим взглядом, Гермиона было положила малыша, но Драко заставил её застыть, удержав ребёнка в паре сантиметров от колыбельки. — Нужно обтереть его, держи так. Младенец, не открывая глаз, продолжал кряхтеть, пока Драко бережно вытирал влажное тельце полотенцем. Странная картинка: оба усталых, взмыленных и растрёпанных трясутся над чужим ребёнком. Как бы тряслись его родители. В этом моменте было что-то сакральное, интимное. Но однозначно происходящее между ними стирало границы и рождало новую, крепкую, неразрывную связь. — А теперь укутать, — шепнул он. Малфой трансфигурировал над колыбелькой чистую пелёнку. Гермиона продолжала стоять, удерживая малыша на расстоянии вытянутых рук. — Клади же, Грейндж. Гермиона уложила младенца на расправленную ткань, всё же неумело придерживая головку. Тот недовольно тряхнул ножками. Драко умеючи принялся складывать пелёнку. — С Юной пришлось наловчиться, — зачем-то прокомментировал он. — Ну вот, готово, парень! Драко облегчённо вздохнул, когда мальчик, наконец, оказался в колыбели и, не издав ни звука, закрыл глаза. — Я уложу Селин в постель, а ты подожди снаружи, — проговорил он, снова косившись куда-то на носки туфель. И бросил: — Побеседуем. Изнеможённая Гермиона вышла из шатра. Изо всех сил тёрла глаза. Сердце застучало чечёткой. Она и не знала, куда спрятать руки — то скрещивала на груди, то нервно трясла ими, словно кукла, у которой отрезали нити-поводыри, то разминала кисти, то вовсе заламывала. Волновалась как школьница перед тайным свиданием. Он глухо кашлянул за спиной, и Гермиона, чуть ли не подскочив, обернулась. Ночь ещё стрекотала журчащими сверчками, лёгкий ветер трепал пологи раскрытого шатра, звёзды пьяно мерцали над ними. Драко заворожённо смотрел на неё, на лице плясала тупая полуулыбка, и она понимала — он устал, но отчего-то хочет доказать обратное. — Я — идиот. И мне надоело им быть, Грейнджер. Ей показалось это сияние — в котором несмело дрожали обесцвеченные ресницы — волшебным. От изумления приоткрыла рот, будто знала услышанное наперёд. Драко метнулся к ней, заключил её обмёрзшие сухие ладони так цепко, что, казалось, собрался захватить Гермиону в плен и не отпускать до самой смерти. — Умоляю, прости меня за всё! — Хрустальными кристалликами в глазах мерцали слёзы. — Прости, милая, давай начнём всё заново! Она растрогалась. Та натянутая струна, что накручивалась слишком долго, лопнула. Гермиона всхлипнула — слёзы полились градом, и следом она так заливисто и заразительно рассмеялась, Драко было испугался, что нервный гогот поднимет на ноги лазарет и они так и не смогут уединиться. Но останавливать не стал, лишь заговорщицки улыбнулся, когда Гермиона начала долго-долго кивать.

***

Как пылающий огонь захватывает цветком пространство, поглощая всё на своём пути, так их захватила страсть. Лиши человека кислорода, он начнёт задыхаться, мучаясь в агонии. Вот и сцепились они не на жизнь, а на смерть, охваченные пламенем страсти. Они задыхались, широко раскрыв рты. Словно горели на ритуальном костре, как их далёкие колдовские предки. То ли дышали одним воздухом, то ли, захлёбываясь исчезающим кислородом, жадно рвали его кусками друг у друга. Их поцелуй был похож на борьбу за первенство. Слишком глубокий, отчаянный, остервенелый. Не желая проигрывать, Драко по своей натуре решил пойти в реванш — опустился к её шее и приник к пульсу губами, страстно засасывая кожу. Как же Гермиона стонала, зажмурившись, едва ли не пищала, часто хлопала дрожащими ресницами. Ласки походили на сражение, когда они приблизились к постели и, чуть не запутавшись в балдахине, всё же рухнули. Гермиона вальяжно села на его бёдра. Драко не хотел уступать ей ни капли, потому что игра эта безумно заводила. Желание войти в неё вспыхивало бензином от подгоревшей спички. Последний секс был с Асторией, а фантазиями о Гермионе удовлетворялся довольно редко — когда по локоть повяз в крови, о занятиях любовью думается редко. Он сжал её талию, сдерживая прыткие движения. Каким-то образом одежда ещё оставалась на них. Возбуждение было настолько диким, что Драко ощущал, как оно лилось раскалённым железом от солнечного сплетения к паху. Хватило бы двух-трёх фрикций, чтобы кончить. И всё же он продолжал удерживать её, трущуюся о брюки, заразительно улыбался растерянности, с которой Гермиона пыталась вырваться. Наконец, Драко надоело, он отпустил талию, с интересом принявшись наблюдать, что же будет дальше, деловито раскинул локти, подоткнув сплетённые пальцы за шею. Она вела себя развязно, задирая юбку, стягивая трусики, раздвигая ноги, нащупывая проворными пальчиками молнию на ширинке, оттягивая резинку его боксеров. Он вздрогнул, чувствуя, как мокрые выделения пачкали ткань брюк, как она вслепую искала его член, рассеянно тёрлась о мошонку. Как подросток, Драко стиснул зубы, вдохнул через слегка раскрытые губы отрывисто струю воздуха. Будто кислорода и вправду не хватало, или Грейнджер заполонила пространство собой, пьяня, дурманя, отравляя. Издавая какие-то карикатурные короткие звуки, принялась двигаться, трахать до исступления, словно Малфой был каким-то ненастоящим и искусственным манекеном. Гермиона была ловкой, напористой, дикой. Драко же терялся, ощущая, как скоро изольётся в неё и порыв этот точно не удержит. Зачем-то он потянулся руками к её груди, тщетно пытаясь нащупать твёрдые соски через поролон. Не успев дотянуться до верхней пуговицы рубашки Грейнджер, он инстинктивно запрокинул голову, улавливая рассыпающийся искрами фокус. Она чуть подпрыгнула, рыча, как дикая кошка, принимая в себя его семя. Облизала губы и зачем-то обтёрла их тыльной стороной ладони — будто закончила пить растекающуюся из кувшина воду. — Столько лет я хотела кончить, — разочаровано тянула Гермиона. — Не получалось и сейчас… — Иди в душ, — еле выдавил из себя пересохшим голосом Драко.

***

Трясущиеся пальцы промахивались, не слушались, пока она расстёгивала пуговицы. Попытки унять сбивчивое дыхание приводили к ещё большему волнению. Наконец, она стянула рубашку, кинув её куда-то под ноги, в песок. В ушах стоял гул сердца, когда Гермиона забралась под шумные еле тёплые струи. Перед глазами предстали тщетные попытки с неслушающимися пальцами, что орудовали в спёртом воздухе под одеялом. Размышлять о тех полузабытых пробах с Джастином она и не стала. Последние годы в жизни Гермионы было много проблем. Так много, что отсутствие чувствительности во время секса ушло в самый конец списка. Дверца душа открылась. Он стоял в своей медицинской лимонной рубашке, но внизу был обнажён. Драко обхватил её за плечи, прижав к стенке душевой кабинки. Теперь первенство за ним. Всё происходило быстро: Малфой сел перед ней на корточки, схватил за левую лодыжку, потянул, уверенно перекинул через плечо. Его лицо оказалось между ног. Даже зная, что будет дальше, Гермиона отчего-то не могла расслабиться, откинуться назад, подставив вставшие соски бьющим каплям. Она оторопела, глаза чуть ли не вылезли из орбит. Тело будто бы пронзили электрошоком — ещё немного, и забьётся в конвульсиях. Драко оттягивал губами клитор, когда она чуть ли не с кулаками принялась вырываться. Первые секунды остервенелые движения воспринялись им как проявление страсти. Потому что не мог догадаться, что Гермиона находилась мыслями не здесь, а в Элэе, переживая один самых роковых флешбеков. Она билась в истерике, как в тот момент, когда Алан прижимал её к раковине, чтобы долго-долго отлизывать, а потом нагло и жёстко пользоваться размякшим от возбуждения состоянием. Но, когда она через слёзы промолвила это глухое «пусти», Драко тут же отпрянул, всплеснув руками, словно задержанный преступник. В несколько прыжков Гермиона долетела до постели. Мокрая и обнажённая завернулась в одеяло. Через тонкую полоску шатра проглядывалось светлеющее небо. Хоть и привычный зной возвращался в Клоум, Гермиона дрожала от холода, зубы чечёткой стучали друг о друга. Сама не заметила, как тихонько расплакалась, громко шмыгая носом. Ощутила, как горячая крепкая ладонь водит по намокшим прядям. — Детка, — нежно шептал Драко, боязливо прижимаясь грудью к её спине, готовый в любой момент отпрянуть. — Что такое? Гермиона отрицательно замотала головой, молча смахивая слёзы. — Он… Эти воспоминания. Не знаю как, не знаю почему… Не успела договорить, как ощутила плавное знакомое жужжание у уха. Оно было похоже на треск пластинки, которую только что поставили на иглу. Созвучно с чем-то далёким, приятным, как детское воспоминание. Тепло поцеловало висок, распространяясь по голове. Гермиона мечтательно прикрыла глаза. По телу разлилось спокойствие, мягкое и в то же время твёрдое осознание: она дома, в безопасности, всё хорошо. Но что главное — ощущение это до боли знакомо, выучено, понятно. Она резко распахнула глаза, рывком повернула голову к Драко. А затем медленно перекинулась к нему корпусом, ложась к нему в руки. Ладонь, от кончика пальцев которой лился свет, застыла. Гермиона по-кошачьи сощурила глаза и без всяких обиняков спросила: — Что это? Хотя интуитивно, на каком-то глубинном уровне, ответ был известен. Её захлестнуло необыкновенное чувство: когда собрал весь пазл, осталось всего две детали — и ничто не мешает вернуть их на место и получить желаемую картинку, над которой бился столько вечеров. Вот только разгадка тайны гораздо серьёзней. Прежде чем ответить, Драко вгляделся в неё. Их лица лежали так близко, что почти соприкасались: они смотрели друг в друга, изумляясь, как мгновенно исчезают преграда за преградой, возведённые годами. Как ночные тени таяли при появлении солнца. Они всё те же Драко и Гермиона: ненавидевшие друг друга в детстве, обрётшие в юности и потерявшие на восходе молодости, и… — Ментальная магия, Грейндж. С его губ это слетело просто и непринуждённо. Вдруг на лицо Драко брызнул свет. И его такие серые необыкновенные глаза, зацелованные солнечными лучами, стали последней деталью, что помогли собрать картинку воедино. Она раскрыла губы, немой стон вырвался из груди. Ведь не раз видела его лицо под таким преломлением света и не два — а сотни. Гермиона не могла отвести глаз от Драко, мальчишки, парня, мужчины, которого знала всю сознательную жизнь. И принятие самого важного открытия за прожитые ею годы было настолько значимым, что могло сравниться лишь с моментом появления на свет. Она произнесла одними губами: — Нет, это не сон… — Перед глазами были его искрящиеся серые радужки: одна залита цементом, другая купалась в переливах тёмных крапинок. — Ты приходил ко мне… — её затрясло от осознания. Собственная искренность вместе с преданностью в его взгляде заставила расплакаться. — В дом родителей, когда я лежала овощем… Мне казалось, что ты мне снился. Но это был не сон. Ты приходил в наш дом, в Килберн, ко мне! Драко согласно кивнул, опуская ресницы. Наконец, сознание очевидного и непреложного факта коснулось её, Гермиона вдохновенно выпалила: — Ты спас меня! — Грудь вздымалась от счастливых рыданий. И нежно-нежно долгим поцелуем она накрыла его губы. Он вышел каким-то детским, невинным. Тогда Драко заключил её в крепкие объятия, отвечая уже по-взрослому, напористо. Поцелуй отдавал солью. Скоро его губы скользнули к шее, к точке пульса, и Гермиона растаяла, что-то плавно мурлыча. — Есть ещё кое-что. — Он отстранился, а её мысли, путающиеся в возбуждённой поволоке, едва ли дали это услышать. Драко стянул через шею мокрую рубашку. Гермиона бросила взгляд на торс с дорожками белых кривых шрамов. Она скривилась — Драко знал, вспомнила Алана, для которого оставлять шрамы было извращённым удовольствием. Лишь бы Гермиона никогда не поняла, кто ранил, и сваливала на какой-нибудь несчастный случай в Клоуме. Он дотронулся ладонью области сердца, вернее, чуть ниже, под грудью, и произнёс: — Manifestum! Гермиона изумлённо вгляделась в неровный расплывчатый ряд шрамов, напоминающий буквы. Там была её фамилия. — В тот день, — голос Драко вдруг нестерпимо задрожал, — когда я был в кабинете Трэверса, он кромсал меня этим пером, разными ругательствами… И, когда я залечивал царапины, среди них нашёл твою фамилию. Я не стал заживлять, — уголок рта скользнул вверх. Он проговорил это смеясь, почти играючи: — Ты — мой шрам, Грейндж, ты всегда со мной. Как магловская татуировка. Наверное, это должно было приободрить. Но Гермиона слишком расстроилась. Она шмыгала носом, давилась слезами, лицо её побагровело, став похоже на красное клоумское небо. Драко принялся успокаивать: — Милая, ну что же ты опять… Он потянулся к ней, но Гермиона, скинув с обнажённого тела одеяло, рывком повернулась к Драко, демонстрируя спину, покрытую серыми шершавыми точками. Малфой знал, прекрасно знал, что она хочет показать ему. И он категорически был не согласен с ней: пусть шрамы и остались грозным напоминанием на телах, клеймо не должно мешать им строить будущее. Гермиона вжалась в скомканное одеяло, сложившись в позу эмбриона, и принялась рыдать — её прорвало, она слишком долго держала себя в руках. Малфой не смел ни останавливать, ни упрекать — лишь понимающе прижался щекой к дрожащим лопаткам. — Он искалечил нам всю жизнь, он растоптал, унизил, сломал. Господи! Я поняла это лишь сейчас. Я хотя бы не вижу свою уродливую спину, а ты… — Знаешь, — Драко прервал её — и она тут же затихла, вслушиваясь и вникая в сказанное, — мать свою я на дух не переношу, но она научила меня одной хорошей привычке. Когда плохо, задираешь голову и смотришь в ночное небо, ищешь созвездия. Наверное, это единственная хорошая традиция Блэков, что передаётся из поколения в поколение. Она отрывисто усмехнулась. — Для этого нормальные люди ждут ночи. Но… — Он коснулся подушечкой пальца ниже лопатки, тёмно-серой точки зажившего ожога. — Вот по этим следам, похожим на звёзды, — Драко принялся выводить невидимые узоры по спине, — можно рисовать созвездия, Грейндж! — он усмехнулся, смех ошпарил кожу. — Это замечательная медитация! Драко ласково чмокнул её в выпирающий позвоночник, затем в лопатку. Гермиона хихикнула — щекотно. — Я представляю, — каждое слово — звонкий отрывистый поцелуй в спину, — как возвращаюсь домой после смены в Мунго. Ты же знаешь меня — ничего не изменилось, я такой же нетерпеливый и наглый. — И шёпот, пронзающий до костей: — Что бы ты ни делала, я раздену тебя догола и буду касаться твоей спины, рисовать на ней созвездия… губами, милая. Она охнула, вновь оборачиваясь к нему. Смело перекинула ногу через обнажённое бедро, прильнула лицом к лицу. Драко же коснулся губами её щеки, ведя по сухой дорожке слёз. — Мы будем жить вместе? Ты предлагаешь… — на одном дыхании выпалила она. — Ты думаешь, Грейндж, я так просто отпущу тебя после того, как столько лет страдал без тебя? — вдохновенно, растягивая каждое слово и смакуя его, лепетал Драко. — Ах, раз мы делимся сокровенным, Малфой, — она потёрлась щекой о его губы, мечтательно прикрыв глаза, — забери меня на море. У тебя всё ещё много денег, а я видела его лишь холодным, возле Хогвартса, с тобой и с Крисом, с ребятами… и то, — Гермиона сладко зевнула, — это всего лишь Ла-Манш. — Будет тебе тёплое голубое море, милая, — Драко понимал, что она засыпает. У самого кости ломило от усталости. — А ещё ты дико сутулишься, придётся долго разминать спинку. У тебя… защемление. Он было хотел коснуться её позвоночника, ощупать рёбра, дабы убедиться в своих догадках. Но сон накрыл обоих.

***

7 октября, Клоум, 11:00

Столько лет её мечтой было проснуться в крепких объятиях Драко погожим солнечным днём. И долго-долго предаваться поцелуям и ласкам. Увы, очнулась Гермиона в пустой постели. Но не успела расстроиться, как через газовую ткань балдахина разглядела расплывающийся силуэт Малфоя. Он, одетый в белую рубашку и чёрные джинсы, сидел на стуле. Локтями опирался на крышку стола, сложив пальцы в треугольник. Думал, вероятно, думал о чём-то серьёзном, тем не менее это терпело её пробуждения. Укутавшись тонким одеялом, Гермиона поднялась и, крадучись босиком по песку, направилась к нему. Драко не поднял головы. Тогда она обняла Малфоя со спины. Одеяло рухнуло, но он не шелохнулся. Лишь хмуро бросил: — За тобой приходили, Гермиона. Она рассмеялась колокольчиком, потёрлась обнажённой грудью: — Кто приходил? Так грозно об этом говоришь, будто… — Приходили по поводу твоей аудиенции с королём Клоума, — бросил это натянуто и нервно. — Ты вообще собиралась мне рассказывать? Гермиона выпрямилась, задумчиво скривила губы. Затем монотонно развернулась и поспешила к своему чемодану. Перекинув его на постель, раскрыла и принялась судорожно копаться в скомканной одежде. — В любом случае одна ты туда не пойдёшь. Я с тобой. — А как же больные? — Вызволив из чемодана расчёску, она принялась разряжать зубцами непослушные волосы. После сна с мокрой головой они приняли совсем неприглядный вид. — Я отправил Селин и ребёнка в тыл, — невзначай бросил он. И завершил с железным холодом в голосе: — Остальные уже восстановились и вернулись в строй. — А, к чёрту! — Гермиона раздражённо отбросила расчёску на постель. — Почему в этой халупе нет нормального зеркала! Нужны гламурные чары, чтобы нормально причесаться! — Грейнджер, ты вообще понимаешь, куда идёшь?! — как ненормальный заорал он. Гермиона остановилась в оцепенении. — Это моё задание, его мне дал Кингсли Бру… — В жопу твоего Кингсли, раз он посылает хрупкую девушку к какому-то извергу… — Драко, послушай… Гермионе вдруг стало неловко и обидно. Неловко оттого, что она стоит абсолютно голая среди шатра, в который в любой момент могут ворваться пособники, требуя скорее собраться на аудиенцию к королю Клоума. Обидно оттого, что Малфой ни во что не ставит её достижения. Неужели за эти два года Драко не интересовался её судьбой? Что достигла высокого звания в Визенгамоте, будучи двадцатичетырёхлетней. Достигла сама? — Он просто играет тобой, — выплюнул Драко, с трудом поднявшись со стула. Ну, конечно. Сам министр пообещал ей освобождение от Трэверса взамен на успешное выполнение дипмиссии. Она так тщеславно считала себя королевой на шахматном поле, что не успела оглянуться, дабы обнаружить себя среди пешек. Гермиона обняла себя руками. В глазах снова забрезжили слёзы, но усилием воли она не расплакалась. — Хорошо, Драко, ты идёшь со мной. Только возьми порт-ключ. Расплывчатая из-за застывшей слезы жирная точка силуэта застыла. Она кожей чувствовала смятение Драко — в звенящей тишине шатра слышалось, как он задумчиво сипел. Хоть годы растянули ту протянутую между ними красную нить, Гермиона знала наперёд всё, что он произнесёт в следующую секунду. Даже тон сомневающийся предугадала. — Да, Грейндж, возьму.

7 октября, Клоум, 17:00

Кажется, сколько бы она ни репетировала сей монолог — едва ли была убедительной. Предусмотрительный ум Гермионы Трэверс выстроил десятки вариантов, по которым могла пойти беседа с клоумским королём Боманни Элл Отто II. И ни один из них не мог гарантировать успех. Она шагала по красному ковру, который тянулся бесконечно по извилистым лабиринтам коридоров замка. Лицо согревал ослепительный солнечный свет, рвущийся из маленьких квадратных окошек. Противоречия в ней вспыхнули с настолько огромной силой, что Гермиона искренне не могла принять, как солнце вообще имеет право освещать тот участок планеты, что погряз в крови и бессмысленном насилии? Когда-нибудь, в тот счастливый отрезок её жизни, который непременно наступит, она спросит у Драко, каково это — жить в бесконечном безвременье? Он расскажет всё без обиняков, улыбаясь, сводя в шутку или едкий сарказм. Но почему, пробыв здесь всего неделю, ей невероятно хочется домой, а Драко держится стойко и смело? Так, что готов был отвести её на аудиенцию к королю вражеского государства за ручку и смиренно остаться у дверей. Конечно, его не пустили с ней. И ничего не оставалось, как идти с приклеенной улыбкой по алому, как кровавая река, ковру, нагретому на солнце. Шагать в неизвестность с мечтой в сердце, что миг этой страшной реальности скоро станет воспоминанием. Ироничным, смешным, о котором, наверное, они расскажут детям Юны, если она всё же отважится принять дочь Астории в свой дом. «Когда-то ваша бабушка была на приёме у настоящего диктатора, вела переговоры, считай, с Волдемортом!» — она легко представила состарившегося Драко на крылечке того домика, что затерялся среди вершин Озёрного края. Он бы лежал в плетёном кресле, покачиваясь и паясничая, не как почтенный старик, а как тот тринадцатилетний подросток, которому она влепила пощёчину. Дети Юны бы — такие же солнечные блондины, как Драко, — распахивали в удивлении глаза и тут же намазывали персиковый джем на тосты, в силу возраста не представляя ни клоумского короля, чьего имени невозможно запомнить, ни Волдеморта. И над всеми ними брезжило бы закатное солнце, пурпурными лучами разбивая небо, очерчивая вершины неприступных гор. Пахло бы медовыми травами, кристальной свежестью чистых ветров и сладким персиком, джемом Кэрол, рецепт которого мама передала бы Гермионе в наследство. Двери гулко распахнулись. Смеющиеся дети улетучились в небытие — их никогда, вероятно, не будет существовать в реальности. Перед нею оказался полумёртвый иссушённый старик, по-турецки сидящий в белых длинных одеждах среди сотен пёстрых подушек разной величины. Он не поднимал глаз, но, Гермиона была уверена, клоумский диктатор знал о её присутствии. Речь из раскрывшегося рта вдруг полилась по наитию, так, словно она репетировала эти слова с рождения. И в то же время Гермиона не слышала себя, показалось, что её контузило. В эту неделю у неё появились тысячи дурацких фобий: адский страх потерять слух, наступить на осколки, снять обгорелую человеческую кожу. Но больше всего она боялась потерять Драко. Рот старика был похож на чёрную провалившуюся дыру, коими бывают пустые глазницы мертвецов. Пока ломаный английский раздавался здесь, в пыльной комнате, пропахшей плесенью, Гермиона думала лишь о двух словах на грубом латинском диалекте, что прежде никогда не произносила. Кинь она Avada в Алана, возможно, столько лет жизни не ушли бы насмарку, приведя к точке тупика — в замок Ганнибала, кровожадного убийцы, что даже не думал прекращать начатый хаос. Зверёк внутри неё молил, искушал, подначивал. У него тот же голос и змеиные глаза, как у самого Волдеморта. Avada Kedavra. Скажи. Это так просто. И столько жизней спасено. И главное — спасён Драко. Зубы сводило от злости. Гермиона сжимала кулаки. Кровь раскаляла вены только от мысли, что она сможет убить ради Малфоя. Уж так сильна была её любовь — сильнее самой смерти и уж тем паче страха заточения в Азкабане или развязки новой мировой войны. Жаль, что у неё отобрали палочку. Она сосредоточилась на невербальном. Вот-вот — и тёмная материя подступит к кончикам пальцев, силясь хлынуть едко-зелёной волной, дабы отнять жизнь Боманни Элл Отто II. Жизнь одного взамен тысяч, среди которых Драко. Замок Ганнибала среди душных песков. Веранда с видом на закат в Озёрном краю. И ещё нерождённые дети Юны. Она не шевелит рукой. Ей не хватило сил для невербального заклятья.

***

— Ничего не вышло. Стражники провели Гермиону вниз, в вестибюль замка. Стены его, казалось, слеплены из свалявшихся в плотные кубы песков. Драко проклинал одним взглядом этих бугаев, стоявших за её спиной. Если бы они посмели дотронуться хоть пальцем до неё, страшно представить, как бы он отреагировал. — Так я и думал. Нелепая картина: Драко, спрятавший руки в карманах брюк, застывшая Гермиона и двое мужчин. Малфой бесцеремонно обратился к ним на их языке — грозно, уверенно. Спесь его не стала призывом к действию — темнокожие стражники застыли как каменное изваяние, ни один мускул на их лицах не дрогнул. — Что за дерьмо?! — без сантиментов Драко схватил её за руку. Напряжённые лица стражников мигом утонули в белой вспышке света. Гермиона поняла, что их засосало аппарацией только в тот момент, когда они оказались среди пустынных дюн, под палящим зноем. Ноги тонули в россыпи песка, с губ летело беззвучное: «Что?» — Наш лагерь там, — Драко всплеснул рукой в далёкую точку, громко крича. — Нужно поговорить вдали от лишних ушей. Ты хоть поняла, что мы бы оттуда живыми не… — Я поняла, — Гермиона сжала губы в полоску, — мне надо поговорить с Бруствером. А моя палочка… — Не дури… В лицо ударил свистящий поток ветра, развевая волосы, едва не сбивая с гигантского пика. Драко достал из нагрудного кармана что-то маленькое и силой вложил в ладонь. Чуть разжав руку, она смогла разглядеть. Под волной горячего ветра Гермиона чуть не выронила брошку, не более пяти сантиметров в длину. Порт-ключ. — Тебе пора возвращаться, Грейндж! — Я никуда не уйду без тебя! — процедила она сквозь зубы, удерживаясь, чтобы со злостью не толкнуть его в плечо. Могли ли они, разгорячённые спором, видеть, как по бесконечно голубому небу с редкой прорезью облаков крадутся птицами чёрные дирижабли? Вестники смерти подступали неминуемо — шум ветра заглушал гул моторов. Для Драко и Гермионы в тот момент существовали лишь их лица, правда остервенелые от гнева. Пока они страстно сопели друг на друга, как подростки на дуэльном кружке, продолговатые точки рассекали небо, неминуемо стремясь к линии горизонта. Вдруг и небо, и пустыню охватила гигантская слепящая громада. Словно их перекинуло на орбиту Солнца — планеты, усыпанной миллионами взрывающихся вулканов. Это длилось пару секунд, но казалось — Земля подпрыгнула и жизнь в одночасье прекратила существование для всего мира. Следом, запоздалым аккордом в музыкальной партии, раздался оглушительный взрыв. И здесь Гермиона не успела испугаться, даже провести аналогии с тем грохотом, что настиг её в лагере. Потому что волна отшвырнула их в сторону вместе с комьями летящего красного песка. Жизнь перетекала статичными кадрами видеофильма — все самые главные эпизоды втискивались в секунды. Вот только это были не какие-то сторонние воспоминания. Фотовспышками в памяти фиксировался огненный столп огня, поглощавший небо, складывающийся в пылающий оранжевый гриб. — Не смотри, не смотри, не смотри! — Гермиона со звериной силой отворачивала голову Драко. Ведь он орал, рыдал, раздираемый нечеловеческим криком. Словно бы горел там, в эпицентре — в лагере, в котором спасал тысячи жизней неизвестных, чужих ему людей, забыв о сне, о покое. То, за что он сражался годами, было предано, растерзанно, сожжено. Каким-то чудом брошка, блестящая изумрудом, уцелела в зажатой ладони. За эту неделю Драко укрепился в её сознании стойким, незыблемым, несокрушимым. А сейчас он рыдал младенцем, сворачивался в её руках, корчился. Теперь черёд Гермионы спасать его. Снова. — Portus!