Выбор

Треск дерева. Когда они приземлялись, слышалось, как пол разлетелся в щепки. Во рту стоял песок. От сухости невозможно было сглотнуть. Гермиона глухо закашляла в кулак. Перед глазами вскружились серые клубы взлетевшей пыли. Они в помещении. Тёмном, закрытом. Толком ничего не разглядеть. Ясно одно: здесь не убирались годами. Глаза быстро привыкли к тьме, и, приглядевшись, она узнала место, куда их выкинул порт-ключ. Лёгкая вспышка Lumos слегка рассеяла мрак. Гермиона обнаружила его сидящим на полу, опирающимся о стену, подогнувшим ноги. Нестриженные волосы застлали глаза, грудь рвали немые рыдания, он всем телом трясся. Она подползла к нему, протянула руку, чтобы смахнуть закрывшую глаза чёлку, разглядеть — цело ли лицо после того, как несколько секунд оно было устремлено в сторону гигантского всполоха. Драко резко отодвинул её ладонь, обхватил свои колени и спрятал лицо. Начал раскачиваться назад, вперёд, по сторонам. — Не трогай меня, — голос, полный слёз. — Не трогай меня! Дело плохо. Гермиона закусила щёку изнутри и в медленном трансе поднялась на ноги. Ухватившись за что-то мягкое, похожее на спинку кресла, горько окинула взглядом сгорбившегося Драко. Палочка, подсвечивающая Lumos, одиноко валялась в стороне — луч рассеивал столп вставшей пыли, покрывшей пол горного коттеджа Блэков. Она вышла из зала в кухню, зажгла свет невербальным. Вспыхнувшие огарки в канделябрах тускло осветили прежде дорогую фурнитуру, лет двадцать назад вышедшую из моды. За окнами стоял непроходимый серый туман, в стекло барабанили дождевые капли. Вдруг послышался треск стекла. Следом — нечленораздельные крики. Тяжело слышать голос, переполненный болью и гневом. Чуть ли не на цыпочках Гермиона прокралась к арке, спряталась за углом. Драко сметал книги с полок, пинал драгоценные фарфоровые вазочки Блэков, рыдал. Потолок неумолимо разнёс эхо. Гермиона молча вжалась в стену, ощущая, как с осколками расписной посуды рассыпается сердце. С каждым криком — жмурилась пуще прежнего и слёзы тяжёлыми каплями били по щекам. Когда тембр голоса Драко резко вырос, вдруг стало тише, как в Клоуме. Крик доносился будто из толщи воды. Кажется, какое-то время собственный слух оберегал от душераздирающих восклицаний. Пока она не услышала, как он рухнул на колени. Осмелилась повернуться, чтобы посмотреть. Драко поднёс кулак ко рту и, укусив его, заорал что есть силы в согнутую ладонь. Гермиона зажала губы, чтобы ненароком не подхватить приступ паники. Кто-то один должен оставаться адекватным. Подлетела к входной двери и выскользнула на улицу, пересекая крыльцо. Она опустилась на мокрые ступеньки, ни на секунду не задумываясь о леденящем холоде. Обхватив себя руками, закричала во весь голос, подставив дождю лицо: — Тинки! Тинки! Тинки! Приди, пожалуйста! Звала её наивно, беспомощно, по-детски. Как дети призывают Зубную фею. И как ребёнок, зовущий Зубную фею, не верила, что эльфийка явится на её зов. Тинки появилась спустя минуту, когда Гермиона уже отчаялась — глотала воздух ртом, слёзы смешивались с хлёсткими каплями дождя. Эльфийка бросилась к ней, поднимаясь на ступеньки и склоняя голову к коленям. — Милая, милая! — причитала она. — Что случилось? Вы вернулись с мистером Малфоем из Клоума? Гермиона быстро закивала, тут же утирая щёки мокрым рукавом, размазывая влагу по лицу. — Тинки, он… — голос дрожал то ли от холода, то ли от волнения. — Он стал неадекватным… там. Я понимаю его, но… я не знаю, чем помочь, я одна… — Мистер Драко, — осторожно произнесла эльфийка после небольшой паузы, — он наверняка бьёт посуду, да? Гермиона отрывисто кивнула. — Мисс Грейндже… — осеклась Тинки, — Трэверс, миссис, — запиналась эльфийка от волнения. — Называй меня Гермионой, Тинки. — В том состоянии, когда мистер Малфой бьёт посуду, к нему нельзя лезть даже мне, понимаете? — она рассуждала с уверенностью и спокойствием. — Первое время подождите, как успокоится — наведите ему чай и… — Тинки протянула взявшийся из ниоткуда флакончик с прозрачной, как слеза, жидкостью. — С зельем сна без сновидений, конечно. Потом позовёте меня. Я попробую привести его в чувства, но дальше вам придётся самой. Это её «придётся самой» отрезвило хлеще бьющего в макушку дождя. Гермиона задумчиво приняла флакон. — Дело в том, что хозяин строго-настрого приказал мне воспитывать маленькую миссис. Не отходить от неё ни на шаг. Заботиться так же, как о нём… — холодными ручонками Тинки накрыла её сложенные на коленях ладони. — Гермиона, я сделаю всё что могу для мистера Малфоя. Но… он так любил вас все эти годы, так любил, — и без того низкий голос Тинки перешёл почти на жалобный писк. — Я сейчас расплачусь. Гермиона поднялась со ступенек, сжимая в руке флакончик. Бросила взгляд на молочный туман, укрывший широкую долину Озёрного края. — Спасибо, Тинки, — хмуро кивнула, не смотря в лицо эльфийке. — Возвращайся к маленькой, я позабочусь о нём. И… буду ждать твоей помощи. Она вернулась в коттедж, заметалась по пыльным комнатам. В унисон её шагам свечи вспыхивали невербальными. Эхом по стенам летел его истошный плач. Гермиона поднялась по лестнице, влетела в спальню, оттуда — в ванную комнату. Сполоснула лицо ледяной водой, рывком протёрла зеркало. Бросила взгляд на растрёпанные влажные волосы, сурово поджатые губы. И произнесла вслух, вглядываясь в самоё себя: — Я не сдамся, я ни за что не сдамся! Я сильная. Я вытащу его. Вытащу. Иначе быть не могло. Потому что Драко сам научил её не сомневаться в собственных силах, там, на операции. Переполненная уверенности, она вернулась в гостиную. Тут-то и очередной сюрприз — среди расколотого фарфора, летающих перьев от растерзанных подушек и никуда не девшейся пыли он сидел на полу и, жмурясь, глотал огневиски. Дальше всё как в немом кино. Гермиона подхватила светящуюся палочку, призвала Reparo. И пока осколки собирались в сервиз бабушки Друэллы, подушки возвращались на диван, она склонилась над ним, отобрала, расплёскивая алкоголь, бутылку, отправилась на кухню, вылила огневиски в раковину. Трясясь от собственной уверенной резкости, вскипятила воду палочкой, нервно топая носком в ожидании, пока заварится чай, и, наконец, вылила зелье сна без сновидений. Драко принял чашку спокойно — он уже не в силах был сопротивляться и предаваться истерике. Отхлёбывал медленно, редко. Она очистила от пыли диван — в тёмном освещении он так похож на тот полуразвалившийся и грязный, на котором нежились когда-то давно в Визжащей хижине. Невербальным призвала подушки, простыню, плед. Чистое постельное бельё прилетело, легло на диван. От него так пахло лежалым. Она принялась взбивать подушки. Когда закончила увлечённо стелить постель, обнаружила Драко спящим — голова его устало склонилась на груди, он храпел. Взяв его под мышки, Гермиона пыхтя затащила его на диван, стянула штаны, укрыла одеялом. Она даже помыслить не могла о сне. С палочкой в руке Гермиона как обезумевшая носилась по коттеджу, счищала пыль с каждого угла. Лишь бы не думать, что же будет дальше.

***

15 октября 2003, Озёрный край

В эти дни единственной радостью стало глубокое мягкое кресло, в котором она, развалившись, читала гигантский фолиант, подвешенный в воздухе. Пожелтевшие страницы листала палочкой Драко. Её обладатель спал на том же разложенном красном диване. На минимальной громкости играл концерт Ника Кейва. За окном предательски лил дождик. Тинки вернулась той же ночью, оставила десятки полуветхих фолиантов, пахнущих сыростью. Эльфийка не обнадёжила, но и не расстроила: Драко страдает, ему нужна Ментальная магия. Тинки обещала время от времени появляться, чтобы лечить его. И тем не менее Гермиона должна сама постигать основы Ментальной магии, а Тинки может лишь немного помочь. Потому что только Гермиона способна облегчить его страдания, когда Драко проснётся среди ночи в бреду. Непонимание рвало душу. Почему Тинки так конспирируется? Она же принадлежит Драко?! Паршиво было даже не от неизвестности, молчания Министерства и её самоедства касательно подлого отношения к родителям (Гермиона так и не написала им, что находится в Англии и полнейшем здравии). Волшебную палочку жалко. Сначала её отнял Трэверс, но Гермиона так долго не хотела прощаться с ней, искренне надеясь, что Гарри сможет вернуть по старой дружбе. По итогу оказалось, что палочка лежала среди хлама в гараже, видимо, Поттер всё-таки помог. Теперь же она осталась во дворце магловского короля. И пока Гермиона утешалась мыслью, что чудо повторится, в руках её была палочка Драко, слушающаяся через раз. Попытки творить Ментальную магию проваливались раз за разом — это не пыль счищать с карнизов, нужна более точная концентрация. Гермиона ломала голову: как у Драко так искусно получались сложнейшие целебные заклинания невербальными? Конечно, можно свести объяснения на годы прилежной работы в Мунго. Но она так не хотела верить ответу, лежащему на поверхности, тем более интуиция подсказывала — дьявол кроется в деталях. Сложных и неподвластных ей. Малфой обладает силой. Невероятной магией. Но какой? Краем глаза Гермиона зацепилась за диван. Не увидела, почувствовала — Драко перевернулся на бок. Перевела взгляд, чтобы проверить его. И не прогадала — стеклянными, безразличными, холодными глазами он уставился на неё не моргая. Гермиона отлевитировала фолиант на журнальный столик. Когда-то они ставили сюда бокалы, наполненные вином, один из них всегда был испачкан отпечатками её дешёвой красной помады. Теперь здесь стояли кружки, на дне которых трескался плёнкой остывший чай. Гермиона присела на край дивана, забралась под слипшиеся белые волосы ладонью, ощупала кожу. Поняв, что не может разобраться в температуре тела, накрыла висок губами, отрывисто пройдясь ими по лбу. Тогда он впервые за эти дни заговорил: — Из тебя бы вышел хороший врач. Ты идеальная. Не то что я, жалкий. Это разозлило её. Но она не теряла самообладания, понимая: Драко хандрит. Поддаться его отчаянию — пойти с ним на дно, а значит, надолго увязнуть и потерять уйму времени на попытки выкарабкаться. Гермиона легонько пнула Драко в плечо и картинно рассмеялась, затем похлопала по обивке дивана, требуя подвинуться. Он вжался в спинку. Гермиона легла рядом, лицо её упёрлось в его. — Ты не жалкий, — потрепала по щеке, словно щенка, вгляделась в серые глаза, что полнились пустотой. — Ты просто был сильным слишком долго. Тебе нужно отдохнуть, побыть слабым немного. — Я ужасный, — Драко как не слышал. — Не стоило рыпаться из мэнора. Надо было остаться там и ничего не делать. Всё равно всё было бесполезно. Они все погибли. Нужно было остаться там, сидеть, ждать смерти. Я не достоин жить… после того как позволил Астории умереть. Наверное, в ней должна была сыграть злость, спесь или ненависть за эти слова. Но отчего-то Гермиона не испытала ничего, кроме жалости. Лишь прижала сальную голову к своему старому болотному свитеру с растянутыми нитками. Отрывистое дыхание ошпарило ключицы. Понимая, на какую топкую почву вступает, прошептала: — Расскажи, от чего она умерла? В родах. Ведь так? — Да… я мог пресечь это, но был слишком слеп. Я думал, думал… — Драко резко осёкся. — Прости, я не могу… Она прижала его к себе, стискивая до боли в собственных костях. Гермиона понимала без слов — Малфой любил её и только её. Держал свои чувства в сердце на замке столько лет. Оттого и тяжело так давались ему слова — слишком многое для неё Драко сделал, но, вероятно, не хотел раскрывать эти тайны, чтобы бахвалиться ими. Он не мальчишка, не подросток, а настоящий мужчина. Впитывая кожей его горячие слёзы, Гермиона, вдруг осознала раз и навсегда: истинная любовь не про красивые слова, не про клятвенные обещания быть вместе до гроба и даже не страшное преступление — убийство другого человека или тысяч людей во имя одного-единственного. Нет. Любовь — это про терпение, про милосердие, про бесконечную веру, что вы вместе пройдёте тернистый путь, плечом к плечу выстоите все преграды. Что самое странное: не хотелось плакать, внимая его слезам. Она вдруг поняла, какую цену заплатил Драко, чтобы быть вместе с ней. А что сделала она? — Я люблю тебя, — ласково провела рукой по волосам, — и я знаю, ты меня любишь, знаю, хочешь быть со мной. И я вытащу, вытащу тебя, слышишь?! Молчание. Даже пластинка смолкла, сползая с иглы. Лишь капли дождя, постукивающие в окно, издавали глухие отзвуки. — Милый, тебе пора искупаться, ты не мылся с тех пор, как мы здесь. Я пойду наберу ванну. Вынимая руку из-под его головы, она заметила — он никак не отреагировал на её реплику, лежал, как труп, с остекленевшими глазами. На секунду она было испугалась, что Драко перестал дышать. Мысль эта терзала её, пока она крутила ручку горячей воды, зажигала свечи. Гермиона распрямляла махровые полотенца, носила их с одной тумбы на другую. В тот миг в голову закрадывалась неприятная, но очевидная мысль: Драко не придёт сюда. По крайней мере сам. Все эти дни ей приходилось кормить его картофельным пюре с ложки — мясо он не пережёвывал, не говоря о рыбе. Даже брокколи и фрукты приходилось сбивать в жидкое пюре. Ванна наполнилась до краёв. Гермиона повернула вентили. С тяжёлым сердцем вышла на кухню, оттуда — в гостиную. Его приходилось заставлять идти в туалет, запоминать, сколько раз в день он посещал клозет. Эти мысли быстро утратили стыд, зато она стала отлично представлять, как тяжело быть матерью. — Ванна готова. Сказала она в пустоту. С того момента, как Гермиона ушла, он лишь вернулся в привычное положение, лёг на спину, уставился в потолок. Неведомо было ей, что Малфой находился не здесь, а где-то в мэноре. В своих воспоминаниях он лежал, как после смерти Астории, на полу и тупо пялился в одну точку, не моргая. Так уж сильно и безразмерно было его горе. Единственная ниточка, соединявшая тогда Драко с реальностью, — лай Уинстона, носящегося вокруг него. Сейчас же этой ниточкой стала Гермиона. И она отбрасывала одеяло, хватала его под мышки, стягивала к краю дивана. Затем обвивала рукой спину Драко, перекидывала его вес на себя, притягивала так, что он полностью повисал на ней, соскользнув с мятой постели. Казалось, что она несла не человека, а каменную глыбу на плечах — каждая мышца в теле жглась, яростно пульсируя. Моментами ей хотелось закричать, сбросить его вниз, захлестать по щекам, заставить его идти на своих двоих. Неужели не понимает: он — жилистый мужик, а она — слабая, хрупкая девушка. Стиснув зубы, Гермиона сосредоточила все силы, что были в ней: от физических до невербальных. Казалось, целую вечность они преодолевали две комнаты до ближайшей ванной. Она отпустила его, облокотив на стену. Драко вжался лопатками в плитку, бегая по пространству стеклянным взглядом. Гермиона сдерживалась, чтобы не сложиться пополам, — позвоночник невыносимо ныл. Наклонилась, упирая ладони в колени, задыхаясь, ощущая, как громадные капли пота стекают со лба. Он даже не шелохнулся, чтобы раздеться. Решение проблемы пришло мгновенно. Гермиона стянула болотный свитер, откинула в сторону, машинально опустила ладонь в воду. Драко стоял на месте каменным изваянием. Подошла к нему решительно, быстро расстегнула пуговицы на посеревшей рубашке. Он поддался — поднял руки, когда Гермиона стягивала рукава вниз. Щёки её запылали румянцем, как только коснулась резинки боксеров. Но чёткое сознание окатило ледяным ведром воды, когда она стянула трусы до щиколоток, а Драко и глазом не повёл. — Ноги! Никакой реакции. — Подними ногу, Драко, мне надо снять их. Она раскраснелась пуще обычного, сознание пронзила невероятно уничижительная мысль. Однако запоздалая реакция последовала быстро. Резко и жмурясь, как перед прыжком в воду, она сняла с него бельё, стянула тёплые носки со ступней, заставляя его переступать ногами. Затем Гермиона, как маленького ребёнка, подвела его за руку к ванной. — Ложись. Будто стояла в пустой комнате и разговаривала сама с собой. Окинув себя взглядом, Гермиона оценила масштабы бедствия, если забрызгается. В тот миг, когда стаскивала с себя лифчик, легинсы и бельё, в голове не было ни толики мысли о возбуждении. То, что оба были обнажёнными, ничего не значило. Сейчас не могло существовать мысли, что когда-нибудь оба будут нежиться в этой ванной, как любовники. Она с грохотом вошла в воду и, стоя в ванной, обхватила его за туловище. Благо он не стал сопротивляться и вошёл следом. Расплёскивая воду, они с огромным трудом уселись. Гермиона откинула его голову — макушкой он лёг на её плечо — и левитировала бутыль с шампунем. Распределяя приятно пахнущую жидкость по платиновым волосам, вдруг уловила короткий стон. — Выпрямись! — приказала она. Запоздало Драко выпрямил спину, пока она то жёстко, то мягко массировала кожу головы. Затем в ход пошла губка с душистым гелем. Растирая зелёную субстанцию по плечам, ощутила стойкий запах яблок и ментола. Несколько минут Гермиона яростно тёрла спину, намеренно отгоняя от себя мысль о стыде. Ей нужно вымыть Драко полностью — каждую складку его тела. Сделать это сейчас же. И казалось, она готова морально, чего стыдиться, ведь она знает его тело и знает давно. Но всё же некая натуралистичность процесса, лишённая эротичных сантиментов, смущала. Она потянулась пальцами большой ноги к резиновой пробке, нащупала ниточку, держащую её, дёрнула вверх. Отрывисто поцеловала в шею, зная — никакой реакции ожидать не следует. Вода медленно поползла вниз. Вспенив губку, Гермиона быстро намылила грудь и потребовала поднять руки. Он делал всё медленно, постепенно жёсткость движений Гермионы сходила на нет. Вода почти была спущена. Губкой она остановилась внизу живота. Внутри неё вдруг всё затрепетало — так хотелось, чтобы Драко повернул к ней лицо, поцеловал, прикрывая обесцвеченные ресницы. Поцеловал сам, переполненный жгучим желанием, отдаваясь ей на откуп. Чтобы они растворились в остатках мыльной пены, а их силуэты стихийно гуляли высокими тенями в жёлтом мерцании трясущихся свечей. Не имея никакой надежды, она припечаталась губами к его скуле, запечатлела долгий-долгий, значимый своей нежностью и невинностью поцелуй. Пальчики накрыли губку, продавливая её ниже. Она сделала несколько механических движений и, натерев мыльной пеной бёдра, двинулась ниже — к согнутым коленям.

***

Наконец, осенние дожди в Озёрном крае стихли. Пространство вокруг горного домика застыло, не шевелясь и не давая знать о себе ни единым звуком. Лишь изредка шелестела дождливой влажностью листва, долетевшая до крылечка откуда-то с подножья гор. Приютив на груди голову Драко, Гермиона наблюдала, как волновалась темнота за окном. Иногда пробегал блёкнущий свет. Свет, предвещающий новый день, или то был всего лишь отблеск мёртвой блуждающей луны? Неважно: утро ли, глубокая ночь. Она потеряла счёт времени. В тишине очередной ночи, среди осевшей под тяжёлыми веками бессонницей, Гермиона терялась в своих чувствах. Собственное одиночество и тяжёлая ноша в виде затягивающейся депрессии Драко обволакивали сердце светлой грустью. Прозрачная сила надежды теплилась в душе. Он спал беспокойно, вертясь на её груди, иногда доставляя неприятную боль порывистостью движений. Чувствуя, как щека продавливает кости, Гермиона лишь протяжно вздыхала, поднося к его виску пальцы. Через раз у неё получалось. Магия, сосредоточившись сверкающим шаром, лилась солнечными всплесками, принося теплоту и исцеление разуму. В те моменты Гермиона предавалась долгим тяжеловесным размышлениям. Ведь когда-то и Драко был на её месте — и так же самозабвенно стерёг ночами у постели. Не замечала она: когда думала о безмерной любви и благодарности, что невозможно выразить всеми существующими в мире словами, магия, льющаяся с кончиков пальцев, становилась сильнее. И мощная сила её любви проникала в сознание Драко Малфоя, собирая его расколовшееся от боли существо по кусочкам. Ночь всё чернела за окном. А сон не приходил, словно всё существо в ней сосредоточилось лишь на одной задаче — стеречь Драко. Она и вправду боялась оставить его одного, даже на какой-то короткий миг. Как собственного сына. Без неё в таком состоянии он был беззащитен. Ночь пройдёт. Лес у подножия истресканных исполинов запоёт гущей своего голоса, утренний ветер поднимет в воздух слежавшуюся листву. В сырой тишине густой туман одеялом укроет горы пеленой. Над огромными широкими горами встанет большое солнце, и жёлтый тусклый свет доберётся до домика на окраине. Гермиона всё же уснёт на час-два — ровно до того момента, пока осенние лучи не коснутся опухших зажмуренных век. Лишь отрывисто вздохнув, продолжит свой дозор. Гермиона знает: она и только она может защитить Драко от злого мира, обернувшего все силы против них двоих.

***

7 ноября 2003, Озёрный край

Ни в одной вселенной Гермиона не разбиралась в спорте. И казалось, вопрос занятий никогда не встанет перед ней. Но, когда долина укрылась непроходимой серостью призрачного тумана, а тропинки слежались комьями грязи, на физические нагрузки пришлось обратить внимание. В проходе между кухней и гостиной она растягивалась в позе собаки на резиновом коврике. Перед ней лежал толстый самоучитель по йоге — находка Тинки. Драко, лёжа на диване, читал книжку. Выздоровление шло медленно, но прогресс с каждым днём становился заметнее. Лучшей мотивацией была благодарность, теплящаяся в его послушных глазах, смотрящих на неё с предельным уважением. И со дня на день, знала Гермиона, он наберётся сил, чтобы выразить все чувства словами. На проигрывателе кружилось электро: Daft Punk — новое приобретение Тинки. Другие пластинки заслушаны до дыр. Она сильнее прогнулась в плечах, в попытке очистить голову от бесконечных мыслей. Но вдруг раздался стук. Ей показалось, что это музыкальная партия в композиции. Но стук настойчиво продолжался. Выпрямившись, Гермиона окинула окна в поисках источника. Как вдруг из гостиной раздался голос Драко: — Это Генрих. Открой ему окно. — Генрих? — нахмурила брови Гермиона, стремительно пересекая комнату. — Мой филин, — спокойно заключил Драко. — Уважай старичка, он носил письма с тех пор, как мне было три. — Хорошо, — она быстро стёрла испарину со лба, поднимая задвижку. Генрих, тряся крыльями, влетел в центр гостиной. В клюве было зажато письмо. Гермиона прикусила губу — она ожидала послание от матери Драко. Однако на конверте стоял министерский гриф с каллиграфическим почерком секретарши Кингсли — «Гермионе Трэверс». Сгорая от нетерпения, она вынула письмо. — Иди ко мне, дружок, — впервые за месяц Драко просиял. Но Гермиона была слишком занята письмом Кингсли, чтобы наблюдать за любимым. «Доброго дня, миссис Трэверс! В тебе мне всегда нравилось упорство, и я считал, что с такой непрошибаемостью ты легко добьёшься высокого звания в Визенгамоте, а с годами, того гляди, заменишь меня. Думаешь, я не замечал, с какой жадностью ты облюбовывала мой кабинет? Конечно, Гермиона, все мы постареем, уйдём на покой, нас заменят более юные и смелые… Но то, что ты будешь месяц играть в молчанку, отсиживаясь в горах… Здесь ты меня глубоко разочаровала. Даже больше, чем провалом миссии в Клоуме. Как ты уже поняла, я прекрасно знаю, где ты прячешься. Неужели нельзя зайти на работу? Попить кофе в кабинете министра и побеседовать по душам? Эта привилегия, подчеркну, доступна не каждому. Ты могла хотя бы написать! Или боишься смотреть правде в глаза? Боишься знать, что произошло в Клоуме после твоих проделок? Какой из тебя тогда министр? Какой из тебя судья? Какой из тебя член коллегии? Ты — трусливая сопливая девчонка, если не умеешь признавать ошибки. Твоя пламенная речь заставила старика уничтожить военные лагеря коалиции волшебников атомной бомбой. Почти тысяча людей погибла, сотни получили лучевые болезни. Дорогая, это прецедент мирового масштаба. Умная девочка должна понимать, что использование ядерного оружия способно воззвать волнения на уровне правительств десятка крупнейших стран. Лишь недавно мир отошёл от холодной войны и маглы перестали бояться угрозы уничтожения планеты, как вдруг на африканском континенте вспыхивает ядерный гриб. Благо мы приложили силы, чтобы не разродился новый кризис. Параллельно с тобой в магловской части Клоума работали лучшие агенты спецслужб. Факт ядерного взрыва повлиял на общественное мнение в стране. Переворот власти случился за два дня — Боманни Элл Отто II был казнён. Мир восстановлен кровью. Я могу только догадываться, почему у тебя нет ни толики интереса к происходящему и ты, как нашкодивший котёнок, спряталась в углу. Продолжу логическую цепочку. Достойна ли девушка, которая по-крупному облажалась, работать в Министерстве дальше? Я проявил понимание к тому, что вы оказались в эпицентре этого кошмара, закрыл глаза на тот факт, что Малфой протащил с собой незарегистрированный порт-ключ, подвергнув опасности сам факт нахождения британской армии в Клоуме. Я понимал, что вам нужно время, чтобы отойти от шока. Но месяц… Слишком непозволительно играть в молчанку целый месяц, Гермиона. Я был очень лоялен к тебе из-за твоего героического прошлого. Но я — министр, а не мальчик на побегушках и не должен ничего ни тебе, ни Гарри Поттеру. Я задам вопрос ещё раз: достойна ли девушка, которая по-крупному облажалась, работать в Министерстве дальше? Мой ответ — нет. Думаю, ты тоже понимаешь, что после такого тебе не место в Британском министерстве магии. P. S. Кстати, твоя волшебная палочка у мистера Поттера». Филин недовольно курлыкнул, сидя на предплечье Драко. Малфой, сияя от радости, как мальчишка, распаковавший гигантский подарок на Рождество, продолжал держать птицу на расстоянии вытянутой руки. — Я дал ему имя в честь короля Англии Генриха VIII, — хвастливо произнёс он. — Отец как-то начитался трактатов о нём и бурно обсуждал за ужином его проделки с жёнами. Гермиона замерла, уставившись на письмо Кингсли. Странно, что он не наложил самовоспламеняющееся, — вероятно, знал, что Гермиона всё равно не отважится показать письмо кому-либо. — Ну же, — наконец они пересеклись взглядами, — что там тебе написал министр магии? — Я уволена, — сказала Гермиона и стремительно разорвала пергамент в клочья. В растерянном состоянии она села на край дивана. Драко всплеснул рукой, на которой курлыкал Генрих, — птица даже не шелохнулась. — Малыш, если ты немного подождёшь на кухне, мы тебя покормим! Заплутав в своих мыслях, она не заметила, насколько бодр стал его голос. Да и в целом тот факт, что Драко выдал больше двух реплик за день. Послышался шум крыльев, разрезавший воздух. Бодрая электроника стихла. Малфой придвинулся ближе и обвил её талию, прячущуюся в мешковатом светло-сером худи. Она мысленно отметила его участливость, которую прежде, будучи в глубокой депрессии, Драко не проявил бы. — К дракклу Министерство, — вдруг бросила она, накрыв ладонь, сжимающую талию, своею. Её слова стали сигналом к действию — Малфой приник носом к шее, дыша учащённо, словно только что пробежал спринт. — Дай угадаю — всё из-за того, что ты осталась здесь, со мной? Ты не хотела уходить из-за меня, — серьёзность прорезалась в его голосе; такая страшная, что Гермиона забеспокоилась, вдруг он опять начнёт наговаривать на себя. — Разве ты не сделал бы так же? — печально улыбнулась она, смотря куда-то вдаль. — Наверняка твоё начальство в Мунго орало, когда ты бросал всё и аппарировал ко мне в Килберн? А я была невменяемой. И ты знал, что я не вспомню тебя. Остаться с тобой, пока тебе не станет лучше, — слишком малое, что я могу сделать для тебя. Твоя депрессия стала для меня самой большой проблемой в мире. Я боялась, что Ментальная ма… — Тсс, — он схватил её за подбородок и аккуратно повернул лицом к себе. — Замолчи. Драко уверенно накрыл её губы. Кончики их языков соприкоснулись быстро, ласково, Гермиона издала измождённый вздох — и он проник в него, полоснув вдоль крепкого тела. Он улавливал дрожь её сладко трепещущих ресниц, стреножащих крыльями бабочки. Крепкая ладонь переместилась с талии на живот, накрывая, поступательно поглаживая, — стремительно присоединилась вторая. Поняв, что находится в плену сильных рук, Гермиона покладисто склонила голову в унисон движениям его головы: внутри всё трепетало, медленно и сладко разрываясь. Малфой целовал сам, значит, её усилия не были напрасными, а увольнение из Министерства — слишком маленькая плата за его счастье. Он не просто на пути выздоровления — Драко уже здоров. — Ты такая потная после своих тренировок, — соблазнительно зашептал он, дёрнув низ кофты. — Мне хочется вымыть тебя так же, как и ты мыла меня, — вдруг зашипел, опускаясь к шее. — Массировать спинку жёсткой губкой, а потом скользнуть вниз. Гермиона сняла худи через голову, оставшись в спортивном топике и обтягивающих легинсах. Потянулась к резинке, стянула её с волос. Драко молча следил за ней. Удивительно, но каким-то образом он ещё держался одетым — в зелёной атласной пижаме. Гермиона уловила, как бугрится ткань штанов, тяжело сглотнула. — Милая, — вдруг произнёс тихо, с дрожью в голосе. Отстранился. — Все эти дни, честно, мне было так невыносимо плохо. Так тяжело. А ты была рядом. Мне так неудобно, что ты… — Драко Малфою неудобно? — прыснула она. — Ты тащила меня, Мерлин, — он опустил ресницы, выражение лица приняло сумрачную серьёзность. — А я ничего не мог сделать… всё потеряло смысл, как в тот миг, когда Астории не стало. Теперь, дошло до Гермионы, её черёд заткнуть Драко. Обхватила руками резинку спортивного топа, стянула его, тряхнула распущенными волосами. Малфой застыл, заворожённо уставившись на её грудь. — Вот так, Грейндж, да, — растянуто проговорил Драко и нарочито вызывающе цокнул языком о нёбо. — Меня моим же оружием. Он издал взволнованный стон, несмело касаясь левой груди. Кожа покрылась крупными мурашками, нежно-розовые соски встали, щёки заалели. Он касался Гермиону изучающе, боязливо, словно тайком или по незнанию. — Думаешь, наверное, о том, где моя прежняя уверенность, да? — беспокойный голос сочился искренностью, срываясь до дрожи, хрипа и сухости в горле. Легонько коснулся соска большим пальцем, надавил — Гермиона податливо прогнулась в спине, отзываясь на ласку, подставляясь, требуя продолжения. — Я не тот, что раньше, Грейндж, — прошипел, вкладывая в голос всё отвращение к себе. Ни слова больше. Она подвинулась ближе, коснулась скулы — с той левой стороны, где руслами пересохших рек раскинулись шрамы. Приникла губами, принялась скользить по шершавой коже. Касалась мягко, нежно, рассыпала едва ли уловимые поцелуи. Он внимал им. Как внимают, подставляя лицо оглушительному солнцу зимой в попытках скрыться от ледяного ветра. И казалось, в излучинах её губ таилось что-то целительное, сродни самому дорогому нектару, амброзии, способной навсегда затянуть эти уродливые шрамы. — Я люблю тебя, — в голосе его скользили слёзы настоящего редкого счастья, который способен познать далеко не каждый, живущий на этой планете. — А как я тебя люблю, — она всё прикладывала поцелуи к коже обожжённых век. Впечатывала их, словно и вправду губы обладали целительной силой. Он осторожно заключил её в объятия. Если бы вдруг задала вопрос, насколько сильна его любовь, вероятно, Драко сжал бы её руками, обхватил ногами так цепко, что не вырвалась бы и в конечном итоге приросла к нему всем существом. Нет, подумал он, — жестоко. Но такая уж головокружительная любовь к Гермионе, ведь она взращивалась годами, а при каждой попытке вырвать её из сердца — прорастала сильнее. Он мог поклясться — кровь его рядом с ней мгновенно обращалась в хмель чистый, пряный. Нет, нельзя сдерживать эти чувства, невозможно — иначе взорваться, распасться на куски. Не до разговоров, не до объяснений. — Иди ко мне! — Драко опустил её, укладывая на сбившиеся простыни, наклонился. Оставшаяся одежда быстро слетела на пол. Он раздвинул её бёдра, издав тихий стон, приник губами. — Всё хорошо? — на всякий случай уточнил, памятуя прошлый раз. Гермиона бегло кивнула и, напряжённо вздохнув, вжалась в простыни. Каждое его движение отзывалось пламенем, разгорающимся в самом низу живота. Вот только огонёк этот был сродни кропальку на кончике спички, что гаснул под дуновением ветра. С каждым прикосновением огонёк разжигался заново — на пару секунд — и снова затухал. Это не было похоже на сладкую пытку, что возбуждал разум, скорее на оковы, которые собственное сознание яростно набрасывало на неё. Драко старался — ощущала она. А у неё не получалось возбуждаться. — Ми-милый, — заикалась Гермиона, ощущая, как капли пота безжалостно залили лоб. — Прости, у меня не получается кончить. Давай… в другой раз? Драко нехотя отпрянул, выпрямился и накрыл её своим телом. Он задумчиво откинул налипшие на лоб пряди и благодатно прикрыл глаза. — У нас столько времени, моя Грейндж, — шептал нежно, медленно входя в неё. — Теперь нам никто и ничто не сможет помешать.

***

Дым струился над ними, заполняя пространство гостиной сизой пеленой. Драко курил с наслаждением, лёжа на животе и вальяжно стряхивая пепел. Она распределяла одеяло — часть на него, часть на себя. Многие вещи теперь придётся делить на двоих. — Как, интересно, Кингсли вычислил тебя здесь? Да ещё и послал письмо через моего филина. Лицемер! — Не знаю, — Гермиона пожала плечами. — Наверное, на мне стоят охранные чары Министерства. Гарри сказал, что они поставили их после всего произошедшего, чтобы вычислить, если он решит вернуться… Драко поперхнулся дымом и закашлял. «Гарри сказал… Ой ли!» — Поттер сказал, что Министерство наложило на тебя охранные чары? Перед глазами Драко проскользнули десятки гневных писем, что он писал шрамоголовому одно за другим, стирая пальцы в кровь. Пока до золотого мальчика не дошло, что одной родовой магии Малфоев мало, чтобы защитить Гермиону от Трэверса. Он едва ли сдержал накатывающую злость. — Да, — отрезала она, решившись достать из пачки сигарету. — А что не так? — Ничего, — раздражённо ответил Малфой, решая опустить тему, не бередить ни свои раны, ни её. Пусть эта маленькая деталь останется неразрешённой в сложном прошлом. Гермиона затянулась, испуганно косясь на него, трусливо бегая взглядом. — Ты чего? — прыснул Драко, переворачиваясь на бок, чтобы лучше видеть её. — О боги, — обеспокоенно начала она, потерев висок указательным пальцем свободной руки. — Я так боюсь, что ты начнёшь высказывать мне за сигареты. Как он. Он разрешал мне курить, а потом орал. И… — Неуверенно добавила: — Наказывал. Губы её задрожали. Драко знал — одно неосторожное слово, и она расплачется. Но у него ведь не было и мысли, чтобы журить её за курение! Даже в шутку! — Ты взрослая девочка, — Малфой ласково потянулся к пушистым струящимся волосам. — Ты сама решаешь, на что тратить своё здоровье. С учётом, что ты живёшь с врачом, который намерен вылечить тебя, если вдруг что. Драко незамедлительно приник к ложбинке между грудей, сладко засопел. — Знаешь, как классно было спать на них… Но обещаю, не буду напрягать тебя и валяться на тебе своей неподъёмной тушей. Если только когда-нибудь простужусь… — Скажи. — Драко тут же ощутил в её голосе накатывающие слёзы, отпрянул, внимательно посмотрел в глаза. Гермиона долго затягивалась, прежде чем протяжно выдохнуть. — Ты так глумишься надо мной, потому что я не могу иметь детей? — Ох, Грейнджер, — цокнул он, облокотившись рукой на подушку. — Ты серьёзно, глупая дурочка? Я уже сказал, что у меня есть дочь, и, кстати, где-то через месяц ей исполнится два. Нужно придумать подарок. Гермиона застыла, Драко выхватил недокуренную сигарету из её пальцев и затянулся. — Нарцисса и Люциус избаловали её до невозможности. Они не знают меры. Удивить Юну сложно. Мне страсть как нужна твоя помощь. — Драко приобнял её за талию, а затем легонько ущипнул. — Ведь кто, как не принцесса Ирландии, знает, что нужно дарить другим маленьким принцессам. Она сморгнула накатившие слёзы и рассмеялась. Драко уничтожил окурок невербальным, раскрыл объятия, притянул Гермиону спиной к себе. — Расслабьтесь, её величество Грейнджер. — Он запечатлел долгий, глубокий поцелуй у подбородка. — Сегодня валяемся в постели, а завтра все крупные магазины в Лондоне ждут нас! Ты большая молодец, что навела здесь порядок. Эта мебель Блэков пусть и раритетная, но всё же никуда не годится. Хочется, чтобы нам было уютно в нашем доме, правда, милая? «Уютно в нашем доме», — Гермиона прикрыла глаза, поддаваясь россыпи поцелуев. Каково было счастье — наконец-то понимать, что, когда она откроет глаза, Драко никуда не исчезнет. Он останется рядом с ней, здесь, в доме. В их доме.

***

1 декабря, Озёрный край

Стёкла в окнах коттеджа Блэков покрывались веточками тонкого инея. А всё внутри преображалось. Кардинально Драко и Гермиона обстановку не поменяли — лишь убрали громоздкие буфеты, отправив кучу фамильного сервиза на чердак. Обновили диван и тяжёлые гардины в гостиной. На пол и кресла легли новые ковры и пледы, пестрящие яркими цветами и причудливой геометрией. Купили стол побольше — хоть и гостей, кроме Тинки, не намечалось. Стилистика интерьера не поменялась — всё тот же старый добрый шик волшебного быта с нотками магловского прованса. В коттедже, что некогда принадлежал самому одиозному семейству магической Британии, стало гораздо уютнее. Светлее — в каждом уголке поселились современные минималистичные бра, на каждом столике — обычные, не парящие свечи в стеклянных подставках. Теплее — Драко обнаружил и мастерски заделал бреши в углах под потолком. Но прежде всего дом преобразился, потому что в нём жили люди. И главное — они безумно любили друг друга. Окна двухэтажного бунгало, затерянного среди высоких гор, укрытых голыми ноябрьскими лесами и стылыми льдами, светились оранжевым мерцающим светом круглосуточно, как маяк, что указывал путь одиноким странникам. Они были вместе круглые сутки и не могли надышаться любовью. Сколько часов эти двое провели в долгих разговорах, аккуратно касаясь прошлого, входя в воспоминания друг друга осторожно, как входят в топкое болото. Проводить работу над ошибками стало проще, особенно когда после тяжёлого разговора ложишься в его объятия, укрываешься им, как махровым одеялом, греешься о его щёку щекой, словно о кружку горячего чая. — Достань бутылку вина из холодильника, ту, которую открыта, — Драко отвлёкся от разделки рёбер. — Ещё ничего же не готово, — невзирая на протест, Гермиона отложила нож на разделочную доску и повернулась к холодильнику. — Ты не понимаешь, — уголок рта привычно скользнул вверх, — вино — лучший аккорд к мясу. Тушиться будет восхитительно. Подавая ему початую бутылку, Гермиона ловила себя на мысли: это тихое счастье они не просто заслужили — вырвали у судьбы кровопролитной тяжёлой борьбой. Мерлин, столько людей живут обыденной жизнью бок о бок с любимыми — и в днях, наполненных бытом, теряют любовь и ощущение радости! Сколько же мучений и борьбы брошено, чтобы они просто стояли вдвоём на кухне и, как миллионы обычных пар, готовили ужин. Наконец рёбрышки в винном соусе опустились на тарелки, новая бутылка хлопнула пробкой, алая терпкая жидкость наполнила бокалы. Драко и Гермиона уселись за стол, укрытый белой скатертью. Невербально Малфой наколдовал приятную мелодию на синтезаторе. Клавишные — одно из главных последних приобретений. Часто он играл для неё, но ещё большим удовольствием для Драко было учить Гермиону. Ни один вечер не проходил без их дружной игры в четыре руки. — Приятного аппетита, милая! — он загадочно улыбнулся, лязгнув приборами. — Приятного! Гермиона принялась за еду, мысленно благодаря всех подряд: Вселенную, Мерлина, магловского Бога, стечение обстоятельств — за то, что здесь и сейчас она наслаждается вкуснейшим ужином с самым любимым человеком на свете. Право, она не знала, что из перечисленного существует в самом деле. Но считала нужным благодарить, ибо ей верилось, что их с Драко встреча — нечто, как чудесный дар, посланный откуда-то свыше. — Милая, ты же знаешь, что на пару дней мне придётся отлучиться в мэнор, — напряжение скользнуло в его голосе. Гермиона отпила вина. — Ты боишься, что родители знают о нас? Драко вздохнул. — Они знают, что я живу с кем-то в одном из фамильных поместий, — проговорил он, филигранно отделяя мясо от кости. — Я, — Гермиона так и не принялась за еду, уставившись в тарелку, — знаешь, — вдруг замялась она, обхватив шею ладонью, касаясь линии роста волос на затылке. — Если тебе так удобно, ты можешь не говорить им обо мне, пока не посчитаешь нужным. — Я хочу забрать к нам Юну… — выпалил Драко как на духу. — Что? — Смысл этих слов не дошёл до неё сразу. — Время идёт, и… она растёт, не зная меня. Скоро она и вправду позабудет, кто её отец. И ты. Я хочу, чтобы она думала, что ты — её мама. Если бы Гермиона всё же проглотила кусок мяса сейчас, то со стопроцентной вероятностью подавилась бы. И как сказать ему помягче, что она не готова? Что не представляет себя в роли матери? — Может, — начала она неуверенно. — Мы повременим с этим решением. Несколько раз Драко поднимал тему того, что после Рождества хочет вернуться на работу в Мунго — он скучает по своим докторским будням. Да и чего скрывать: быть врачом — его настоящее призвание. А какое призвание у неё? Сидеть дома с Юной? Нет, какое-то время она готова переждать в коттедже Блэков, наслаждаясь отведённой ролью домохозяйки, но… — Я писала Гарри. Он писал мне… — говорила растерянно, подсознательно не доверяя своим доводам, чувствуя, что вот-вот запнётся. — Я загляну к ним с Джинни, когда ты будешь в мэноре, верну палочку. — Уловив пристальный взгляд, Гермиона ощутила невероятный зуд на щеках. Поскребла кожу ногтями. И продолжила, словно извинялась за что-то: — Так вот, Гарри сказал, что Кингсли просто вспыльчивый, пройдёт время, и я вернусь на работу в Министерство… Пусть не в Визенгамот. — С ней будет сидеть Тинки, — убедительно аргументировал он, отложив столовые приборы. Молчание. Лишь осторожные отзвуки клавиш на фоне. Драко левитировал пачку, вытянул сигарету, закурил. Гермиона продолжала тупить взгляд в тарелку, ловя себя на предательской мысли — она не сможет стать матерью чужому ребёнку. Сейчас по крайней мере. Нужно как-то настроить себя. Отчего у неё нет совершенной тяги к этой девочке? Отчего в мыслях она дочь только Астории, а не самого любимого на свете человека? — Что ж всё так сложно, — цокнул Драко, затягиваясь. — Я просто ищу пути отступления. Вечно мы не сможем отсиживаться здесь и прятаться. Рано или поздно все узнают о том… — О том, что миссис Трэверс живёт с мистером Малфоем, — железно, дикторской формулировкой, как на Магическом радио, выпалила она. — При живом пропавшем муже. — И мои родители тоже, — закончил Драко на выдохе. — Я давно не надеюсь на их милость. Что они оставят хотя бы кнат наследства… — Мы как-нибудь выживем, милый, — она протянула руку и накрыла его ладонь. — После прошлого будущее без денег не страшно. — Они могут не отдать Юну, хотя я имею полное право на неё. — Наконец, он докурил. — Что ж, я не могу заставлять тебя. Не хочу, чтобы моя милая стала злой мачехой из магловской сказки. — Драко, — она прикрыла глаза. Порывисто вдохнула, выдохнула. — Я не готова, правда. Дай мне немного времени, прошу. Она ещё не такая уж и взрослая. И не стоит растить её во лжи. Я не смогу притворяться её родной матерью. Однозначно. — Хорошо, — призрачно улыбнулся он. Ласково шевельнул рукой, качнув ладонь Гермионы. — Давай ужинать. Они приступили к еде. Некоторое время на кухне стоял лишь гвалт стучащих о поверхность тарелки приборов. Когда они перешли к вину, она набрала воздуха в грудь, решив продолжить тяжёлый разговор: — Драко, совсем немного осталось до Рождества, недели три. Родители писали мне, вернее… да, я не сказала тебе, что написала им недавно, сказала, что вернулась в Британию. — Хорошо. — Он отхлебнул вино, медленно смакуя его. Гермиона переплела пальцы ладоней, унимая беспокойную дрожь в руках. — Я соврала им. Точнее, рассказала, что уволилась из Министерства и живу с парнем. Малфой проглотил вино, облизал губы, насмешливо произнёс: — В чём ложь, не пойму? — Отец категорически против, чтобы я строила будущее с волшебником, — она вновь спрятала глаза. — Я боюсь его шокировать. Драко прыснул: — Наверное, он считает, что все маги такие же садисты, как Трэверс. — В общем, — выдохнула она так протяжно, что пламя свечей едва не потухло. — Они очень хотят, чтобы я пришла на Рождество со своим парнем. — В тот миг лицо Драко сверкнуло заинтересованностью. Но тут же поникло, после того как Гермиона произнесла следующее: — Но, думаю, ты хочешь провести его в мэноре, с Юной и родителями. Я всё объясню им, обещаю. И познакомлю вас. Но не в ближайшее время. — Мерлин! — Драко промочил губы салфеткой. — Чего же мы с тобой так переживаем? Это же такие пустяковые проблемы! Давай нарежу сыра, возьмём вина и поднимемся в спальню? — Давай!

***

24 декабря 2003, Килберн

Над всей округой Килберна раздавался гулкий перезвон колоколов. Каким-то удивительным образом до дома Грейнджеров доносился церковный благовест. В поздний час они ужинали за праздничным столом у искрящейся серебряным дождём ели. Было тихо. Как-то по-особенному тихо, хоть на фоне слышался редкий треск поленьев в камине и приглушённый набат. В душу наконец-то пришло состояние некого спокойствия и умиротворённости — и Гермиона всецело наслаждалась им, улавливая, как за окном кокосовой стружкой летят снежные хлопья. — Дорогая, — Кэрол прервала тишину так резко, что Гермиона и её отец вздрогнули. — Расскажи хотя бы, в каком районе вы живёте, чем занимаетесь? — Почему твой парень не принял наше приглашение? — незамедлительно поддержал он. Вот и состояние умиротворения! Она медленно отложила приборы в сторону, оглядев пространство гостиной, купающейся в нежно-розовом свете флуоресцентных огней. — Его зовут Д… — поняла, что имя Драко слишком немагловское, — Джастин. — Мысленно коря себя за ложь, потупила глаза. — Он врач. — Вау! Здорово! — от радости Том всплеснул руками. — И в какой больнице? Какого профиля? Он, бедняга, наверное дежурит в Рождество?! Участь всех молодых врачей! — Милый, — цокнула Кэрол. — Зачем столько вопросов? Видишь — она теряется. Для неё строить новые отношения… непросто. — С Крисом, конечно, было бы легче… — продолжал Том. — Тему Криса давно пора бы опустить, — скривила губы Кэрол. — Я вообще-то ещё здесь, — хихикнула Гермиона, поддевая приборами пряную ножку рождественской индейки. Родители притихли. — Др… он сегодня со своими родными. Сейчас думает о переводе в другую клинику, вернее ждёт, пока там его документы рассмотрят. Но он очень хочет познакомиться с вами. — Думаю, он отличный парень, — сказала Кэрол. — Ты буквально светишься, милая. Миссис Грейнджер протянула ладонь дочери, обхватила её и поддерживающе сжала. Тёплый взгляд карих глаз застыл на ней. — А я всё ещё отношусь скептично, — загадочно протянул отец. — После всего этого, — сморщил нос, — не хочется отдавать мою девочку кому попало. Надеюсь, он не сильно старше? — Мой сверстник. — Быстро-таки он отучился. В ординатуре, наверное, ещё. Или заканчивает. И тебе надо остепениться, Гермиона. — Том снова взялся за приборы. — Я не любитель читать нотации, но… слишком много мы с Кэрол упустили, пока ты жила там. Стоит понять, где ты останешься, детка. Сейчас у тебя вновь перевес в сторону нашего мира. Может, поступишь в колледж? Провалить экзамен в двадцать не так страшно, не знаю, почему ты ставишь на себе крест. — Да, Гермиона, — кивнула Кэрол, отпуская её ладонь, — попробуй всё же поступить в новом году. — А то потом дети, — кашлянул Том, а затем проглотил кусочек индейки, нанизанный на вилку, — могут быть. Она перевела взгляд на мать — лицо Кэрол заметно потускнело. Гермиона пыталась держаться. И всё же дикое враньё, ахинея, которую она сочиняла на ходу, раздражала. Как и недосказанность. Мать знала о диагнозе Гермионы, отец — нет. Оттого и опечалилась, тяжело вздыхая. Благо Том так увлёкся ужином, что быстро забыл о собственной реплике. Гермиона уставилась в окно: на летящие хлопья, на тысячи цветных огней, что искрились гирляндами на фасадах домов. Вдруг на занесённую снегом улицу выбежали десятки детей — лет восьми, десяти. Они врассыпную шли с рождественской службы, держа в руках длинные тонкие тетради с нотами. Краем глаза заметила, как поменялась немая чёрно-белая картинка в углу телевизора. В сочельник вещали «Эту замечательную жизнь». Она наизусть знала чёрно-белый кадр, где Джордж Бейли обнимает под елью жену, целует маленькую дочь. Сегодняшняя ночь особенная, святая и волшебная. И для магии не нужна палочка — всё мерцает сказочными огнями, а в воздухе кружится ощущение наступающего чуда. Гермиона грустно улыбнулась, чувствуя, как тихая светлая тоска прокатывается на душе. За этим столом с красной скатертью, вертепом увенчанным мерцающими свечами и рождественской индейкой с яблоками, не хватало Драко. Принято, что в канун Рождества любящие сердца должны быть соединены. Но разве она не любит родителей, а Драко — дочь? Того тепла, что Гермиона найдёт в объятиях Тома и Кэрол, должно хватить, чтобы ощутить радость самого светлого праздника в году, соприкоснуться с тем самым духом Рождества. И кажется, что дух присутствует здесь, в каждой мелочи — в дрожании пламени настольных свечей, красивой картинке телевизора, в сотый раз рассказанной истории отца. Волшебный вечер безмолвно перетекает в волшебную ночь, но отчего-то душа всё же искрится невыразимой тишиной, хоть кругом и звучат разговоры. Грусть, брюзжащая лёгким невесомым светом. Быстро посиделки пришли к концу. Том зазевал. Ностальгические беседы сошли на нет. Отец, поцеловав её в щёку, отправился наверх. Гермиона без лишних слов отлевитировала посуду на кухню и, достав палочку, зачаровала губки и моющее средство. Кэрол устало облокотилась о кухонную столешницу, зевнула, с толикой меланхолии наблюдая за ней. Гермиона перехватила её взгляд, улыбнулась. Губы матери тут же ласково растянулись, кожа собралась глубокими морщинами у подбородка. В новом году Гермионе исполнится двадцать пять, Кэрол — пятьдесят четыре. — Я верю, что следующее Рождество мы встретим все вместе. Ты и твой парень, я и отец. — Конечно, мама, — Гермиона заключила её в мягкие объятия. Через четверть часа и Кэрол ушла спать. А Гермиона, укутавшись в шаль, вышла на запорошенное снегом крыльцо. На улице ни души — по белому покрывалу играли цветные тени, льющиеся из мерцающих гирляндами окон. С надеждой она посмотрела на коттедж Эвансов — там горел свет. Гермиона улыбнулась, поймав себя на мысли зайти, поздороваться, но тут же осеклась — хоть на стол всегда ставили ещё один прибор для нежданного гостя, явиться на порог к Крису просто так она не могла. Не ощущая холода, так и стояла на крыльце, как заворожённая рассматривала клубящийся снег. Светлая тоска бережно укрывала душу, точно мама — тёплым пледом в далёком детстве. И всё же нестерпимо хотелось оказаться в коттедже, в Озёрном крае. Если уж и наслаждаться одиночеством, то хотя бы там, где его вещи. Она мечтательно прикрыла глаза, мысленно переносясь в их домик, воображая, как встретит Рождество одна, в кресле у камина. Представляя Драко рядом. Решение было принято моментально — ведь проснувшись в Озёрном крае утром, она легко аппарирует назад, в Килберн, подоспеет на рождественский завтрак. Волшебство в действии!

***

С огромной любовью Драко и Гермиона украсили коттедж к Рождеству. На карнизах и окнах красно-жёлтым пестрели гирлянды. Над пылающим камином свисали тяжеловесный остролист с алыми гроздьями пластиковой рябины и разноцветные носки для Санты, который в такую даль точно не доберётся. В углу, возле арки, что вела к переходу из кухни в гостиную, стояла пушистая гигантская ель, макушка которой доставала до лестничных балясин. И всюду — венки из омелы с переливающимися бусинками огней. Аппарировав, Гермиона услышала музыку, раздающуюся на полной громкости. Легко она узнала знаменитые слова, доносящиеся из каждого уголка рождественского Лондона. Holy Night. Удивилась. Она уходила после Драко — и точно не оставляла проигрыватель включённым. Перекрестье хора детских голосов возносилось вверх. Медленно войдя в гостиную, увидела змеящуюся тёмную тень на полу в окружении оранжевого каминного света. Спиной к ней, в кресле, напротив огня, зажимая бокал с красным вином, сидел Драко. Подперев свободной рукой подбородок, долго-долго смотрел на пылающие языки пламени, так и жаждущие вырваться из решётки. Наконец повернулся к ней — в серых любящих глазах скользнуло удивление: — Я думал… ты… — Я хотела встретить Рождество здесь, пусть и без тебя, — Гермиона опустилась на колено, присев рядом с креслом, положила руку на подлокотник, прижалась к плечу Малфоя. Тепло улыбнулась. — И такой подарок… Губы его раздвинулись в мягкой улыбке. Драко наклонился корпусом навстречу ей, поставил бокал вина, обнял её за плечо. — Я вдруг поймал себя на мысли, что там всё не то. Знаешь, я и люблю, и ненавижу мэнор. Люблю за детство, за воспоминания о молодых родителях, гигантских украшенных ёлках, куче подарков. Но и с красивым Рождеством было другое Рождество, Грейндж… — Он отстранился, чтобы посмотреть на неё. — Праздники без тебя, в тревоге и боли. Не то чтобы стены те прокляты… Просто мой дом теперь там, где ты, родная. — Ладонь Драко легла на её щёку. — Мне так захотелось вернуться назад, пусть здесь и не было тебя… Она не дала договорить, накрыв губы трепетным поцелуем. Драко ответил непринуждённо — медленно, ласково, смакуя каждое микроскопическое движение, лёгкое касание. По наитию они потянулись друг к другу ладонями, переплетая пальцы. Он взял её за локоть и, не разрывая поцелуя, усадил к себе на колени. Она едва не задела ногой бокал вина — стеклянная ножка звякнула. Лишь тогда оба, синхронно хихикнув, отпрянули друг от друга. Вдруг послышалось тихое тявканье. К креслу, дыша от сбивчивой радости, подбежал пёс с длинными, мягкими, свисающими почти до пола ушами. — Это скотч-терьер? — попыталась угадать Гермиона. — Да, Уинстон, знакомься! — Пёс радостно залаял и затрепетал хвостом, услышав своё имя. — Правда он милый? Гермиона потянулась к нему рукой — тот тут же подбежал, ластясь к нею мордочкой, требуя, чтобы погладила его. Незамедлительно Уинстон принялся лизать тыльную сторону её ладони. — Он уже признал в тебе мамочку и влюбился, — Драко приник к её шее губами, — неудивительно, ты шикарно пахнешь. Уинстон прыгнул к ней на колени. Гермиона обхватила его передние лапы и подняла к себе — Уинстон тут же вырвался и, упираясь лапами в грудь, принялся лизать то подбородок, то щёку. А она — жмуриться, вертеть головой. — Видишь, он уже целует тебя, — ласково рассмеялся Драко, ещё нежнее обняв за талию. — Как встретим Рождество, милая? — Ох, — хихикала Гермиона, пытаясь унять Уинстона, — у меня ни разу не было собаки. Кажется, её нужно выгуливать?

***

Всё пространство мира обратилось царством льда, раскинувшимся в горах Озёрного края. Драко и Гермиона бежали за радостно гавкающим Уинстоном, оставляя следы в глубоком искрящемся снегу. Два огонька на кончиках палочек рассеивали глубокую синеву ночи. И смех мешался с собачьим лаем. Наконец перед ними предстало огромное замёрзшее озеро. Запыхавшиеся Драко и Гермиона остановились у резкого полога, ведущего вниз, к берегу. Уинстон, размахивая хвостом, побежал дальше. Драко сделал несколько уверенных шагов вперёд. Гермиона безмолвно замерла на месте. — Грейндж, — Драко обернулся, протянул руку. — Пошли, ну же! Она застыла: позади него открывался прекрасный, завораживающий дух вид. И пусть пространство таяло в темноте зимней ночи — всё вокруг оставалось невероятно огромным, уходя в широкие дали: тёмные высокие силуэты гор, чернеющие пики деревьев, припорошенное, искрящееся голубой кромкой снега озеро. Гермиона понимала — все эти раскинувшиеся дали принадлежат только им двоим. Ведь ни одного домика, кроме коттеджа Блэков, нет в округе. С трепетом в сердце, чувствуя, как влага скапливается в уголках глаз, она вложила свою руку в его ладонь. Конечно, Гермиона пошла бы за ним к озеру. Она пошла бы за ним на край света, пошла бы куда угодно! По высоким сугробам они пробрались к замётанному ровным покрывалом снега озеру. Драко взмахнул палочкой, сосредоточил взгляд настолько пристально, что на миг ей показалось — он не дышит. В момент весь снег, что лежал на глади озера, встал стеной и подпрыгнул. Когда секундный грохот стих, Гермиона зачарованно вздохнула. Перед ней открылась застывшая прозрачным льдом гладь озера, по которой расплывчатыми кристалликами плясали звёзды. В воздухе лунной пылью медленно танцевали снежинки. Уинстон вбежал на лёд. Драко взял её за руку — и вот они уже втроём скользят по зеркальной глади, испещрённой редкими трещинами. Одними губами он что-то нашептал. Ступни перестали скользить. И они побежали вперёд, крепко схватившись за руки, под танец зачарованных снежинок. Бежали, рассекая дрожащее сверкающими кристаллами пространство, а звёзды кругом множились, как в кинескопе. А потом Драко обхватил её за талию и закружил в бесконечном вихре, так сильно, что перед глазами всё поплыло, отражения звёзд светлячками заплясали в радостной кутерьме. Словно ей пять, и она мчится холодным вечером в центре Лондона на карусели. Гермиона раскинула руки, вдыхая кристально чистый воздух гор, подставляя лицо бесконечно раскинувшейся вышине над головой. — Я люблю тебя, Драко! — протяжно закричала. И широкое пространство разнесло её голос стократным эхом. Драко опустил руки, и Гермиона медленно сползла вниз. Лицо её оказалось у его лица. Искрясь в звёздном свете, залитые дрожащей пеленой слёз, глаза Драко перехватили её взгляд. Улыбка блуждала по его дёргающимся губам. Он словно бы силился, чтобы не разрыдаться. И оглушительно закричал, срывая горло: — Грейндж, люблю тебя больше всего на свете! Не успела она опешить, как Драко схватил её за талию и, сев на корточки, потянул за собой. Они вместе легли на гладь льда. Как только эхо голоса Малфоя растворилось в вышине, стало так тихо, что было слышно, как вода волнуется под толстым слоем льда. Вдруг Драко зашептал: — В мэноре есть такое место, зал. Там наше фамильное древо на потолке. Оно на фоне такого большого сияющего неба, почти настоящее, — Драко никогда не был таким искренним с ней. Вообще с кем-либо. — Столько лет я любовался им. Особенно когда дома заседал Лорд со своими животными. Подумать только… я столько лет бежал к этому фальшивому небу. Уже тогда, когда Лорда не стало. Бежал не только от тебя. Я бежал от жизни, бежал от себя. Я бежал от такой красоты — настоящей, сияющей. Она склонила голову на его плечо, сжала ладонь сильнее. Оба синхронно выдохнули — холодный пар заструился вверх, уносясь вдаль, в бесконечное пространство мерцающего настоящими звёздами небом.

***

5 мая 2004, Озёрный край

Прошу, моя маленькая, не беги так далече,

Ты знаешь, место не сыщешь себе среди всех этих пьяных встреч.

Я буду беречь тебя чаще, буду беречь тебя дольше,

Думай лишь о настоящем и не пытайся о прошлом.

      

тима ищет свет, Волна

Пурпурные звёздочки сирени падали на водную широкую гладь, множа микроскопические круги. В зеркале озера отражалось лазурное весеннее небо без единого облачка. В сочно-зелёных высоких травах гудели проснувшиеся насекомые. Фиолетовый ковёр из распустившихся васильков, клевера и колокольчиков пах мёдом. Где-то вдали колосился, обращая бутоны к солнцу, строй ромашек. Волосы Гермионы впитали запах мёда луговых трав, а ромашки увенчали пышный венок на голове. Она, полностью обнажённая, сидела на Драко. Затерянные в примятом участке на лугу, мокрые после купания, предавались любви. Озеро и широкая даль вокруг коттеджа по-прежнему принадлежали им. Ни одной живой души в округе. Свободные. Молодые. Влюблённые. Капли на их телах впитывали солнечные лучи. Казалось, оба они искрились, сливаясь в экстазе, купаясь в долгих поцелуях, переплетая пальцы ладоней. С Рождества их жизнь несильно изменилась, разве что Драко нашёл в себе силы вернуться в Мунго — и там радостно приняли назад. Гермиона всё это время жила в расслабленном темпе. Гордость не посмела ей проситься к Кингсли. Но она считала, что сидеть без дела — губительно. Потому и варила зелья, продавала их Малпепперу. Об этом договорился Драко. Его вообще много кто знал в медицинских кругах. В общем, на ней был их уютный домик и зелья. Она восстанавливала силы, жила в заслуженном спокойствии, наслаждалась его любовью. В тот миг, когда возносилась над ним, едва ли не подпрыгивая, ощущая горячие ладони на талии, становилось наплевать на всё. Наплевать на настоящее: что она — миссис Трэверс, а он — вдовец с дочерью. Наплевать на будущее, где их брак невозможен, как минимум потому, что формально Гермиона — жена другого, как максимум — его родители ни за что не согласятся и лишат Драко всего. И не нужны условности в виде брака: он уже принадлежал ей всецело, она не смела сомневаться в этом ни секунду. Жаль, что, несмотря на его старания в постели, Гермиона так и не обрела чувствительность. Но намного важнее ощущать Драко рядом — опору, тепло. Тот факт, что она могла спокойно положить голову ему на плечо и поделиться любой, даже абсурдной мыслью, говорил о многом. «Мы столько пережили с тобой, милый, и остались вместе» — было в тысячу раз дороже формальных обещаний, в которых люди рассыпались у алтаря. В то же время Гермиона понимала, всю жизнь они не смогут ютиться в горах. Сидеть дома, варить зелья и готовить ужин — не удел девушки, что некогда слыла самой талантливой и амбициозной волшебницей Магбритании. Может, поговорить с Кингсли, вернуться в Министерство? Оранжевые полоски разрезали небо, травы обрамил жёлтый свет закатного солнца. Под стрёкот насекомых они, купающиеся в сумеречных лучах, взявшись за руки, взбирались на склон. Дома их ждал мясной пирог, заботливо приготовленный Гермионой. Ни в одной вселенной она не могла представить, что, приплясывая от радости, будет стоять часами у плиты, дабы удивить возлюбленного. Да и поразить пресыщенного Драко непросто.

***

— Ааа, это восхитительно! — Малфой уплетал пирог, казалось, не проглатывая. Гермиона, подоткнув щёку рукой, наблюдала за ним, лучезарно улыбаясь. А ещё она еле сдерживала смех, потому что он, вовсе забыв о хвалёных манерах, разламывал пирог руками. Хотя обычно брезговал, чуть ли не ножом и вилкой резал. Отхлебнув чай, Драко, прожёвывая остатки, с набитым ртом едва выговорил: — Ещё! Она встала, взяла поднос, подошла к плите и лопаточкой зацепила ещё пару кусков. Когда Гермиона поставила пирог на стол, Драко налетел на него, хватая жирными руками. — Мерлин, какая это вкуснятина! Склонив голову, Гермиона смотрела, как он кушал пирог, едва ли не облизывая пальцы. Солнце давно ушло за горы, небо темнело, готовясь к ночи. В доме загорелись свечи, а они и не заметили. — А ты чего не ешь? — Драко принялся за остывший чай. — Не хочется чего-то, — вдруг скривилась она. — Как-то мясо не очень кушать в последнее время. Малфой вдруг напрягся, шутливо подёрнув брови. — Там же осталась пара кусочков? Хочу отнести завтра на работу! Обязательно дать попробовать Тобиасу, чтобы с ума сошёл от зависти, какая у меня шикарная женщина! Сплетя пальцы, Гермиона прыснула. Запахло тающим воском. Драко так явственно ощущал её искрящееся счастье дрожью на кончиках ресниц. Казалось, постоянно хотела расплакаться от щемящего чувства трепета, что он дарил ей. Не успел подумать о том, чтобы предложить ей подняться в спальню, как лицо её вдруг искорёжилось. Гермиона согнулась, обхватила руками солнечное сплетение, неожиданно её пронзил странный спазм. — Мне казалось, мясо не совсем свежее, хотя оно точно свежее, — выпалила она, вскочив с места. Пулей помчалась в туалет. Драко задумчиво изогнул бровь, медленно поднялся со стула. Из-за двери раздавались приглушённые звуки. Стало очевидно: её тошнило. Задумчиво он мерил шагами комнату. Какова вероятность, что рвёт Гермиону не просто так? Зная, что она не может иметь детей, им никогда не приходила мысль предохраняться. Но действительно ли Гермиона бесплодна? Был ли Драко, только начавший изучать медицину, прав, когда диагностировал её в коме? Были ли правы магловские врачи? Звук спускающейся в унитазе воды. Утирая тыльной стороной ладони рот, Гермиона на подкосившихся ногах вышла из туалета. Он махнул ей рукой, указывая на гостиную. Она безмолвно прошла за ним. — Что это может быть? — спросил Драко, проследив, как она опускается в любимое ею кресло. Гермиона пожала плечами. Он осторожно шагнул к ней, машинально спрятав руки в карманы. — Без понятия. Может, перепады температур… — облизнув губы, вздохнула, откинулась на спинку, прикрыла глаза. Драко тихонько опустился на колени, нащупал через струящуюся ткань юбки бедро, погладил. Она довольно простонала. Вдруг он резко положил руку на живот. Гермиона вскрикнула, пытаясь вырваться: — Нет, даже не надейся! Этого не может быть. — А вдруг может?! — огрызнулся. — Никто не знает наверняка. Не рыпайся! Гермиона недовольно скривила губы, но замерла. Драко начал сканировать её. Долго разглядывать не пришлось. Слишком хорошо всё видно. Эмбрион уже давно сформировался в плод. У него есть пальцы. А ещё он чувствует тепло магии Драко, отзывается ей, протягивая руки. А ещё — это она. Малфой не смог не растянуться в тёплой улыбке, с наслаждением прикрыл глаза. — Ну что там? — нервничала Гермиона. Его улыбка казалась ей подозрительной, загадочной. Она даже не представляла, как ему хотелось удержать радостную новость в себе, смакуя, наслаждаясь. Он боялся, что Гермиона перепугается, начнёт нервничать. И страхи её не беспочвенные. Но прежде чем решать все вытекающие из её беременности проблемы, Драко невероятно хотелось отдаться счастью всецело, позволить себе быть захваченным им. — Не молчи! — она уже тревожно кусала губы. — И давно у тебя нет месячных? — подкрался издалека. — Какая разница, есть они или нет? — смущённо буркнула она. — Четыре года назад их вообще полгода не было. Или больше. Так что у меня там, Драко? Я… больна чем-то серьёзным? Не том… Вдруг он поднялся, схватил её с кресла, взял на руки и закружил. — Дурочка, ничем ты не больна! Всеми силами воли Драко удерживал счастье. Он понимал — этот миг важен. Потому что, когда его дочь и их следующие дети вырастут, Малфой обо всём им расскажет. Не дай Мерлин этот момент будет омрачён упоминанием имени Трэверса! — Ты беременна, Гермиона. Двенадцатая-тринадцатая неделя, не уверен точно. Но у нас будет дочь! И не говори сейчас ни слова! Малфой видел заминку на её лице. Видел, как она сдавленно улыбалась. Раза три-четыре он вскружил Гермиону вокруг своей оси, а затем опустил на диван. Нависнув над ней, затянул в поцелуе, руки прытко потянулись к пуговицам на блузке. Пока пальцы терялись в кружевах, Драко думал: про тот миг, когда он ласкает на диване мать своего будущего ребёнка, всё же умолчит. Не расскажет никому — ни Тоби, ни Блейзу, ни уж тем более детям. Слишком лично.

***

Она задумчиво гладила свой обнажённый живот, лёжа спиной к Драко. На сложенном диване было тесно. Зато он поднялся выше, и ему открывался прекрасный обзор. На небе зажигались первые звёзды, огонь пожирал дрова в камине, до них доносился редкий трескот. Оранжевый свет танцевал отблесками на её теле. А она продолжала гладить, медленно и задумчиво любуясь собой. — Я должна тебе рассказать, почему так случилось, что думала… что детей не будет. Драко, казалось, перестал дышать. Лишь забрался рукой в её волосы, принялся расчёсывать их пятернёй. Сейчас стоял перед выбором: открыться, что знает правду, или позволить выговорить свою боль? Не выбрал ни того ни другого. — Дело в том, что я была беременна от Алана, когда случилось то, что случилось. А… в тот ужасный момент, когда решила покончить собой, Мерлин… Я — убийца, — Гермиона вдруг зажала рот рукой и расплакалась. Драко тут же вскочил с дивана, сел на корточки перед ней и принялся утирать слёзы. — Нет, Гермиона, это Трэверс — убийца. Он не сказал тебе о родовом проклятии… что мать его повесилась из-за проклятия, ведь она ушла от его отца. То, что случилось с тобой… это был не твой выбор, родная. Это проклятие, тёмные силы. Она опустила ладонь, сосредоточив взгляд на его серьёзном лице. — Откуда ты знаешь? Ты… и про ребёнка знаешь? — Прости, я видел всё в Омуте Памяти. Это было необходимо, чтобы придумать, как спасти тебя. Гермиона помедлила, бегая глазами. Вторая рука всё ещё покоилась на животе. — Что же делать теперь, Драко? — голос был полон волнения и беспокойства. — Если он вернётся в любой момент… Он мой муж, а значит, она формально его дочь? Ну уж нет! Ни за что Лира не будет его дочерью! Лира?! Он уже имя ей придумал? — Поверь, дорогая, он не вернётся, — Драко загадочно дёрнул уголком рта. — Он, — скривилась Гермиона, — сумасшедший. Он опасный. Он садист. И, Господи, он мой муж. Ты не представляешь, ты не знаешь, как я боюсь, как я ненавижу его! — Милая, стой, стой, стой! Драко вдруг понял, что бесполезно доказывать правоту беременной женщине, у которой начался дикий вальс гормонов. Тем более, рассказать всё как есть не может. Он же ведь тоже заключил тот самый контракт. Ничего не оставалось, как выдать: — Дорогая, я смогу защитить тебя, уж поверь! Я не дам тебя в обиду! Верь мне, милая! С глаз её снова брызнули слёзы. Драко застыл, наблюдая, как лицо её купается в притягательном оранжевом свете камина. Ободряюще улыбаясь, Малфой молча утирал влагу с щёк. — Гермиона, подумай о нашей девочке! Ей лишний стресс не нужен! Давай наведу тебе чай с сонным зельем? Поберегись не только ради неё. Ради себя. Ради меня. — Она застыла, внимательно слушая Драко. Он крепко, приободряюще сжал её руку. — Береги себя! Всё остальное оставь мне, ладно? Она кивнула. Драко натянул боксеры, отыскал плед и укутал им Гермиону. Она послушно позволила накрыть себя, благодарно улыбаясь ему. Тогда и отправился на кухню. Пока он кипятил воду, ковырялся в ящиках в поисках нужного флакончика с зельем, мыслями был далеко. Зелья пригодится много, и ближайшие дни Гермиона будет спать достаточно крепко, как младенец. Драко не позволит, чтобы Трэверс даже помыслил о возвращении. Не позволит, чтобы их дочь носила эту мерзкую фамилию, да и в целом вокруг их семьи ходили злобные толки, пересуды. Он убьёт Трэверса. Наконец решился на это! Ради Гермионы, ради их дочери, ради их будущего счастья! Пока она будет спать долгим крепким сном, Драко наведается в гости к Алану.