Выбор

8 мая 2004, Норвегия, о. Шпицберген, г. Лонгьир, 9:00

«Я — плохой человек?» «Скорее да, чем нет». Не проходило ни дня, чтобы Алан просыпался, не спрашивая себя, плохой ли он человек. Несмотря на парадоксально чёткую формулировку вопроса, возникающего каждое утро, ответы приходили разные. Всегда. Алан бежал. Дорожка змеилась по высокому бездорожью чёрного смолистого холма. Из-под кроссовок гравием летела углистая почва. Серело суровое арктическое небо. Он задыхался — ледяной шквалистый ветер сушил слизистую, со лба градом текли крупные капли пота, спортивный тонкий костюм пропитался уже насквозь. Алан упорно продолжал бежать, в мощном жилистом теле ещё много сил. То ли от чёрной, как шпицбергенские обуглившиеся горы, магии, которой он не пользовался столько лет, то ли от остервенелой ненависти к собственным ошибкам. От чего так стремительно бежал — уже новый вопрос, порождающий ещё одну длинную цепочку алгоритмов-ответов. От скопления неразрешённой информации болела голова, и Алан ускорялся, стаптывая кроссовками склизкую грязь. Только бы не думать. Не думать получалось редко. Спрятавшись от отвратительного Волшебного мира на краю света, почти у Северного полюса, каждую ночь проводил в сюрреалистичных кошмарах, а утро — в тяжёлых размышлениях. Потребовались годы, чтобы принять внутреннее уродство частью себя, а прошлое — горным потоком, несущимся где-то далеко и одновременно близко, существенно не врывающимся в нынешнюю реальность. Вот он на вершине. Не оглядываясь кругом, понёсся на снижение. Задышал через рот, распределяя ледяной поток в рвущихся лёгких; снова пошёл на подъём соседнего холма. Отросшие волосы выскользнули из хвостика, налипли на лоб. В унисон бегущему Алану ввысь взмахнули крачки. Они тревожно пищали, раскрывая острые алые клювики. Даже местные боялись этих безобидных на вид птичек. Алану не были страшны ни забавные квочки с гусиными повадками, ни заходившие в город белые медведи. Даже внезапная облава аврората не вселяла в него такой ужас, как он сам. Да, единственное, кого боялся Алан, — самоё себя. Крачки взмыли стаей, растворяясь в сером дождевом небе. Он, обливаясь потом, взобрался на очередной холм. Вдруг белые, как пики ледяных гор, птицы обратились чёрными. Чернильные вороньи туши заметались перед ним. Собственный глубокий вздох разносится эхом в ушах. Алану семь. Углистая почва обращается размётанными и лежалыми ноябрьскими клёнами. Резные листья взмывают в унисон галдящим чёрным птицам. — Есть почти пятьдесят разновидностей ворон, — мама сжимает руку, садится на корточки перед ним, улыбается ему — угрюмо молчащему. — Эти пегие, Алан, смотри, у них белые грудки. Палец в кремовой перчатке с пуговичками на разрезах взмывает в небо. Голос мамы никогда не уйдёт из памяти. Её мурлыкающий тембр отдавался рокотом в дрожащем теле. Сильного, жилистого, почти двухметрового Алана парализовало на вершине холма, он не мог шевельнуться. Не успел опомниться — уже глотал воздух клочьями и, не сдерживая себя, кричал, в попытке выреветь громкий крик, который не удалось выреветь в семь.

***

Глупо это конечно — орать на маленький городишко с вершины холма. Могли услышать, донести в полицейский участок, что Адам Уокер слишком отдалился от жилой зоны. Не объяснить толстозадому шерифу, кто такой Адам на самом деле и почему белый медведь, встретившись с ним, предпочтёт развернуться и уйти. Алан и сам не мог понять, почему животные обходили его стороной — он не колдовал уже четыре года. На часах почти десять, нужно сворачиваться, уже светло. Не хотелось лишних пересудов. Здесь живёт всего три тысячи человек и запрет не выходить за город, дабы не наткнуться на диких животных, соблюдают с невероятным трепетом. Он покидал дом затемно, чтобы несколько часов бегать по заросшим чёрным мхом холмам. Без разноцветных строений Лонгьира остров Шпицберген походил на филиал ада на Земле — сплошь выжженные исполинские горы. Среди мрачных пейзажей в полном одиночестве он обретал себя настоящего, будто заново обрастая цельной кожей. Лофотены, где Алан мечтал поселиться ранее и куда так старательно заманивал её, слишком солнечные, зелёные, дышат недоступным счастьем и живительной силой, которые ему никогда не пропустить через себя. Шпицберген — вот его мрачное королевство. Наконец, он подбежал к дому, стоящему отдалённо от других домов в конце улицы. Его двухэтажный маленький коттедж отделан тёмно-вишнёвым сайдингом, а окна обрамлены в коричневый дуб. Оглянувшись по сторонам, Алан обрадовался, что не нужно здороваться с соседями. Он, истинный лонгьирец, знает общепринятый здесь распорядок субботнего утра: выходной завтрак с семьёй и бутылка пива после ночной смены на рыболовне. Трэверс даже не представлял, что может пойти не так.

***

Свинцовое небо над мэнором тяжелело серостью ноябрьского вечера. Над жухлым садом разносился протяжный вороний грай. Маленький Алан, задрав голову, заворожённо следил за кружащими птицами. — Пошли домой, милый, — мама потянула за руку. Он лишь нехотя хмыкнул, застыв на месте. В семь лет дети, как правило, не понимают происхождения неправильных вещей. Но, сродни животным, чувствуют их интуитивно. Маленький Алан не хотел домой. Он чётко знал — в мэноре плохо. — Я тоже не хочу, — она прячет разбитую тоску под незыблемой уверенностью, что так присуща взрослым. — Но обещаю, я научу тебя, как приручить птичек, мой родной. Завтра. Двадцатипятилетняя Агата Трэверс, шатенка в лакированном пальто цвета кофе с разбавленным молоком, склонилась над маленьким Аланом. Перчатка из белого кашемира дотронулась до детской гладкой кожи, а длинные вьющиеся волосы защекотали лицо. Она нежно чмокнула его в щёку. — Я обещаю, мой милый, сейчас уже темно, а в следующий раз я научу тебя приручать птичек. Ты же знаешь, твоя бабушка Аврора Шафик была знаменитым орнитологом. В ответ маленький Алан угрюмо кивнул. Мама взяла его за руку, и, шаркая по шершавой листве, они направились к главному входу в исполинский пепельный Трэверс-мэнор. Дом, похожий на усыпальницу диктатора, который он сожжёт лет через пятнадцать-двадцать будет возвращаться обугленным призраком прошлого в каждом страшном сне. В семь лет Алан даже не подозревал, насколько неотвратимо жутко сложится его судьба. Но это страшное ощущение, когда от кошмарного предчувствия по возвращении домой всё в животе вертится зубастой крысой… С ним он будет просыпаться почти каждый день.

3 декабря 1999, Хогвартс, 07:30

— Мама! Мама! Я не хочу домой! Он проснулся от собственных криков. Задыхаясь в поту, Алан оглядывался по сторонам, по наитию ища девушку, так похожую на мать. Гермиону. И четвёртое утро удивлялся, почему её нет. В покоях свистел ледяной ветер, ворвавшийся из разбитого ею окна. Пожухлые бутоны пионовидных роз трепались спущенными обветшалыми стягами. Крупные шипы ссохлись сдутыми праздничными шарами. Ах, её нет! Алан бросил взгляд на своё отражение в расколотом пополам зеркале туалетного столика, принадлежавшего миссис Трэверс. На гладко отполированной поверхности одиноко лежало обручальное кольцо. Ах, эта гадкая сука не оценила всего того, что ты ей дал! Из страшного детского сна, что повторялся рефреном, он вернулся в не менее страшную реальность, где на его стороне ни одной души. Вчера старая крыса МакГонагалл явно дала понять — сухим из воды не выберется. А значит, нужно суметь переиграть их всех и сбежать! Уголок рта дёрнулся вверх — Алан горделиво столкнулся со своим безумным отражением в зеркале. Только он сам себе хозяин, сам себе господин. Трэверс как был, так и остаётся в одиночку. И только он знает, что может. Знает, как спасти себя. Алан встал с постели, уверенно подошёл к шкафу, открыл дверцу. Рывком отодвинул несколько вешалок с её жалкими вещичками; задумчиво ломая губы, выбрал лучший голубой костюм в белую едва заметную полоску. Старая перечница думает, как бы его выдворить из Хогвартса, а потом — из аврората. Вот-вот она и Кингсли будут изобретать план по его тихому этапированию в Азкабан. Но ничего, Алан устроит всем интересную жизнь. Обув кожаные туфли от «Кашарель», он с презрением наступил на их совместное фото из парка аттракционов в Элэе, потёр носком по её лицу. Эта сука получила по заслугам — он ни капли не будет жалеть о содеянном.

***

Оскар Трэверс имел такой резкий и пронзительный взгляд, что любой, кто сталкивался с ним хотя бы раз, запоминал его до конца своих дней. От отца Алану достались красивые, сверкающие лазурными алмазами радужки. Прекрасные глаза, источающие алый гнев, что способен обратить пеплом на месте, заставить чувствовать стыд, даже там, где у нормального человека не было и мысли его испытать. Они вошли в столовую, когда ужин уже был подан. Всё то время, что мама отодвигала стул, раскладывала приборы, Алан ловил на себе тяжёлый взгляд отца. Оскар был старше матери в два раза. Но лицо его тяжёлое, грузное, испещрённое глубокими морщинами у губ, а длинные волосы, свисающие до середины щёк, поседели добела, как у старика. Чего не скажешь о силе — жилист, широкоплеч и высок, с крепкой хваткой; впрочем, все Трэверсы были такими. Каждой клеткой Алан ощущал страх матери перед отцом, хоть они сидели от Оскара довольно-таки далеко. Агата вжималась в сына, словно он служил невидимым щитом или, что ближе к правде, напоминанием о чём-то ценном и неоспоримо человечном, как хрупкое детство. — Вы опоздали ровно на шесть минут, — произнёс Оскар, понизив голос. Не просто сказал, а почти простонал, пристально наблюдая за реакцией жены и сына. Алан ненароком звякнул вилкой о тарелку. Аппетит пропал. Нет, он не боялся отца. Просто тихо ненавидел и знал каждую повадку наизусть. Оскар никогда не кричал, не возмущался гневно. Он интонировал, хлёстко выделяя, казалось бы, невинные слова так, что маленькому Алану становилось дурно. В ошеломляющей тишине все трое замерли: Агата, трусливо спрятав глаза в пол, вслушивалась в размеренное дыхание Оскара, тот, словно энергетический вампир, просчитывал, как лучше обескуражить жену, а Алан ждал, чем закончится странный диалог двух взрослых. — Чем же вы занимались, — Оскар взял приборы и принялся за ужин, — Алан? — Мы гуляли вокруг сада, как обычно… — с извинением затараторила Агата. — Я спрашивал не вас, миссис Трэверс, — елейно выдал Оскар. — Алан, что вы делали с мамой? Расскажи-ка подробно. Отец — самый последний человек на планете, которому следовало рассказывать всю правду. Потому Алан и выпалил кротко, всячески осекаясь: — Мы гуляли. За забор не уходили. Наблюдали за птичками. — Ммм, интересно, — голос сладкий, как цианистый калий. — Она рассказала тебе хоть что-то полезное? — Да, — выпалил он как на духу, стараясь защитить её: — Мама обещала научить меня колдовать с птичками. По обрывистому дыханию матери Алан понял — ошибся, проболтался не о том. Отец едко прыснул, радуясь, что злобный план его исполнился. — Агата, забиваешь голову моему сыну всяким дерьмом, — резко спокойный тон сменился криком, Оскар ударил кулаком по столу. — Я вот всё воспитываю тебя, воспитываю, а ты всё та же семнадцатилетняя тупая девка, что попала в мэнор восемь лет назад! С бесполезными зверушками он навертится в Хогвартсе! А его надо начинать учить тёмной магии! Скоро грядёт переворот, скоро лучшие семейства магической Британии объединятся под Лордом Волдемортом и вернут могущество чистокровным! И мой мальчик, — Оскар указал скрюченным пальцем на Алана, — мой мальчик станет правой рукой Повелителя! И я не умру, пока не увижу этого!

***

3 декабря 1999, Хогвартс, 12:30

Паршивые воспоминания прошлого вырастали из каждой тени, притаившейся в углу. Сегодняшний сон открыл ящик Пандоры. И почему множество приятных вещей канули в Лету, а тот сраный ужин в столовой мэнора вырос в памяти, да ещё так подробно? Алан вальяжно развалился за преподавательским столом в классе Защиты от Тёмных искусств. Над партами склонился седьмой курс, не силясь поднять голову на преподавателя, даже вздохнуть лишний раз. Строчили эссе о недопустимости использования непростительных заклинаний. Он, скрестив руки, слегка покачивался на стуле, уставившись в пасмурное окно. И слышал в голове повторяющуюся реплику отца об уготованной ему судьбе — стать правой рукой Лорда. Прозвенел звонок. Алан отреагировал запоздало, с трудом вырывая себя из мрачных воспоминаний о злосчастном ноябрьском вечере: — Оставьте эссе на партах. Идите. Готовьтесь к зачёту как следует. «Вряд ли я, конечно, приму его. В связи с последними событиями». Он не отводил взгляда от заволочённого туманом поля за решётчатым окном. На душе скреблись кошки. Хотя он прекрасно знал имя этой кошки. Агата. Тебе сраных тридцать два, а ты до сих пор будешь плакать по мамочке? — М-ми-мистер Трэверс. — Алан поднял взгляд на трясущуюся у стола пуффендуйку со стопкой эссе. — Н-да?! — протянул он, переведя на неё влажные глаза. — Я Мелисса… — Алан прищурился, пытаясь вспомнить эту девушку. — Мелисса Флауэрс. Фамилия показалась смутно знакомой. Ясное дело — в магическом мире все семьи связаны друг с другом, запомнить каждого нереально, но рано или поздно кто-нибудь да проскользнёт в поле зрения. Флауэрс, Флауэрс, Флауэрс — кто же ты такая? Входная дверь в класс закрылась за уходящими студентами. Отрывистый подростковый смешок долетел из коридора. Поджав губы, Алан обвёл её тяжёлым взглядом — средний росточек, длинная чёлка, чёрные волосы, испуганные глаза, как у подстреленного ягнёнка. Потеющие ладошки сжимали пергаменты. — Мне… — она вытягивала из себя слова, — я… мне так жаль, что ваша жена пропала. Алан, не сдерживаясь, прыснул. Как забавно, что весь Хогвартс только и перешёптывался, какой он бедняга: потерянный, несчастный, угрюмый. Мелисса шокировано на него уставилась — казалось, крупные глаза вот-вот выкатятся из орбит от удивления. Алан быстро натянул на себя маску безмятежности — не стоило выбиваться из роли скорбящего мужа. — Это всё? — он протянул руку за пергаментами, расслабленно, слегка играючи дёргая бровями. — Ми-мистер Трэверс, — она растерянно заикалась, несмело вкладывая стопку эссе в его согнутую ладонь. — Я люблю вас… Одеревенелыми руками Трэверс положил пергаменты на край стола. Вздёрнул подбородок, вглядываясь в дрожащую от страха девчонку — та не знала, куда деть руки, играясь с пологами рукавов размашистой мантии. — Флауэрс, Флауэрс, Флауэрс, — любопытство в его голосе лилось потоком бритвенных лезвий, костяшки пальцев задумчиво стучали по гладкому столу. И вдруг он вспомнил её фамилию. — Не твоя ли сестра корреспондент в «Ежедневном пророке?» Алан вдруг чётко понял, что должен сейчас сделать. Рациональных препятствий Трэверс не видел, всё равно голодный ревущий зверь уже вырвался из него на поверхность, жадно овладев разумом. И никакими заклятиями этого чёрного монстра не задавить назад, в маленькую тесную коробочку, в которой он томился годами. Мелисса кивнула, пискнув тонкое «угу». Одним движением Алан отодвинулся — ножки стула противно лязгнули. В клокочущем соприкосновении дерева с полом растворился звук запирающихся дверей. Девчонка прекрасно знала, что все неслись на обед в Большой зал. Она всё просчитала, Алан был уверен. Мелисса сама хотела того, что сейчас случится. Трэверс похлопал себя по колену. Как Санта Клаус приглашает послушных деток сесть и рассказать на ушко сказку. Только вот Трэверс не был милым хорошим парнем, как те мужчины, надевающие алые костюмы и белые бороды на Рождество. Он — тьма. Отвратительная, клокочущая, прогорклая. Алан знал — есть такой тип девиц, который ведётся на таких. Мотыльки сами виноваты, что подлетают к пламени слишком близко и, принимая его за свет, сгорают. Мелисса уселась к нему на колени. Невинно поцеловала уголок губ. Погладила по скуле шершаво и осторожно. С минуту Алан не двигался, пока девчонка неумело тискала его своей ладонью. Она напоминала щенка, что останавливает тебя среди улицы и, раскинув лапы на подоле плаща, вытягивает язык в знак послушания. Он испытал столь же явное отвращение, как и от пса, горячо дышащего солоноватой пастью и брызгающего слюной. Алан вскинул руку, вцепляясь ей, кажется, в шею. Щупал наугад. Потому что не смотрел на Мелиссу. Взгляд устремился куда-то в центр пустого класса, где обычно проводили дуэли. Перед ним, как пятнадцать минут назад, воскресла сцена той вечери — он, мама и Трэверс-старший. И ловил крупную дрожь, скользящую по загривку девчонки, — такую же, как у матери в тот вечер, когда она судорожно ощупывала руку сына под столом. Всю свою былую нежность он оставил Гермионе, возвращаться к жалким попыткам быть трепетным и ласковым не хотелось. Да и смысла нет. Алан двигался рывками: поднёс губы к своим губам, сжимая ворот её рубашки. Прежде чем Мелисса попыталась отодвинуться, смутно ощущая себя обманутой, Алан вонзился в неё яростно, умело — без задних мыслей об отступлении. Девчонка стиснула зубы. На что Алан усмехнулся — это оказалось веселее, чем думалось. Трэверс укусил её, она взвизгнула, затряслась, а через пару секунд забилась птицей в сжатых жилистых руках. Он чётко ощущал липкий страх Мелиссы и стремился насытиться им, словно ключевой живительной влагой, вцепляясь в хрупкую талию мощными ладонями. Заломил руки, вывернул запястья до немого протяжного крика, который девчонка простонала прямо в рот. Всё это время продолжался адский поцелуй, прерывающийся на укусы. Он высасывал, опустошал всю волю к сопротивлению. И чётко понимал — её боль даст ему больше силы. Следом Алан схватил волосы, запрокинул голову, будто собрался резать ей горло. Оторвал пуговицы на блузке и мантии. Она выворачивалась, юлила, хваталась за случайные предметы, разбросанные на столе. Но так и не удержала ни один. Потому что Алан впился железными пальцами в шею, сдавил горло. Он чувствовал, как из последних сил Мелисса пыталась дышать, напрягая мускулы, и даже сипела: «Не надо, пожалуйста». Но он нещадно сорвал с неё лифчик, цепко залез под лохмотья блузки, нашарил грудь и, впиваясь в кожу губами, совсем потерял рассудок. Он накрыл её своим грузным телом, забыв, что следов на месте преступления стоит оставить минимум. Вдавливал, раздвигал коленом плотно сжатые ноги. Усмешка прокатилась по губам, его Герми сопротивлялась жёстче, эта совсем слабачка — сдалась невероятно быстро. Голова Мелиссы дёргалась, как у куклы, пока он входил в неё, обжигая и растягивая. — О да, — Алан закатывал глаза, явно ощущая, как девчонка слабеет, а он — наполняется какой-то неведомой разрушительной силой. Она заплакала, Трэверс засмеялся. Затем оцепенела — знал, отделилась от себя — наверное, вспоминала, как со старшей сестрёнкой Глендой и куклами пила чай из микроскопического розового сервиза в садике семейного мэнора. Несколько минут он пыхтел над ней безмолвной яростным зверем. Наконец, тело выгнулось судорогой, он успел выйти и выплеснуть семя в сжатый кулак. Обмякшая Мелисса откатилась в сторону, затем вовсе с шумом рухнула со стола. Дрожа, встала на четвереньки. Её вырвало. Застёгивая ширинку, поправляя свой лучший костюм, он лучезарно улыбался. Его монстр ещё насыщался, видя, как она истерзанная ползёт по классу к стенке и там, переполненная отчаяния, нашаривая опору, заставляет себя подняться на ноги. — Сестре привет, — сказал непринуждённо, подтягивая крепче галстук, по-щегольски дёргая подбородком. — Думаю, ты отдулась за её хамство в Запретном лесу. Вдруг он вспомнил Гермиону, как она плюнула ему в лицо, избитая, израненная, собравшая остатки воли в кулак. Пуффендуйка разрыдалась, беспомощно прикрываясь руками. Брови его поднялись со лживым сочувствием. В тишине пустого класса эхом пронеслись стаккато каблуков его туфель. Он подошёл к Мелиссе, та чуть ли не подпрыгнула от страха, но испуганно замерла на месте. — Ну, милая, ты же сама пришла ко мне, заговорила о любви, — Алан положил руку ей на плечо, поддерживающе погладил. — Ты ж так хотела этого!

***

Не нужно быть провидцем, чтобы знать, как судьба раскинет карты на продолговатом отполированном столе. Подлеченная им Мелисса пропустит обед, спешно крадясь в подземелья. Оказавшись в факультетской спальне, ляжет в кровать и, не снимая потрёпанной мантии, пролежит несколько часов не двигаясь. Оранжево-тёплый свет пуффендуйского дортуара, раскидистые стебли зелёного плюща не вселят в душу тепло, а будут раздражать своей непосредственной солнечностью. К вечеру её подруги вспомнят о ней и, насмешливо перешёптываясь подлетят к кровати, дабы узнать, как прошёл долгожданный тет-а-тет с мистером Трэверсом. Ох, как же вытянутся их рожи, когда они обнаружат зарёванное лицо, отрывающееся от подушки! Он видел эту девчонку в первый раз, но чувствовал — она из тех, кто после долгих расспросов о случившемся вскоре расколется и, рыдая в три ручья, выдаст всё напропалую. Алан знал: до конца жизни Мелисса будет винить себя. Кучка смелых пуффендуек будет ратовать за справедливость до гробовой доски. Они облепят подругу, как корнуэльские пикси тыквенный пирог, и потащат её в кабинет МакГонагалл, чтобы та рассказала об инциденте. Мелисса расскажет — запинаясь после каждого слова, втягивая голову в шею, боясь встретиться с грозной поджимающей губы Минервой взглядом. Пуффендуйка непременно упомянет — сама виновата, подошла к преподавателю, призналась в любви, села на колени. То решение, которое необходимо Алану, Минерва примет в одночасье. Директор прикажет девчонкам молчать о произошедшем, а Мелиссу немедленно отправит к Помфри. Поджимая иссушённые тонкие губы, МакГонагалл пораскинет престарелыми, одряхлевшими мозгами, переглянётся с портретом седого благоговейного старца Дамблдора, посетует — такого никогда в школе не было! Да уж, конечно, не было! Без капли сожаления во взгляде и с горделивыми движениями Алан ворвётся в кабинет старой перечницы по её сдержанному приглашению. Челюсть старухи будет дрожать, рот — железно обрушивать обвинения и упрёки, но вскоре эмоции хлынут кипящим потоком, стремительный монолог Минервы окончится горько вырванной фразой: «В Хогвартсе никогда такого не было!» Трэверс будет изо всех сил сдерживаться, чтобы вальяжно не откинуться на стул и не заржать, раздирая горло. Всё то время, что МакГонагалл высказывала ему недовольства, росчерком пера расписываясь на быстро составленном заявлении Алана по собственному, Трэверс исподлобья смотрел на насупившегося Дамблдора, заключённого в сверкающую золотом раму. Когда-то в кресле Минервы сидел седовласый почтенный старик — не с такой длинной бородкой, как на портрете, конечно. Но с таким же весомым авторитетом, громким именем и регалиями, с которыми его занесли в учебники по Истории магии. Щёки Алана горели от позора, как горели у Мелиссы, когда та рассказывала о произошедшем в кабинете, — только он показывал Дамблдору обожжённую руку. Он плакал, он ревел хлеще, чем та девчонка, умолял принять его в Орден. Старик отмахнулся и вошёл в историю величайшим волшебником, бросившимся грудью на амбразуру сохранности равновесия мира. Во имя всеобщего успеха он действовал как хитрый стратег — не тянулся костлявой рукой на шахматное поле, чтобы вырвать бесполезную чёрную пешку, переставить её на сторону белых. Не страшно, если один сгорит в пламени войны ради спасения сотен. И Дамблдор стоял, смотрел, как сгорает Алан, равнодушно пожимая плечами. — А что она хотела? Она же любит меня, — с тем же равнодушием бросил Алан, что Дамблдор когда-то. Он встал со стула и, поравнявшись ростом с портретом, бросил взгляд, полный ненависти, на знаменитого директора. — Вам повезло, что девочка не захочет портить судьбу, идти в Визенгамот, — процедила Минерва сквозь зубы, — но это не оправдывает вас, Алан. Ничто вас не оправдывает. Вы заплатите за всё, что сделали, — она багровела от злости, едва сдерживаясь. — Рано или поздно. Заплатите.

***

В последний раз Алан уснул под крышей радушного Хогвартса, чтобы проснуться семилетним ребёнком в мэноре. На краешке постели лежала раскрытая толстая книжка с позолоченными страницами. Старые легенды и сказки, мама почти каждую ночь читала и про зайчиху-шутиху, и про смерть с её Дарами, и про Салазара с возлюбленной. Алан моргнул, слыша, как стены гудят от резких глухих ударов. Даже стёкла в окнах позванивали. Звуки. Будто кто-то нарочно прыгал по полу над комнатой. Неужели страшный волосатый монстр с жёлтыми светящимися глазами-щёлочками? Может, стоит спрятаться под кровать? Страх катил ком к горлу, а в желудке снова лязгала зубами вертлявая крыса. Свесив ножки с кровати, Алан несмело ступил на дощатый пол, как на расплывающуюся лаву. Деревянная половица — тёмная внутри, изъеденная белым по краям — насупилась, накренилась, противно запищала под прыгающим на неё весом. Трэверс-мэнор был столь огромен, сколько стар — магия едва ли могла поддерживать здесь порядок, а тратить силы на ремонт отец не желал. Оскар занимался кое-чем другим. Удары о стены продолжались, то нарастая, то отдаляясь. Резные тени от оранжевых торшеров мрачно гуляли по белёсым обоям с бутонами нераспустившихся роз. Алан ступал осторожно, жмурясь от скрипящих половиц, крался ко двери. Он скользнул к открывшемуся проёму. Ржавые петли залязгали раздирающим кошачьим стоном. Длинный широкий коридор Трэверс-мэнора был укутан чернильной тьмой — в конце призрачно мерцали три одинокие свечи, тающие в пыльных канделябрах. Алан моргнул. С минуту он стоял в дверном проёме, так и не силясь шагнуть в продолговатый мрак, увенчанный огромной танцующей тенью от свечного трезубца, похожего на привидение со вскинутыми руками. Звуков нет. Алан крался несмело, дрожа от волнения и страха, приказывая лёгким не перекачивать кислород, застыть в унисон всему телу. В глазах танцевали тусклые вспышки свечей, маяком рассеивающие тихий мрак. И всё же засопел протяжно — не дышать смог недолго. Воображение рисовало большого синего монстра, чья пушистая грива стоит колом и упирается в потолок. Быть может, чудовище не так страшно — если, конечно, у него не несколько голов, как у Трёхголовой собаки? Алан зажмурился, ступал вперёд всё так же несмело, раскинув руки. Вот-вот он познакомится с этой страшилой-громилой, выскажет длинному и широкому монстру за то, что тот время от времени будит по ночам. Сколько можно топать и бить толстыми лапами о стены? От накатившей уверенности Алан затрясся. На каком-то внутреннем уровне он чувствовал, что пришёл к конечной точке. Сжал губы в трубочку, распахнул глаза и тут же услышал громкий глухой удар, будто на пол грохнулся тяжёлый мешок с мукой или картофелем — тем, что хранится в подвале. Нет. Это не синегривый монстр из сказок и легенд, что читала мама. И не мешок картошки. Агата ползла по полу, обращённая лицом в его сторону, вся в ссадинах, с рассечённой губой, рука её тянулась вперёд — словно чувствовала сердцем, что Алан стоит за углом. Ползла к единственному щиту, к спасительному кругу, за который надеялась ухватиться, выплывая из затягивающего на дно болота. Она взмыла в воздух и застыла изваянием, волосы раскинулись веером. Агата замерла неподвижной статуей. Шевелились лишь губы. Но слов Алан так и не услышал — их забрал ночной осенний дождь, тихим шелестом ударившись в звенящее оконное стекло. Нутром чувствовал — мама что-то сказала, но голос её поглотил звенящий ливень. И вдруг Алан увидел картинку со стороны. В комнате, потерянной в полумраке, находились трое: семилетний ребёнок в голубой пушистой пижаме, кусающий губы до крови от инфернального страха, парящая, ударяющаяся то в стены, то в потолок мать и он. Силуэт скрюченного отца поглотила чёрная угольная тень. И вместо него воскресшим трупом поднялась высокая двухметровая фигура тридцатидвухлетнего Алана Трэверса. Губы растянулись в кровожадной улыбке, а глаза сверкнули издевательской насмешкой. Вмиг он снова занял место наблюдателя, вселившегося в тело себя, семилетки. Но вместо лица матери, там лицо её, Гермионы. Алан закричал, раздирая горло, словно со всех сторон его маленькое тельце облепили лягушачьи лапки гипертрофированных монстров. Но не услышал себя — в комнате стояла ошеломляющая тишина, лишь отзвуки бьющегося тела Агаты с лицом Гермионы. И он по ту сторону — старше на двадцать пять лет, затягивающийся сигаретой и с леденящим спокойствием вглядывающийся в собственную корчащуюся мать.

4 декабря 1999, Хогвартс, 05:12

— Нет! Нет! Нет! Остановись, умоляю, хватит! Он рыдал, поднимая раздираемой истерикой тяжёлый корпус с постели. Голосил огромной мощью собственного взрослого голоса. Его красное влажное от слёз лицо мельтешило в треснутом зеркале, которое непроизвольно напоминало — он взрослый, здоровый, двухметровый и сильный мужик. Он — разбитый обессиленный ребёнок. В неистовом порыве Алан вскочил на ноги, оглядывая творящийся хаос: увядшие полыми тряпицами бутоны, опасливо сверкающие острые осколки стекла на полу, трепыхающиеся корабельными парусами шторы. Трэверс вскинул ладонь, призывая Reparo. Осколки послушно легли на окно, дверцы шкафа скрипнули. Алан весь встрепенулся волной, вспоминая лязгающую дверь комнаты во сне. Фотография в цельной рамке предательски вплыла в руки. На краешке глянцевой бумаги тускло темнел отпечаток подошвы. Они улыбаются — белая вспышка ослепляет их влюблённые, искрящиеся счастьем лица, а позади них тянется полоска розового заката над морем. — Дура, я же любил тебя, правда! Продолжая истошно рыдать, сжимая фотографию, Алан чувствовал, как в сердце вонзаются тысячи иголок. Правда — всегда оскорбление, несущее глубокую боль. Кинжальную, отравляющую клетки. Осознание факта ошибки доходит до мозга в последнюю очередь. Ложь гораздо удобнее, изящнее и тоньше. И всё же такая неудобная, бьющая наотмашь правда оказывается сильнее, пролезая наружу, упорно пробиваясь через завалы обмана. Алан начал что-то понимать. От этого боль ещё оглушительней. Осознать, где именно он не прав, не получается так вот сразу. Мысль слишком тяжела. В ушах встал шум океана. Он завалился на бок, раскачиваясь в позе эмбриона и продолжая глотать слёзы. — Господи, пожалуйста, дай мне Маховик времени, я вернусь! Я вернусь! Я всё исправлю. То мял фото, то прикладывал к груди, то подносил к глазам. Заливал глянец слезами. Всё продолжал и продолжал раскачиваться маятником. Алан сохранит этот снимок — скомканный сбоку до белых прожилок фотобумаги и с грязным отпечатком на некогда любимом засвеченном вспышкой лице.

***

Впервые за долгий, прокаленный ледяными ветрами декабрь на втором этаже «Дырявого котла» ему приснился хороший сон. Алану не хотелось просыпаться. Притом даже во сне понимал — происходящее нереально. Сцена эта пришла из недалёкого прошлого. Гермиона сидела на его бёдрах. Обнажённая, мокрая, спина блестела от пота в синем холодном мареве свечей. Алан был в ней, двигался медленно, тихо, наслаждаясь каждым мгновением. Ей хорошо. И это «хорошо» не сымитировать тонким писком от оргазма. Алан чувствовал — каждая клеточка пульсировала, заряжаясь её энергией, пылая, сжималась до микроскопической точки и наполнялась снова. А как Гермиона закатывала глаза, покусывала губы, трясла пушистыми ресницами… Когда веки её резко распахнулись от накатившего экстаза, Алан столкнулся с пьяным взглядом, что полоснул ледяным лезвием. И глупые ссоры, вечные препирания, бесконечное раздражение от её выходок отошло на второй план, улетая куда-то далеко, в параллельную вселенную, чтобы остаться там и никогда не возвращаться. Алан кончал протяжно и долго — она тряслась так благоговейно, словно её накрыло волной, отнесло на несколько метров, на отмель, а потом накатило сверху ещё одной. И ещё одной. Гермиона двинула бёдрами. От её пульсаций Алану было жарко, он задыхался. Пальцы его рук путались в мокрых длинных волосах. Она плакала. Выгибаясь в судороге, тянулась носом к его носу. Алан тоже плакал, чувствуя бесконечную любовь-боль, сладко резавшую их сплетённые тела кинжалами. И во сне, и в той канувшей ночи он осознавал — произошло между ними что-то сакральное. Они, взявшись за руки и сцепившись мокрой плотью, перепрыгнули через Рубикон. Семя, которое Алан дал ей, обязательно вырастет в ней новой жизнью. Алан прорастёт в ней, дюйм за дюймом, вытеснив Малфоя, выселив поганого пса из её сердца. Они тыкались влажными лицами друг в друга, обливаясь слезами, касаясь губами в полупоцелуе, и, одновременно выдыхая, улыбались. Медовые радужки искрились любовью. По-настоящему.

***

19 декабря 1999, 03:20

Хороший Алан вырастал из плохого резко — бабочкой, разрывавшей уродливый надоедливый кокон. Пробудившись ото сна, вздохнул так широко и громко, словно наконец вынырнул из бассейна с акулами. Обливающийся потом шарил рукой в поисках кнопки выключателя, забыв, что легко зажигает лампочки силой мысли. Простонав, дёрнул кнопку. Стиснул зубы, измученно промычал, увидев бугрившуюся ткань штанов. По номеру валялись десятки предметов, среди них те самые синие костюмы, наскоро обёрнутые в целлофан. Неизменно у горящего цветком бра лежало совместное фото. Увидит кто со стороны, подумает — дрочит на жёнушку. Неправда. Всего лишь скучает, сожалеет, рвёт душу. Она бесила своей упёртостью, неправильностью — Гермиона чувствовала то, что не должна была чувствовать. Алан пытался, видит Мерлин, всеми силами исправить её. Быть лучше Драко Малфоя. Он старался, изо всех сил загоняя в рамки внутреннего монстра. Мерлин, как же сдерживался, чтобы не свернуть тоненькую шею, наслаждаясь тонким писклявым визгом агонии. Из-за ненависти к её дурацкой любви к Малфою, из-за ненависти к себе, что не может быть настолько хорошим, чтобы она, наконец, забыла об этом ублюдке. Но хватит! Эти мысли принадлежали другому, плохому Алану. А сейчас — не его выход на сцену. Плохой Трэверс уже достаточно поглумился в приступах злости, начертив на её палочку злое послание. Мерцающей во мраке тёмного кинозала перед глазами предстала плёнка — сине-серые эпизоды той жаркой ночи. Сердце сжималось от боли до размера иссушенного изюма. А затем вяло увеличивалось, впитывая кровь, разогнавшуюся по кровеносным сосудам. Где же его Миона? Разбитая, истерзанная, худая? Он, как вор, прокрался к окну. Редкий налипший снег опустился на волосы рыхлыми клочьями, пока Алан отворял створки. Губы еле-еле нашёптывали имя Гектора, верного слуги в чёрном оперенье. Две минуты — и вот ворон уже на подоконнике послушно размахивал крыльями, вторя своему господину. Безмолвно отдал птице указание. Пока Гектор растворялся в серой мороси грязной зимы, подставлял косому снегу идеально гладкое лицо. Среди мокрой кутерьмы тяжёлого неба цвета сепии и бледных фонарей Алан ощущался растерянным, брошенным, онемевшим. Гектор подлетел незаметно, он услышал ворона, когда тот уже каркал в ухо, сидя на плече. Анимагия давалась тяжело. Он в том разбитом состоянии, когда о магии хочется забыть на всю жизнь. Обратившись в ворона, Алан набирает стремительную скорость, взмывая к свинцовым облакам — дальше, от Лондона, от слепящих огней. Все эмоции сворачиваются в тугой, налившийся железом комок, потому что птицы не умеют плакать как люди. Алан наперёд знал, что увидит в магловской больнице. Поймёт — выжила Гермиона вопреки. Стоял у подножия больничной койки, чувствуя, как в нём волнуются тысячи неясных чувств, раздирая когтистой крысой. Пока пищит индикатор, а по чёрному экрану прыгает зелёной линией кардиограмма, понимает — ничто не мешает оборвать ей жизнь. Для этого-то и Avada не нужна — лишь оторвать комки прозрачных проводов от её рук. Он стоял, не шевелясь, минут пять. Десять. Пятнадцать. Голова была пуста, гудела набатом. Наконец, Алан осознал — болен. Он ненормальный, раз мог сотворить такое с живым человеком. С любимой, самой близкой девушкой. Тот злой нашёптывающий голос, твердящий, что уже проделывал похожее с десятками других и им это нравилось, мысленно отправлялся в царство Аида. Во-первых — не похожее, во-вторых — не до полусмерти. Перед глазами встало лицо Агаты — белое, как саван, болтающееся в удавке петли. В-третьих, раз мать умерла от проклятия, а Гермиона чудом выжила… это можно трактовать как знак. Знак, что Алан свернул не на ту дорожку, но перескочить через буреломы к другой, чистой, прямой, ещё реально.

***

24 декабря 1999

Он не почувствовал ничего. Когда получил записку от херового дуэлянта Малфоя, нутро жгли какие-то вялые всполохи раздражения. Алану всё равно. Жил словно робот: вставал, шёл в Министерство, возвращался в «Дырявый котёл». Так по кругу. Резкое сознание собственной вины вдруг оттолкнуло назад в принятии собственного «я». Как сделать шаг вперёд и два назад. Конечно, Алана не пугали щенячьи попытки Малфоя геройствовать — нерушимый уговор с первыми Трэверсами давал незыблемую уверенность в собственных феноменальных способностях. Будь проклята эта родовая магия! Алан собирался на встречу с Малфоем, чтобы поговорить. Честно, он не был настроен драться. Но этот херов щенок не оставил выбора. Ярость множилась в Алане с десятикратной скоростью. В порядке вещей представить, как десятки голодных воронят растаскивают тело одного из самых богатейших людей в магической Британии на маленькие кровавые кусочки. Он лишил Малфоя глаза так же легко — в один миг, словно подмигнул своим. В голове снова лилась старая песня, Алан даже спел бы, наложив на какой-нибудь простенький народный мотив типа «Насвистывающего василиска». Получилась бы следующая ахинея: Ах ты, сука, сраный Малфой, Когда у тебя был сраный выбор, Ты выбрал сраного Лорда, Но даже я не выбрал Лорда, Когда мне выжгли руку, На самом деле я тебя ненавижу, Потому что Гермиона выбрала тебя, А не меня. Вернувшись в «Котёл», Алан вдруг осознал фатальную ошибку. Если Малфой умрёт — ему полный пиздец: невыразимцы сразу вычислят его перемещения. Ещё и палочку её швырнул будущему трупу. Гений! Да-да, зачем стремиться к свободе, когда наворочено столько херни? Всё равно что черпаком выплёскивать воду из тонущего корабля. Но свобода по-прежнему оставалась ценностью для двух частей Алана — и светлой, и тёмной. Казалось, что у такого порочного, отвратительного и мерзкого человека ещё есть мизерный шанс всё изменить. План созрел моментально. Он аппарировал к Гремучей иве. Рассеивая кромешную тьму зимней ночи Lumos, услышал далёкий шелест крыльев. Неужели опоздал? Ветки ивы, как взмывающий над лошадью хлыст, шквалом резали воздух. Размётывая палочкой груды снега, навалившиеся с дерева, он нашёл окоченевшее, покрытое кровавой плёнкой, еле дышащее тело. У каждого из нас есть постыдные вещи, которые мы никогда никому не расскажем. Ни при каких обстоятельствах, даже когда подставят палочку к горлу, даже на смертном одре. Алан скорее рассказал бы, в каких причудливых позах трахал размалёванных шлюшек, а не то, как, призывая целительную магию, в которой был полным профаном, пытался лечить Малфоя.

3 января 2000, Министерство магии, Аврорат, 9:00

Алан чётко ставил в вину того призрачного молчания, которое вставало при его появлении, совершённое им злодеяние. Дурак со стороны сказал бы, что ребята, подчинённые из его отряда, просто перебрали на рождественских праздниках, нечего заморачиваться! Но какой же красочный контраст: Трэверс только переступил порог кабинета, а волна мужицкого гогота даже не стихла — резко оборвалась. Секунда, и в него вперились десятки взглядов, изъедающие немым укором. Он держался изо всех сил. Какой-то злости, даже толики негатива к щеночкам на два-три года младше, не было. Скорее, шок оттого, насколько они открыто палились в том, что им всё известно. Было ясно: в Министерстве на высших уровнях плетётся заговор. А ребята, позоря честь авроратского мундира, не могут притвориться, натянуть маски элементарной учтивости. Неудивительно, что Лорд так легко разложил сраную шарагу путём манипуляций, заговоров и подкупов. Вот в Америке — игроки, в Британии — их тени. Видели бы вы Поттера, показательно избегавшего с ним встречи в коридорах! Клоуны! Ему же легче. Ждать осталось совсем немного, ведь план в голове Алана вышколен с ювелирной точностью. С жаждой кровожадного хищника он наблюдал, ждал хоть одного малюсенького прокола, знака. Конечно, он мог отчалить в Ганновер хоть сейчас, но так хотелось их обескуражить, удивить. Пусть только дадут хотя бы маленький повод сомневаться — одну промашку, и Алан тут же аппарирует до места, где хранится заветный подпольный порт-ключ, раздобытый ещё в Штатах. Взяв стопку бумаг, Алан отправился на утреннюю планёрку к главному аврору Фаларису. На всех встречных Трэверс смотрел свысока, по-кошачьи щурясь, складывая глаза почти до щёлок. Разморенные после праздничных пьянок сотрудники Министерства тут же овладевали собой при встрече с ним, лица их в удивлении вытягивались, кожа белела тонов на десять. Алана радовала собственная способность обескураживать. Какое же бешеное замешательство испытывают они, только завидев рослую двухметровую фигуру издалека! Ждал знака, и вот он — прямо навстречу уверенно шёл Уизел. Вислый, как его кликали в кулуарах, мальчишка на подсосе у Поттера. В голове Трэверса не могла даже родиться мысль, что рыжее конопатое недоразумение направляется к нему. Думать забыл, что любовь всей его жизни, которую он исколотил собственными руками, в далёком прошлом была связана с Роном. В чётко функционирующих и рациональных мозгах Трэверса не успел родиться новый алгоритм, когда жалкий кулак Уизли летел в нос. Алан даже не успел сокрушиться, как эта коротышка достала до него — Рон метил кулаками куда попало: грудь, живот, лицо. В целом Алану нравилась эта боль, потому и не сопротивлялся. Отчасти. Трэверс глумился над глупостью Уизела, ведь, решись Алан ударить не в полную силу, мальчишка останется инвалидом. Поначалу это походило на сражение несмышлёного щенка с тенью — так же тявкал и пыхтел. Трэверса колотило от смеха, от факта, что рыжий сдал Поттера с потрохами, — он ржал. Даже когда Уизли повалил его на пол, гоготал как дьявол, как сумасшедший, оскалив зубы, залитые неправдоподобно густой красной кровью. Как вишнёвый сок с кукурузным сиропом в кино. — Это тебе за неё, паскуда! — голос Рона дрожал от показной смелости, мнимого геройства. Трэверс харкнул Уизли в глаз, тот (Алан просчитал его следующие действия уже несколько секунд назад) зажмурился от кровавого плевка и, конечно же, замешкался. Он рывком откатился в сторону, растворился в воздухе вспышкой аппарации, обескуражив десяток случайных зрителей, что, тая дыхание, взирали на истерику Рона, перегибаясь через перила верхних атриумов.

***

— Сыночек, вставай, мы уходим! Ледяной шёпот коснулся уха так резко, что он вздрогнул. И не поверил в услышанное, нахмурив маленький лобик. Агата в белых перчатках мягко его трясла за плечо. А сама застыла статуей. Словно боялась лишний раз шелохнуться, опасаясь — стены мэнора имеют уши и, опознав малейший шорох из детской, тут же сообщат хозяину об их планах. — А как же папа? Немая тревога яростно опалила щёки Агаты. Она требовательно откинула одеяло, намекая, что нужно поспешить. Взяла в руки его маленькое пальтишко. Он капризно простонал. — Ну же, Алан, — шикнула мама, расправляя полы. — Я боюсь, — без обиняков пробурчал он, вытирая сонные глаза. — Не бойся, милый, — Агата потрепала его за щёку, ободряюще улыбнулась. — Птички помогут нам выкроить время. Когда он был готов, мать взяла маленький отполированный саквояж. В последний раз оглядел свою просторную комнатку с обшарпанными обоями и скрипящими половицами. — Vertigo statim! — кротко прошептала Агата, взмахнув палочкой. Десятки воронов зашуршали крыльями, слепляя два лежащих на кровати силуэта, двойников — его и маму. Агата весело хмыкнула, взяв Алана за руку. И они побежали. Сердце билось с радостью и волнением. Скудное осеннее солнце не грело, лениво сеяло отсветы в опавшем сыром лесу. Молочный туман плыл по корням деревьев. Из окон лес вокруг мэнора казался зловещим. Сейчас в нём хорошо и нестрашно. Лес жадно распахивал перед ними объятия, ветер стеной поднял шершавую листву. Алан слышал взмахи крыльев, множащиеся в воздухе. Ему нечего бояться — рядом мама, позади вьются десятки птичек. Они защищали, укрывали смолистыми перьями. Вот и другая дорога. Алан не верил, что она может быть такой ровной: с заиндевевшей белым тропинки они вышли на тёмно-серую с прессованными камнями и жёлтой разметкой. Вжух! Мимо пронеслось что-то стремительно быстрое. Алан сжался, вскрикнув. — Не бойся, милый! — Агата остановилась, прижала его к животу. — Здесь никто не причинит вреда. Странные штуки, которые, позже узнает он, назывались машинами, ревели, как дикие звери, несясь мимо. А они шли и шли. Ему было так легко, так свободно, так хорошо. Остановились в огромном домике у большой дороги. Там кормили вкусными горячими сэндвичами с тающим сыром. А потом принесли пирог с патокой и чашку какао. И мама, наконец, сняла перчатки, мягко коснулась его кожи, вытирая шоколадные усы с лица. Бледное солнце озарило пустые столы, дощатый пол, запястье в красных ссадинах. Почему он раньше их не замечал? Ему взрослому хотелось ворваться в сон, схватить её за руку, крича от страха-непонимания, спросить: «Что это такое, мама?» Но Агата продолжила рассказывать лёгкие глупости-небылицы, сюсюкаться, словно ему три, а не семь. Голос, пополнившийся надеждой, успокаивал, нёс благодать. Потом они поднялись по узкой винтовой лестнице. Мама открыла дверь настоящим ключом, без магии. Вот Алан уже в синей пушистой пижамке, а мама в красивой зефирной рубашке расчёсывала щёткой длинные волосы. За окном догорал закат, на столе мерцала одинокая лучина. Мама тепло улыбалась ему. Алан ловил её улыбку в отражении зеркала и преломлении сумрачного света. — Завтра, милый, мы с тобой отправимся к железной птичке. И улетим. Далеко-далеко. — Куда? — счастливый откидывался на подушки. — В Америку, солнышко.

***

10 января 2000, Лофотенские острова, о. Рейне, Норвегия, 15:30

Сегодня Алан проснулся поздно. Впрочем, в неясном состоянии прошли последние пять дней. Он жил в маленьком домике, что арендовал тут же, по прибытии. Вообще-то он прикупил неподалёку хороший такой просторный особняк, мечтая поселиться здесь с Гермионой, их ребёнком. Здесь — это на острове Рейне, затерянном среди Лофотенских архипелагов, в самой северной точке Европы. Ступать на порог того помпезного дома не хотелось — боялся, нереализованные мечты облепят гаркающими воронами. В Лофотенах живописные горы, небо мерцает изумрудным сиянием, куда не плюнь — виды с открыток. Вот только желания любоваться местной красотой нет. Он с таким шпионским азартом отрывался от погони, что, наконец оказавшись в укрытии, ощутил страшное бессилие и усталость. Интуиция подсказывала, что дело не только в моральном выгорании от бегов и принятия сокрушительного факта, что его лицо теперь украшает колдографии с надписями: «Особо опасен». Побегать от авроров пришлось. Молниеносно Алан аппарировал несколько раз подряд, дабы выкроить несколько минут во время погони и получше запутать следы. В одной подворотне, возле ирландского паба, он спрятал тот самый порт-ключ, в широкой щели между кирпичами. Портал вёл в промзону недалеко от аэропорта Ганновера, небольшого немецкого городка. Среди сотни зданий затерялся гипермаркет «Мишень». Алан прошёлся по отделу одежды, с удовольствием сменил синюю полосатую тройку на фланелевую куртку в коричневую клетку и широкие чёрные джинсы с прорезями. Вместо туфель — кроссовки. На глаза — тёмный капюшон, чтобы затеряться среди толпы и не быть узнанным на записях видеокамер. Костюм отправился на дно дорожной сумки. Позже, прибыв в конечную точку, Алан растопит любимой тройкой маленький камин. С тем леденящим спокойствием, что Трэверс сел в такси, а затем ехал по эскалатору аэропорта, можно было резать надвое. В кармане — липовый паспорт на Адама Уокера. Ему тридцать пять, он родом из живописной немецкой деревни Тюхерсфельд. Даже пульс не подскакивает, когда суровая блондинка с грузной складкой на лбу проверяет документы в терминале. Не колотится сердце и на досмотре, когда паспорт вертит в руках громила с него ростом. Лишь в кресле самолёта, когда смотрит на белые посадочные огни через толстое стекло иллюминатора, широкая довольная улыбка, наконец, растягивает губы. Он представил, как авроры на пару с невыразимцами вспоминают Мерлина и драккла, пытаясь отследить местоположение его палочки. Их лица застынут в немой растерянности, когда они проверят догадку. Гоблин из Гринготтса пожмёт плечами и сошлётся на конфиденциальность. Но факт останется фактом: палочка Алана — в фамильной ячейке семейства Трэверсов. Теперь он Адам Уокер — магл, а маглы не умеют пользоваться волшебством. Алан снова их всех переиграл. Но переиграл ли себя? Все эти дни Трэверс пытался найти недостающую часть пазла. Преимущественно на дне бутылки. В аэропорту Осло он узнал о драконовских законах Лофотенских островов: алкоголь продаётся по талонам. Запас виски, наскоро купленного в дьюти фри, заканчивался. Чтобы получить талоны, наверно, нужно обращаться куда-то, становиться на учёт, устраиваться работать. В маленькой гостиной не было ничего, кроме дивана, на котором он спит, кресла, кучи коробок из-под пиццы и пустых бутылок виски. Лоб гудел, словно в мозгу поселился рой пчёл. За окном темно и слякотно — полярные безлунные ночи круглые сутки. Алан так и оставался лежать на животе, не силясь вертеть гудящей головой. Свесил длинную руку в поисках бутылки, но нащупал окурки сигарет в переполненной пепельнице. Чертыхнулся. Наконец, взял бутылку, повернулся на бок. Пусто. Держась за пульсирующий висок, Алан сел на диван. Спал, так и не раздевшись, в футболке, джинсах. На полу, среди промасленных коробок, помятым взглядом нашёл фотографию. Снимок, выпавший в последний момент из кармана, в отличие от костюма, избежал кремации. Что это: знак судьбы или злой рок? Алан не знает. Засыпать без алкоголя не хотелось. Виски приносит сладкое забытье — сон под ним мягче, чем с зельем. Если уснёт трезвым, знает он, ему приснится продолжение. Сериал, склеенный из эпизодов прошлого, что он начал смотреть по ночам после происшествия с Гермионой, определённо не нравился. Потому что Алан прекрасно знал концовку. С огромным трудом Трэверс встал на ноги, прошёлся по комнате, собирая коробки. В ушах стоял белый шум, руки ныли, требовали применить магию, сократив примитивное занятие до двух секунд. Пачкая жирными коробками серую мятую футболку, Алан отправился на кухню в поисках мусорного мешка. Обходя комнату по четвёртому кругу, кладя бутылки в чёрный целлофан, успел пропотеть и продрогнуть от странного озноба, в котором колотилось тело. Последнее, что осталось на полу, — нетронутый снимок. Вздыхая, опасаясь задержать взгляд на совместной фотографии с ней даже на секунду, нагнулся, спрятал бумажку под обивку кресла. Кое-как втиснул трясущиеся руки в рукава куртки. Нужно раздобыть алкоголь и сигареты.

***

10 января 2000, Лофотенские острова, о. Рейне, Норвегия, 21:30

Вообще, «кое-как» — прекрасное сочетание, описывающее состояние Алана Трэверса, Адама Уокера — того парня, сгибавшегося в одиночку над столиком в кофейне. Кое-как пришёл сюда, кое-как сел, кое-как пробубнил, когда ему отказали налить. Он приехал жить в рыбацкую деревеньку, где население пятьсот человек максимум, а прилюдно показал себя опущенным алкоголиком. Уже пятый час сидел в единственной на десять ближайших островов кафешке. Ожидаемо, алкоголь без талона не продали. Он успел поесть, проблеваться в задрипанной кабинке, протрезветь и поесть ещё раз. Мутило. Алан вяло курил одну за другой, переживая последствия алкогольного отравления. Сознание постепенно возвращалось к ясности. Оставалось ещё два с половиной часа до закрытия. Возвращаться домой не хотелось. Ничего не хотелось, только курить. Вот и курил, разглядывая антураж местной забегаловки. Деревянные стены, пластмассовые засаленные столики, диванчики в красной дешёвой обивке. Две официантки, снующие туда-сюда, — одна, видно, сорокалетняя молодящаяся стерва с самооценкой богини. Дешёвый блеск залаченных волос, крашенных чёрной краской, фальшивые ресницы, изогнутые оторванными паучьими ножками, деревенский, растягивающий последние слоги акцент. Он знал это чувство наизусть и смаковал на вкус: свежая розовая краска на ржавой проволоке — полная неудачница хочет сиять звездой в забытой богом глуши. Эта сучка не продала ему виски. И вторая. Маленький низенький ангелок на вид лет четырнадцати. Солнечно-рыжая, длинные волосы ниже пояса стянуты в толстый конский хвост, по лицу рассыпаны красные веснушки. Вкрадчиво улыбалась, слегка горбясь, когда чиркала затупившимся грифелем заказ в блокнотике. Несколько раз Алан подлавливал себя на том, что смотрит на неё дольше минуты. Даже когда она отдалялась на три-четыре столика, Трэверс чётко ощущал от неё флёр нежности, чистоты, детской невинности. Было так отрадно упиваться непосредственностью этой милашки, хоть ругал себя, подначивал, материл. На кого ты позарился?! Видит бог, Алан не хотел приближать такого, как он, к такой, как она. Но окурки предательски переполнили пепельницу, и Вторая, так мысленно нарёк её, заметив, направилась к его столику. Пульс стих — как только Алан понял, что не привиделось, — она действительно шла к нему. Слова предательски вырвались сами: — Котёнок, — откуда, драккл возьми, это возникло в голове? Голос лился сладкой патокой — как Алан умеет. Он, блядь, снова начал по старой знакомой схеме… — Принесёшь мне стаканчик виски? Она, видно, боялась. Украдкой коснулась переполненной пепельницы, оттащила к себе двумя пальцами, поставила пустую. — Виски нет, — то ли её веснушки стали ярче в свете кипенно-белой лампочки, то ли покраснела. Милашка. Он сейчас превратится в лужицу. — Есть бурбон. — Ну, бурбон, — важничая, закурил, радуясь маленькому триумфу. И добавил, чтобы подчеркнуть свою «взрослую» важность: — Хер с ним, неси бурбон! Вторая задержала беглый взгляд на нём. Она вся — бледный голубой огонь над выразительными скулами. Натянутая улыбка скользила по лицу. Да, не так уж и проста эта штучка. — Покажите талон, — строго. Но Алан слышал, как волнующе глотает. От её переживаний знакомой сладостью всё сжалось внутри. — Тебе хоть восемнадцать есть? — фальшиво прыснул, откидываясь на спинку дивана, оценивающе обвёл глазами. Она наигранно закатила глаза, сжала губы в полоску и отвернулась. Наверняка Алан для неё — очередной проходной урод с тупыми подкатами. Это не далеко от правды. Она юна, красива, прелестна и только начинает жить. Подкопит денег, улетит куда-нибудь на материк — может, если хватит воли, в Осло. Алан чувствовал: Вторая сильная и воли точно хватит. В ней такой бурный коктейль из ошеломительно головокружительной нежности и твёрдой стали внутри. Эта смесь отравит. Только она отдалилась к столику на другом конце зала, пульс вернулся к привычному ритму. Вдруг что-то сломалось в монотонной картинке. В забегаловку ворвались четверо парней вороватой наружности. Неясно, было ли у них оружие, но выглядели эти перцы так, будто под куртками носили как минимум по одному Макарову. Самый отшибленный на вид подошёл уверенной, раскачивающейся походкой ко Второй. Она, щурясь, озиралась по сторонам — на миллисекунды скользнула бледно-голубыми незабудками по Алану. Они говорили спокойно и непринуждённо. Скомканно, понимал Трэверс, потому что здесь люди — энергетически это взаимодействие ощущалось натянутой струной. Не будь массовки, они бы орали друг на друга или он влупил бы ей по лицу. Алан перевёл взгляд на троих маргиналов в широких спортивных костюмах с лампасами — мальчишки с нетерпеливой синхронностью постукивали носками ботинок. Как шакалы, ожидающие кровавых кусков мяса. Движения замедлились в глазах Алана. Воздух разразил писк. Придурок схватил её за локоть, она агрессивно попыталась вырваться. Ни один из шести столиков не обернулся. Та сука с бриолиновыми волосами даже глазом не моргнула, продолжила разносить заказы. Трое мудаков довольно улыбались — тут не нужно было применять Legilimens, чтобы читать их намерения. От мысли, что сейчас они утащат Вторую отсюда, чтобы трахнуть её до смерти и выкинуть изуродованное тело в море — и он, объективно самый сильный здесь, не вмешается, — зубастая крыса начинает лязгать клыками. Не успела до сознания дойти мысль, что выбор на осознанных инстинктах отличает людей от животных, как Трэверс встал и уверенно подошёл к ним. Алан не боялся ни Бога, ни дьявола, ни Мерлина, ни драккла — за пять минут он легко превратит здесь всё в кровавую баню, размазав мозги этих дебилов по стенке. Он остановился подле них, сунув руки в карманы, хрустнув заминающейся шеей, цокнув языком о зубы — сделав вид, что из криминальных кругов. Притвориться, что играешь за уродов, несложно, когда за тобой тянется целое кладбище. Неважно кто — оборотни, маги, родной дядя, — маглы ощутят этот кровавый шлейф. Алан поднял брови. — Отвали от девушки. Трэверс не боялся ни Бога, ни дьявола, ни Мерлина, ни драккла, ни уж тем более тюрьмы. Может, защитив молодую девчонку от преследователей — видно, не в первый раз доёбываются до неё, — сделает что-то хорошее в своей жизни? Блондин с тонкими усиками, смешная пародия на мафиози, отзеркалил выражение лица Алана и отпустил локоток Второй. Карикатурно поднял ладони, ухмыльнулся, издевательски отступил на несколько шагов, возвращаясь к шайке. Трэверс вопросительно заглянул Второй в лицо — та виновато опустила глаза, сцепив руки в замок. Пока колокольчики гремели на стукающей двери, Алан, беззвучно шевеля губами, читал её имя на бейджике. Вторую звали Софи. Воровато улыбнувшись, словно раскрыв самую запутанную загадку на Земле, Алан вернулся к своему столику. Зал редел. Стрелки часов неумолимо бежали. Трэверс следил за каждым движением Софи: как складывала грязную посуду горкой на подносы, вытирала столы. Она не поднимала головы, и казалось, вот-вот расплачется. Когда время подошло к закрытию, она, сгорбившись, потянулась к развязкам на фартуке, повернулась в сторону двери с табличкой «Вход только для персонала». Алан, давно расплатившийся по счёту, встал из-за пустого стола. Шаркающей походкой подошёл к ней, она и не заметила. Глянул в окно — придурки стояли у помятого красного «Форда», курили, вокруг них ритуальным кругом множились плевки и смятые окурки. — Давай я провожу тебя до дома. Софи покосилась в окно, снова потупила взгляд, выдохнула нехотя. — Давай. Попробуй.

***

11 января 2000, Лофотенские острова, о. Рейне, Норвегия, 00:10

В абсолютном молчании они прошли мимо ядовито-красного, как кровь, «Форда». Шайка дружно притихла, их взгляды вперились им в спины. Алан, ни минуты не забывавший о возможности поднять их в воздух силой мысли и размозжить головы, вдруг ощутил себя героем, водружавшим победный стяг на поле боя. Или тем парнем из американских комиксов — человеком-пауком, вызволившим Мэри Джейн из лап злодеев. Хорошая история, он в аэропорту Осло читал. Они шли по мокрому асфальту, в нос бил влажный морской воздух, фланелевая куртка Алана пропитывалась холодной моросью. Софи застёгивала на ходу тоненькую болотную парку. Вдруг она спросила: — Как тебя зовут? — Ал… — отрывисто кашлянул, исправившись: — Адам. — Изгнали из рая? — играючи прыснула. «Чего?» — Прости, идиотская шутка. — Ерунда. Они переглянулись. Алан поймал себя на мысли, что Софи уж слишком низенькая — ей приходится задирать подбородок, чтобы перехватить его взгляд. Стараясь незаметно прикусить щёку изнутри, ловил эстетический экстаз, любуясь копной выбивающихся из-под шапочки рыжих волос. Нет, она гораздо красивее Мэри Джейн. Тишину спящей улицы прервал рёв мотора. Огни жёлтым светом лизнули мокрый асфальт под ступнями. «Форд» — увидел он, оглядываясь. Алан схватил её за руку и оттащил к обочине. Машина, визжа мотором, промчалась мимо. — Что им нужно от тебя, — растянул, добавив это дебильное… — котёнок? — У меня есть имя, — деловито нахмурилась, — Софи… — Я уже прочитал, — заулыбался как идиот. — Так что им от тебя нужно? — Не от меня, от братьев, — пожала плечами, отрывисто усмехнулась. — Мои придурки варились с ними в… — запнулась она, подбирая соответствующие слова, — общих делах. Свалили в Осло. Видимо, не порешали что-то. Зря ты полез. Они каждый вечер приходят. Я ничего не знаю, поэтому ничего и не добьются. Ага. Конечно. «Зря полез». Знала бы ты, какое озверевшее сексуальное желание колосящимися всплесками вьётся вокруг блондина с мерзкими жиденькими усиками. — У тебя много братьев? — Да, я хоть самая младшая, но всю жизнь присматриваю за ними, готовлю, стираю, убираю, — она затараторила. Алану понравилась её говорливость. Если рядом человек, которого сложно заткнуть, значит, придётся всё время молчать. Следовательно, и врать не нужно, сочиняя сказки на ходу. — Отец — шахтёр откуда-то с Европы, свалил ещё в детстве. У матери четверо, все от разных. После того как отец разбил ей сердце, как говорила она, у неё случился роман с бутылкой. Хорошо, что ввели талоны. — Трое братьев свалили в Осло и оставили тебя одну, — голос обнажал трескучую злость Алана. — Мне достаточно лет, чтобы справляться. Тем более, я не посвящена в их дела. Они спускались с горки, когда Софи вдруг замерла. — Вот и пришли, — сказала обречённо. Напротив них стоял одноэтажный затрёпанный домик, у ворот был припаркован злосчастный красный «Форд». Фары бросали густой жёлтый свет на бордовый сайдинг. На всю округу разносился мерзопакостный рэп, плюющий из хрипящих динамиков. Окна соседних домов миролюбиво потушены, соседи не вмешаются. Алан схватил Софи за рукав, потянул в сторону. — Переночуешь у меня. Не обсуждается.

***

— Я только переехал, — буркнул, когда они переступили порог. — Смешно, — Софи нагнулась, чтобы разуться, — люди стараются вырваться из этой глуши, а ты… — А я… вот так, — протянул Алан, расшнуровывая берцы. — Проходи, будь как дома. Стены цвета хаки вели коридор в гостиную с одиноким диваном и креслом. Как хорошо, что догадался убраться. В неловком молчании прошли в комнату. — Прости, угощать нечем, — бросил Алан, опускаясь в кресло. Софи уверенно села на диван и рассмеялась колокольчиком: — Ты думаешь, я голодаю?! Я же официантка! Лучше объедки мне, чем тараканам! Алану бы очень хотелось улыбнуться, но губы нелепо скривились. Он никогда не голодал и не ел объедки. Да, в жизни были тяжёлые дни, когда только прилетел в Штаты, но в Ильвермони щедро приняли его, обеспечили стипендией. Но этого было мало — хотелось роскошной жизни, как у грёбаного Малфоя, и он слишком много работал. Мечтал о дружной семье, как у Драко, — такой отец, как Люциус, был ни чета сумасшедшему Оскару. Пол Малфоя был его потолком. И у Алана почти получилось перепрыгнуть его. Но что-то пошло не так. И почему этот сучара родился с золотой ложкой во рту, и с возможностью получить любую он отнял у него Гермиону?! Трэверс нахмурил лоб, вспоминая, как таскал её за волосы, как крикливо, напоминая о Малфое, сверкал злосчастный браслет на запястье. — У меня даже чая нет… — печально заключил Алан. Софи протяжно зевнула, прикрывая рот ладонью. Вытянула ноги на диване, обняла себя руками. На ней была белая рубашка в красную клетку и чёрные варёные джинсы-скинни. Она сняла резинку с волос, натянула на запястье. Сердце пропустило удар, а время замедлилось, когда гладкие рыжие пряди рассыпались по подушке, подлокотнику, дивану. — Всё детство мне твердили, что, когда я вырасту, должна уехать с острова. Что там, на материке, такой большой мир, где много работы, где можно быть кем хочешь, а не только официанткой или… вести документы на рыболовне. Скажи, Адам, чем так большой мир напугал тебя, что ты сбежал сюда? Алан молчал. Она избегала зрительного контакта с ним — уставилась в потолок красивыми васильковыми глазами. Ему захотелось сказать ей что-то приятное, что Софи могла бы стать актрисой или моделью там, в большом мире. Он даже дал бы ей денег, продав гигантское родовое поместье Трэверсов с видом на фьорды… Вдруг Алан понял, что она догадалась. Молчание выдало с потрохами. Любимые братья, кинувшие её в рыбацкой деревушке, промышляли мелким воровством и разбоем. Процентов сто. Круговорот людей в природе: Алан — крупный преступник, сбежавший с материка, её братья — мелкие воришки, собравшиеся играть по-взрослому, уехали покорять столицу. Морось скатывалась по стеклу, эхом по комнате блуждали шорохи. Она засыпала на диване, Алан пялился в стену стеклянным взглядом, отбивая немую чечётку по подлокотнику дешёвого кресла. Что-то менялось в нём. Переворачивалось. Кадык нервно дёргался, и если бы Софи глянула на него со стороны, то подумала, что он хочет заплакать. Девчонка эта гораздо интереснее, чем кажется на первый взгляд. Когда она рядом, страхи отступают, уступая дорогу совершенно иным мыслям. У него даже появилось чётко сформировавшееся желание — защитить, спасти и вытащить Софи из передряги любой ценой. При этом, о Мерлин, в кои-то веки ничего не хотелось взамен. Он вдруг понял, что категорически неправильно требовать что-то взамен, когда желание помочь идёт от чистого сердца. Чистого сердца? Твоё сердце гнилое, Алан, как мякоть, обрамляющая косточки яблока. Всю жизнь прикрывал собственный эгоизм и бессилие дебильными оправданиями! Перевёл взгляд на Софи, распластавшуюся на диване: рука её свисала так же беспомощно, как и у него, когда он тянулся за виски утром. Прикинул — чуть больше месяца назад растерзал совсем маленькую девчонку, её возраста примерно. И у него не ёкнуло. А сейчас вдруг стало тошно от самого себя. И что с Гермионой? Она пришла в сознание? Выжила ли вообще? Он прикрыл рот ладонью, заталкивая всхлип обратно в гортань. И всё же простонал глухо. Боже, какой же он жестокий, жалкий, страшный… Достав снимок из-под сидения, Алан на ватных, косящихся от усталости ногах отправился в ванную. Вентиль заскрипел, вода хлынула из лейки. Он стоял под ледяными каплями, горбился. Что-то есть в ней, в котёнке Софи. Но такой, как он, не должен приближаться к такой, как она. Слишком черно и мрачно прошлое, слишком много дел натворил. И хоть он не может избежать преисподней, и, как бы ни старался исправиться, он сгорит — жить таким падшим грешником невозможно. От самого себя тошно. Алан будет оберегать Софи. Станет её мрачным ангелом-хранителем. Если только эти мудаки посмеют тронуть… Он изорвёт их на куски. Алан спасёт — спасёт хотя бы её. Даст денег, обеспечит, все карманы вывернет, отгонит от неё навязчивых ухажёров, сам выберет парня — но не прикоснётся. Такой, как он, не достоин приближаться к такой, как она. Дрожа от контрастного душа, клялся: беречь, беречь, беречь, беречь её. Эта девочка — послание откуда-то свыше. Урок, который он должен выучить. Шанс, если не исправиться, то сделать шаг к новой, чистой жизни, где есть хотя бы толика света. Начать нужно с извинений. Наскоро вытеревшись, он поспешил одеться. На коже осталась вода: пусть футболка нещадно липнет. Алан опустился на дешёвый махровый коврик перед их совместной фотографией. Он сжал руки в замок, склонился. Капли, стекающие с волос, барабанили смятую бумагу. — Прости, Гермиона! Прости, Гермиона! Прости, Гермиона! Алан дал себе обещание извиняться перед ней не менее трёхсот раз в день.

***

Солнце лизнуло кожу тёплыми поцелуями. Щурясь, он встретил новый день. Всю ночь маленький Алан летал во снах. Видно, готовился ко встрече с железной птичкой. Нехотя разлепил глаза, не узнавая комнатку домика у дороги, в которой провёл ночь. Забыл, что они с мамой сбежали, отправились в приключение, покинув родной мэнор. В комнате пахло стропилами и древесиной. Мамина половина кровати пуста — лишь смятая постель. Рядом, возле подушки, медвежонок — мистер Ред. Вчера мама закинула монетку в стеклянную коробку и железными щупальцами достала игрушку. Кажется, всю ночь Алан обнимал мистера Реда. Наверное, мама вложила мишку ему в руки. Он не знал, почему назвал его так, ведь игрушка была из коричневого плюша. Но знал, что мишка не заменит её тепла и ласковых поцелуев. — Ма, ты где? — он потёр глаза маленьким кулачком. Тишина. Вдруг что-то упало, громко стукнувшись о пол. Обманчиво тёплый свет лился по комнате, разнося запах сосновых стен. Треск. Будто переломилась натянутая струна-верёвка. Отрывистый стон. — Ма? Звуки перестали. Он даже бешеного стука собственного сердца не слышал. Свесил ноги с огромной кровати, чуть не упал. Спотыкаясь, выбежал в небольшой коридорчик, ведущий к ванной и выходу в вестибюль, к винтовой лестнице. Агата висела под потолком. Тело её волнистой судорогой трепыхалось в петле. У ног лежала табуретка. Алан обомлел, окаменел, сросшись с безжизненной мебелью в комнате. Какое-то время она издавала странные звуки, а руки, беспомощно опущенные по швам, пытались подняться. — Нет, мамочка, нет! Наконец, лицо стало твердью, рот застыл в немом крике-мольбе. Всё, что Алан мог сделать, — обхватить её негнущиеся ноги и беспомощно плакать, раскачивая остывающее тело.

***

11 января 2000, Лофотенские острова, о. Рейне, Норвегия, 15:10

Алан проиграл, уснув. Сейчас он обнаружил себя очнувшимся в кресле в крупной колотящей дрожи. Его ломало, каждую кость скручивало от теплящегося во рту послевкусия кошмара. — Мерлин! Боже! Через пару секунд заметил — Софи нет на диване. Прислушался — шелеста воды из душевой не доносится. Он прикусил губу и вдруг увидел клочок бумажки рядом с пледом. Вспомнил, как колотилось сердце, когда укрывал спящую Софи после вчерашнего душа. «Спасибо! хо хо» — гласила записка. Неоспоримый факт — Алан чувствовал ауру, настроения других людей, но никогда его интуиция не давала столь чёткие подсказки. И он незамедлительно услышал зов сердца. Натягивая на ходу куртку, побежал в закусочную.

***

В кафе было пусто, когда он ворвался внутрь. Она стояла к нему спиной, с ужасным остервенением натирала стаканы. При одном лишь взгляде на Софи оторопел: её прекрасных рыжих длинных волос, поднявших в нём такую яркую волну трепета вчера, не было. В два прыжка Алан долетел до неё, опустил руку на плечо и ещё пуще обмяк от резкой дрожи, прокатившейся по её позвонкам. Она обернулась, и в секунду по васильковым глазам он прочёл всё. В безмолвной тревоге оглядывал лицо в ссадинах, синяки на руках, клочки обкорнатых прядей. Хотелось обнять, прижать к груди, засопеть в ухо. Но между ними всё ещё стена — и хорошо, если она так и останется. Софи горько прыснула, с грохотом поставила стакан, отправилась к двери «Вход только для персонала». Алан тенью последовал за ней. Поняв, что никого, кроме них двоих, здесь нет, затараторил: — Что они сделали с тобой? Она упорно хранила молчание, толкнула плечом дверь. Ойкнула. Алан легко мог представить, что они сделали — по ощущениям явно что-то плохое. Наверное, впервые в жизни не хотелось пить эту мрачную энергию жадными глотками. Он что, сочувствовал?! — Что они сделали с тобой? — процедил сквозь зубы. Она щёлкнула выключатель. В комнатке три на три на деревянных стеллажах куча пластиковых коробочек, на полках зацеплены голубые платьица — фирменная форма. Под потолком болталась одинокая лампочка. Уверенно Софи нагнулась, выдвинула самую дальнюю коробку, сдула с неё пыль, откинула крышку. Достала пистолет Макарова, уверенно щёлкнула им, направилась к выходу из подсобки, будто была здесь одна. Алан преградил дорогу. — Объясни, что произошло?! Он схватил руку, сжимавшую пистолет. Сильно. Она взвизгнула. В глазах озёрами наливались слёзы. — Я думала, в этом мире остались хорошие люди, — выплюнула это ему в лицо, едва сдерживаясь от рыданий. «Это я хороший человек, что ли?» Рука Алана обессилено упала. Софи со всей дури задела его плечом, протиснулась между ним и высокой полкой, вышла в дверной проём. Да, она точно не та девчонка, что рисует сердечки в тетрадке вокруг имени понравившегося парня. Уверенной походкой направилась к стационарному телефону. Ой, сейчас глупостей натворит! Быстрыми шагами Алан обогнал её. Как только дотронулась до телефона, перехватил трубку и, сжимая, раздавил до чёрных трещин на бирюзовой краске. Софи вытаращилась на него испуганно, прошептала одними губами: — Боже… кто ты? Что ты? — Котёнок. — Пространство между ними наэлектризовалось настолько, что стало невозможно дышать. Пригладил её курчавую оборванную прядь. — Не нужно тебе в это ввязываться. А я… тот, кто может убить их одним движением руки. Оно надо? Пистолет оттягивал её руку. Алан без лишних препятствий выхватил у неё пневмат, покрутил дулом, внимательно рассматривая. — Предлагаю бежать, — выдал он неожиданно для себя. — У меня нет денег, — всхлипнула беззащитно. — У меня есть. Могу занять. Без процентов и прочих шуток, — дёрнул уголком рта. — Зачем такой малютке мотать срок? Алан вдруг представил эту комичную картину со стороны. Мелкая девчонка, всё-таки неясно, сколько ей лет, и рослый мужик с впалым лицом и повадками отсидевшего нависает над ней, крутит пушкой, уговаривает бежать. Он выдохнул: — Софи, клянусь, не причиню тебе вреда. Она отвернулась — воздух между ними разрядился, наэлектризованность потерялась, осталось лишь бессилие. — Я совсем одна. У меня никого нет. Бернард, Бенни и Брейнхард кинули меня, забыли всё, что я делала для них. Я весь день им названивала… Это было странно — он неимоверно зауважал её за стержень, непрошибаемую силу, что зиждилась в ней. Софи держалась кремнем, не разрешая себе плакать. В свободную руку взял её запястье, покрутил, как дуло пистолета минуту назад. Лиловые синяки темнели у браслета. В голове чиркнул щелчок предохранителя. «Прекрати! Умоляю!» Перед ним встало рыдающее лицо Гермионы. И слова, рвущиеся грязным потоком горной реки: «Клянись, что теперь ты его забудешь!» По коже её красными лопающимися панцирями ползли волдыри. «Я правда его забуду! Клянусь!» И браслет синих отметин на запястье Агаты. — А… Адам? — беспомощный возглас вызволил его из минуты забытья. Он выдохнул, дёрнул головой в сторону. Взгляд наткнулся на подробную карту страны. Там, на самом отшибе Норвежского моря, лежал огромный архипелаг островов — Шпицберген. За ним начинался Северный Ледовитый океан. — В Осло будет бежать дорого, да и они найдут нас там, — задумчиво протянул Алан. За границу, в Европу, нельзя — слишком опасно для него. — Может, улетим на Шпицберген? Там до нас они точно не доберутся. — Я слышала, что в Лонгьире — тесная коммуна, мы будем у всех на виду. Даже если они догадаются, что мы там, — не сунутся. Алан поднял уголок губ, растягиваясь в заговорщицкой улыбке. Он готов пойти на авантюру с хладным спокойствием и каким-то сладостным трепетом в сердце. В васильковых радужках, пестрящих кристалликами калейдоскопа, вдруг уловил страх и сомнения, которые она старалась подавить всеми силами. И всё же через них пробивалось доверие.

***

Из окна, издеваясь, выглядывал медный диск смеющейся луны. Алан сидел на табуретке возле гроба матери, плакал, срываясь на рыдания. В смерти Агаты была заключена страшная тайна, и он чувствовал себя обманутым. До последнего не верил, что мамочка могла бросить его маленького в таком страшном большом мире. Хотя страшный большой мир не был таким жутким по сравнению с пепельным мэнором, заложником которого он стал. — Ты уже взрослый, Алан! — силуэт отца резко вырос в проёме двери. Голос громыхал скрипучим эхом. — Хватит ломать комедию! Он продолжал глотать слёзы, когда в него полетела отцовская трость. Удар за ударом. И вот скрещенным рукам слишком тяжело сопротивляться. Слёзы скорби обращаются слезами физической боли. Беспомощный ребёнок бежал, спотыкаясь о троящиеся в зарёванных глазах ступеньки лестниц. Наконец, он в спальне. Дрожащие в ссадинах и кровавых царапинах руки потянулись к мистеру Реду. Чтобы оторвать плюшевому мишке голову.

***

— Адам! Адам! Проснись! — голос Софи полнился дикой тревогой. Она дёргала за локоть, как Агата, разбудившая его ранним утром перед побегом. — Чёрт! У тебя носом кровь! Выкатив залившиеся слезами глаза, Трэверс выгнулся в кресле. Встал бы, но пристёгнут. Люди с соседних рядов оборачивались на них. Он глухо прокашлялся. — Ты кричал, — шепнула она. — Хорошо, что стюарты не слышали. Она учтиво подала ему салфетку, Алан вытер кончик носа. В иллюминаторе розовели полоски рассветного неба. Вдруг Софи приникла к его плечу. Возражать не стал, а стоило: послабление здесь, поблажка там — и девчонка окажется в постели, не успеют оба моргнуть. Но так не хотелось, Мерлин, рявкать на неё. Ему было тихо и тепло от касания бархатной щеки к плечу. — Когда я боялась летать в детстве, мама учила меня считать берега Миссисипи. Большая речка такая, в Америке, знаешь? Хотелось похвастаться, что он лет пятнадцать жил в этой драккловой Америке и почти всю её повидал. Решил промолчать, не вызывая вопросов. Кивнул. Софи несмело дотронулась мизинцем до его ладони. — Посчитай про себя, Адам. Раз Миссисипи, два Миссисипи. Закрой глаза. И у тебя не будет панической атаки. Можем сделать это вместе. Я тоже боюсь летать. Отважно вытянув шею, Софи закрыла глаза. Алан глянул на неё, обнаружив, что её веки обрамлены длинными рубиновыми ресницами. — Раз Миссисипи, — глубоко вдохнула. — Два Миссисипи. Он откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. Вторив ей в унисон, произнёс: «Три Миссисипи». Её рука всё ещё покоилась на его руке, даже через слои ткани кожа жадно чувствовала касания. Сердце билось в немой истоме. Когда они проходили регистрацию, Софи раскрыла паспорт. Он увидел, сколько ей лет. Выходит, Адам Уокер старше Софи Эргер в два раза: ему тридцать пять, ей недавно стукнуло семнадцать. И хоть по возрасту Алан Трэверс годился не в молодого отца, а в старшего брата… никакой связи, кроме платонической, строить не хотелось. Так уж измучен, истерзан багажом грехов и вины. Ему не жить, если он снова ошибётся, а вероятность ошибки слишком велика. — Четыре Миссисипи, — звуки их голосов синхронно соприкоснулись. Старшим братом. Он станет для неё нормальным старшим братом, которого у Софи нет. Будет насмешливо журить за каждого парня, что подбивает к ней клинья. Наблюдать со стороны. Оберегать молчаливым мрачным ангелом. Другого смысла в его жизни, пожалуй, нет.

22 марта 2000, Норвегия, о. Шпицберген, г. Лонгьир, 18:00

— Адам, как ты думаешь, эти туфли мне подойдут? — Софи вертела в руках красные лодочки на тонкой шпильке. Алан нехотя оторвался от телевизора, продолжая медленно жевать кусок сырной пиццы. Показывали «Крёстного отца». Он скользнул усталым взглядом по ней и угрюмо плюнул: — На улице арктический мороз. Где ты собралась щеголять в этих туфлях? — На свидании, — она пригладила лоснящиеся кудри ладонью. Волосы её немного отросли с того инцидента. Короткая стрижка шла веснушчатому лицу. Такая светлая девочка живёт в топкой глуши. Алан сделал вид, что ему всё равно на туфли, свидания и прочие детские глупости. Она плюхнулась на диван, обхватила руками шею, потёрлась щекой о его щёку. — Опять какой-нибудь идиот с материка, — не шевелясь, пробубнил он. — Меня никто не тронет, ведь у меня есть старший братик, — приторно-сладко проговорила Софи, ущипнув его за нос. Алан не выдержал: — Мелкая! Доиграешься! — Он резко развернулся к ней, защекотал рёбра. Софи взвизгнула, откидываясь на подушки, прогибаясь под его весом. Алан продолжил щекотать сильнее, она — смеяться ещё заливистей. Звенящий голос полоскал тело мурашками. Этой пыткой он дразнил себя, как маньяк, по капельке выжимая запретное удовольствие, цедил его. Два с половиной месяца Адам Уокер и Софи Эргер жили под одной крышей. По закону она была несовершеннолетней, он приходился ей посторонним. В аэропорту Осло её не хотели пускать на посадку — Софи не могла назвать чёткой цели пребывания на Шпицбергене. Алан рискнул собой ради того, чтобы она сбежала: применил невербально Imperio, надеясь на безмозглость невыразимцев. Два с половиной месяца они живут спокойно — значит, шалость удалась. Она помогала в местном баре на полставки, он трудился на рыболовне. Свою работу Алан воспринимал наказанием за грехи. Ловля рыбы — тяжёлый неблагодарный труд. Когда-то он убивал оборотней — это было грязной работой. Но Алан проделывал это мастерски, кругом целовали жопу, танцевали под его дудку, преклонялись и платили неплохие деньги, которые он спускал на дорогой алкоголь и разных девочек. Здесь Алан был очередным сгорбившимся мужиком, которого легко заменить по щелчку пальца, — отношение соответствующее. Мужики на рыболовне разговаривали сплошь матом, тяжело подбирать слова, когда тягаешь и таскаешь восемь часов к ряду вонючую рыбу. Трудиться на отшибе мира, пожалуй, соразмерное наказание мерзким поступкам. Так он пропах рыбой и морской солью насквозь. Запах не вымывался, став такой же частью его самого, как сигаретный дым. И как ей не противно, когда он одними пальцами касается её рёбер? Первые дни на Шпице Алан замкнулся в себе, но от Софи не сбежать — она тихой поступью прокрадывалась в его мир, как солнечный свет через наглухо зашторенные окна. Софи из тех, что не теряют любовь к жизни даже в самой паршивой ситуации. С раннего детства весь дом был на ней — вечерами, урывками, она рассказывала, каково это — растить детей, что старше тебя, и быть хозяйкой матери, которая ходит только под себя. Он валился с ног после работы, разбрасывая вещи на полу, падал на диван. О её возвращении домой говорил щелчок выключателя. Она молча убирала за ним, шла на кухню готовить ужин. Софи не трогала его, не начинала говорить, пока Алан не заговаривал первым. Их беседы за ужином часто были о грустном, но Софи всегда заканчивала их на положительной ноте, от которой на душе вмиг становилось тепло. Хотя, казалось, Алан никогда не знал этого лёгкого и сладостного чувства домашней теплоты. С Гермионой было хорошо ровно на ту степень, что бывает у человека, прооравшего в лесу на всю глотку. С Софи было всё по-другому, и Алан не удивлялся: в жизни он перепробовал все виды отношений, даже любовь, которая, знал он, не была нормальной. Но у него никогда не было простой человеческой дружбы. И вот она пищала, хотя Алан соблюдал границы и не наваливался на неё всем телом. Комочки туши упали с ресниц, уголки глаз слезились от смеха. Наконец, Трэверс выпрямился, прекратив пытку, которая, знал он, нравилась обоим. — Отведёшь меня? — надула губы. — Темно на улице. Не хочу идти одна. — Придётся, котёнок, — протяжно вздохнул, запуская руку в копну её пушистых волос, ероша их. Она, визжа, убежала наверх. Алан, нехотя поднявшись с дивана, бросил взгляд в зеркало. За два месяца на рыболовне он заметно сгорбился, под глаза легли тяжёлые синяки, а среди отросших волос седых стало больше. На грязную, заляпанную жирными пятнами кофту натянул всё ту же фланелевую куртку, пропахшую рыбой и водами Гренландии. Не ему ж идти на свидание!

***

В Лонгьире всего два увеселительных заведения: бар, в котором работала Софи, и кафе, в которое они пришли. Алан собирался развернуться, чтобы уйти на улицу, к соседнему зданию, спрятаться под козырёк, закурить и, не сводя глаз, наблюдать, ждать, когда она со своим ухажёром выскочит из дверей. — Сядь, — сказала она, отодвинув перед ним стул. Он метнул удивлённый взгляд, пока Софи растирала замёрзшие ладони. — Сядь, — шикнула. И тут же пояснила: — Так надо. Алан послушался. Она опустилась напротив. Не снимая парки, продолжала тереть ладони, дуть на шелушившуюся у костяшек кожу. Нахмурился, понял, замёрзла, видимо. Трэверс нагнулся вниз, глянул под стол. Голые ноги в красных туфлях настойчиво отбивали чечётку. — Ты дура? — шикнул он, ядовито рассмеявшись. — Официант! Чайник травяного чая. Погорячее! — Уловив непонимающий взгляд девушки, обслуживающей соседний столик, посмотрел на Софи. — А ты давай сюда ноги свои! Тяни! И не смотри на меня так! Она, краснея, послушалась его. Когда лодыжки легли ему на колени, туфли с грохотом полетели на пол. Алан принялся растирать ледяные, словно лоб покойника, ступни. — С ума совсем сошла, — плюнул он. — Совсем головы нет на плечах? Отморозишь ноги, что я с тобой буду делать? Софи пунцовела от стыда. Он же принялся массировать пятку, поочерёдно разминая каждый палец. Не то чтобы был футфетишистом, но испытал странное удовольствие. Тем более, она так странно склонила голову, прикрыла веки. И не мог её за это не пристыдить: — Посмотрите-ка на неё! Её ругают, а ей хоть бы хны! Молчание. Официантка оставила чайник с чашками. Алан продолжил: — Смысл вообще было надевать каблучища, если ты сидишь укутанная в куртке? — Там очень симпатичное платьице… Алан прекратил массаж, аккуратно опустил каждую ступню. — Слушай, «симпатичное платьице», я пошёл в магазин за тёплыми носками. Надеюсь, твой ухажёр будет джентльменом и донесёт тебя до дома на руках. Или состоятельным, чтобы прикупить новую пару обуви. А ты пей чай и грейся! Когда он вернулся, минут через двадцать, она всё ещё сидела за столиком в одиночку, потягивала чай. — И где твой парень? — подошёл, сел перед ней на корточки, как перед ребёнком. — Ноги! Софи протянула лодыжки. Алан принялся натягивать носки, забыв, что она всё же не маленькая девочка и способна справиться самостоятельно. — Быстрее! Хочу в туалет! — по-детски буркнула она. — Он сбежал от тебя, — прыснул Алан. А затем зашептал: — Моя маленькая девочка не понравилась кому-то? — Вообще-то, — тянула она, — нет никакого парня. — И ломающимся голосом, трясущимся от страха, произнесла: — Адам, ты нравишься мне. Алан задрал голову, всё ещё находясь на коленях перед ней. Софи потянулась к нему и запечатлела на губах робкий отрывистый поцелуй. Наверное, если б Трэверс отважился пригласить ту пуффендуйку Рэйчел на Святочном балу, целовал бы так же, как пятикурсник. Он вообще не помнил, чтобы кто-либо так робко касался его губ. Поцелуи Алана всегда похожи на укусы бешеного зверя — по-другому не умеет. — Пошли домой, — чем безразличнее тон собственного голоса, тем быстрее загниёт в нём распустившийся цветок надежды.

***

Он нёс Софи на спине пару кварталов до дома. Благо на улице стояла темнота, никаких удивлённых провожающих взглядов. Чувство вины шевелилось в ней так явственно, что Алану самому стало тошно от произошедшего в кафе эпизода. Ситуация на грани фола. Остановился у пустой дороги с красным фонарём на светофоре, Софи крепче ухватилась за шею — постоянно соскальзывала, ещё и каблуки, что держала в руке, острыми кончиками касались щеки. Так вот, ситуация на грани фола. Неужто придётся садиться с ней лицом к лицу и объяснять: «Детка, я монстр, я опасен, я не умею себя контролировать»? Тогда она сбежит. И ему будет плохо без неё. Ведь, кажется, Алан испытывал тёплые чувства. Может, любит? Вероятно, любит — потому что даже с Гермионой не было стремления растерзать всех Уизли, книзли и когтевранцев, что выслеживали в коридоре после того инцидента на квиддичном поле. А ради Софи убил бы этих троих мгновенно, обменяв её свободу на Азкабан. А если и правда любовь? С Софи на удивление спокойно. Хочется пить чай, говорить, пока не уснёшь, прижимать к себе, наматывать красную прядь на палец, долго-долго сопеть в висок. Но Алан знает себя. Знает — идиллия не продлится долго. Когда-нибудь она поставит чашку не под тем углом или вовсе забудет помыть посуду — и катастрофа, он взорвётся. Потому что внутри Алана плохой злой монстр, кидающийся гнилыми словами. И это не самое страшное, на что он способен. Тем не менее уже два с половиной месяца монстр спит. Может, Софи — прекрасная принцесса, которой удалось усыпить его? Вот они и дома. Он присел, Софи сползла со спины, поставила красные лакированные туфли в угол. Выпрямился, стягивая на ходу куртку. «Зря только тратила деньги на эту белиберду!» — так и хотелось сказать. Сдержался. Алана пронзило. Раз уж судьба вывела его на ровную, мощёную гладким камнем дорожку, по которой ходят все нормальные люди, вероятно, осознал, что объединяет его с остальными нормальными людьми. Самоконтроль. Борьба — естественный путь силы. Алан должен сражаться за свою нормальность, отвергая все злобные посылы, ища способ выплёскивать эмоции адекватно. Софи еле переступала с ноги на ногу — Алан ощущал кинжальную боль, разочарование, струящееся от неё пологим туманом. Без предупреждений взял её на руки. — Ну и дел ты натворила, — прижался ко лбу. Горячий. — Отнесу тебя в кровать. — И запричитал: — Ну совсем ещё ребёнок. Обмякшая голова легла на его плечо — и понял, ей очень нехорошо. Он пронёс её на лестнице, выходящую в спальню. В их маленьком домике всего одна спальня, которую Алан отдал ей, сам ночевал на диване. Опустил беспомощную Софи на постель, снял парку. На ней было чернильное дешёвое платьице с отлетающими блёсточками — и как только не разглядел его. Видно, Софи быстро переоделась, пока он разглядывал свои седые волосы в зеркале. В потоке роящихся бесполезных мыслей Алан отодвинул ящик её тумбочки в поисках пижамы. Неловко кашлянул, увидев стопку сложенных трусиков, с грохотом хлопнул крышкой. Наконец, в третьем ящике нашёл сложенный розовый комплект с котятами из «Сейлор Мун». Опустил пижаму на край кровати. — Я за чаем. И лекарствами. Переодевайся пока. — Он забрал её куртку и, даже не удостоив взглядом, спустился по лестнице. Ни драккла Алан не разбирался в лекарствах — пока чайник закипал, пришлось изучать надписи на коробках. Продуктами, таблетками, да и бытом в целом заведовала Софи. Жаль, что не мог воспользоваться магией, сняв боль. Минута — и вот он с подносом у её постели. Поставил на тумбочку, пока Софи загибалась, обхватив руками живот. Она так и не переоделась в пижаму. — Адам, — шептала посиневшими губами, — останься со мной на ночь, не уходи, прошу. Алан уложил её на подушки, поднёс к обескровленному рту стакан с водой и раскрытую с таблетками ладонь. Софи послушно проглотила, откинулась. — Чай, — поднёс к ней пышущую жаром кружку. Она нехотя мотнула головой. Алан поставил кружку рядом, на тумбочку. — Остынет чуть, выпьешь. Не обсуждается. Я минут на десять вниз спущусь. — Глянул на свои ноги, произнёс тонко, будто оправдываясь: — Разуться не успел. И ты переоденься, как полегче станет.

***

Вытирая полотенцем влажные волосы, Алан забрался вверх по лестнице. После душа переоделся в длинную пижаму в голубую полоску. Лежать рядом с ней в засаленной одежде, источая запах рыбы, не хотелось. Услышав скрип половиц, Софи перекатилась в его сторону. В глаза бросился лоб, покрытый крупной испариной, налипшие волосы, болезненно бледная кожа. Он откинул полотенце на пол. — Почему, Адам? — промычала в горячем бреду. — Почему ты спас меня? Он молчал, подступаясь к ней медленно, осторожно. Сев на кровать, протянул ладонь, нащупав лоб, отодвинул в сторону налипшие волосы. Лёгкая дрожь била её тело. — Тебе легче? — сделал вид, что не обратил внимания на её бредни. Софи кивнула. Его рука всё ещё заботливо лежала на лбу. Она качнула головой, легонько потираясь о шершавую ладонь. Что-то рухнуло в Алане. Вероятно, это сердце отвалилось загнившим серым плодом от сплетённых ниток аорты. Он не шевелил пальцами, позволяя свободу лепетавшей девчонке. — Нет. Как бы я хотела, чтобы ты обнял меня… Шантаж. Она определённо вьёт из него верёвки. Намекает слишком жирно, хотя, какие намёки, если в кафе сказала прямо: Адам нравится ей. Софи не так глупа, понимает, что он не прост. Но принимает эту таинственность, и, вероятно, флёр тьмы манит её мотыльком на демонический огонь. Как и других до неё. Обессиленно вздыхая, Алан обошёл кровать, опустился рядом. Внутри всё пыхало жаром — это росло в нём новое сердце взамен тому разлагающемуся, прогнившему. И тепло, разгоняющее кровь, вовсе не адский огонь, а согревающий светоч. Несмело обняв Софи, вдохнул химический аромат дешёвого шампуня. Снова тихо и спокойно впервые за долгое время.

***

Там, за окнами, километры чёрной арктической пустыни. Чернильное небо, светлея, прощалось с ночью. Горел усталый ночник над её полуторкой, на которой он съёжился своим двухметровым телом. Алан вырвался из спокойного сна, проникновенно вздыхая, трепетно удерживая Софи в объятиях. Сладко зевнув, повернулась, распахнула дрожащие радужки. Застыв, глядела в него, не моргая. В бледных отсветах жёлтого круга, смешавшегося с печалью уходящей ночи, лицо её нежнее нежного. Нежность эту хотелось пустить себе по венам. Преисполненный немой ломотой, Алан позволил минутное забвение. Накрыв рукой её дрожащий живот, запечатлел протяжный влажный поцелуй на щеке. Секундная слабость обратилась зёрнышком, из которого разом проросли тысячи ростков. Сохраняя самообладание, отрывисто целовал щёки, шею. Раз не может в губы, будет тихонько расцеловывать её тело. Может, аккуратный трепет перекроет томление, лоснящееся в его печальной звериной душе? Неутомимый маятник судьбы закачался. Тысячи чувств ростками заколосились внутри. В хаосе родилась светлейшая мысль, и Алан вдруг всё понял. Невинными поцелуями, касаниями немевших от трепета пальцев он разбавлял горечь одиночества Софи. Они так похожи: оба преданы, оба одиноки. То, что произойдёт между ними дальше, — не животная похоть, созданная из его вечной необузданности и её детского любопытства, а акт высшей любви. Акт искупления. Она не задавалась вопросами, почему он не обнажён. А ему не хотелось раздевать её всю. У них, верил Алан, есть в запасе годы, чтобы изучить друг друга и раздираемыми провальными попытками, сметаемыми ветрами сомнений, обмороженными арктическим холодом пальцами выложить из битых стёкол одно щемящее слово. Любовь. Поэтому им необходим ребёнок. Он чувствовал, как Софи желает отдавать тепло, страстно любить кого-то, растить. Алан не достоин её любви. В отличие от малыша. Он стянул с неё, приподнявшей бёдра, пижамные штаны. Провёл ладонью по лодыжке, поднимаясь выше. На ногах выступила гусиная кожа. Хмыкнув, Софи смело дёрнулась к нему. В васильковых глазах загуляли сомнения — по ощущениям словно в бездну собралась нырять. — Первый раз? — Да. Алан кивнул. Склонился, запустив руку в её гладкие волосы, расчесал их пятернёй, учащённо задышал в ухо. Она горела, задыхалась. Неумело, будто первый раз был у него, наминал её маленькие грудки. Там, под тканью рубашки, разгорячённо билось маленькое сердечко. Крошечной по сравнению с его ладонью она обхватила руку Алана, приложила пальцы к влаге между своих бёдер. Входя в неё, он фиксировал в голове: ночь эта не пройдёт бесследно. Первый раз в жизни Алан целовал девушку не как животное, а робко, тонко и осмысленно. Он не притворялся. Сейчас всё точно по-настоящему. Вот так вот было задумано твоё появление на свет, Алан Уокер. Ты был зачат в маленьком домике на краю планеты. Пусть ни минуту у тебя не возникнет сомнений — ты был зачат в истинной любви. Твой отец был максимально приближен к любви, настолько, насколько вообще могло быть приближённым к любви такое тёмное существо, как он. Твоя юная семнадцатилетняя мать ещё не предвкушала той радости, с которой скоро узнает о твоём пришествии на свет. Сейчас она рдеет, стонет, красные её щёки сливаются с россыпью алых веснушек (у тебя будут такие же). Глаза её по-настоящему сияют от радости. Кажется, Софи, как и твой отец, обладает какими-то феноменальными способностями предчувствовать. И в этот момент она ощущает сакральность происходящего. Загадочный человек, назвавшийся не своим именем, закрывший от неё своё сердце на замок, дарит ей тебя. Алан, ты был задуман отцом как собственное искупление в дар миру, которому он причинил много зла. Твоя жизнь — чистовик. Ты — подарок, ты — живая любовь. Наверное, это не самая плохая причина появиться на свет.

***

25 декабря 2000

Алан Эргер родился в канун Рождества. Всё случилось дома. На Шпицбергене не было больниц, рожать Софи планировала на материке. Трэверс же перестраховался, заранее найдя доулу — человека, мало-мальски разбирающегося в вопросе родов. Вероятность того, что их сын появится дома, нельзя было исключать. Софи потерялась. Всю беременность она бродила бледной, рассеянной, будто в дурмане. Алан чувствовал, как тяжело ей далось решение стать матерью в столь юном возрасте. Ощущал и её физический дискомфорт: Софи часто одолевали недуги. Проблемы заключались в болезненной худобе, недостатке витаминов — откуда им взяться, когда всю жизнь завтракаешь, обедаешь и ужинаешь растворимым супом, приправленным объедками. Алан стал всем для Софи — старшим братом, возлюбленным. Он был отцом её ребёнка и в то же время заменял ей ушедшего отца. Сейчас совершал спринт между спальней под козырьком крыши, кухней внизу и туалетом. За окном сыпала метель, небо оставалось гранитно-серым, хмурым шпицбергенским — ни намёка на праздник. Алану даже некогда было предположить, что в тысячах километрах отсюда, в Килберне, она в красках описывала своему другу-святоше, как умеючи, с извращённым садизмом в каждом движении её муж делал ей больно. Трэверс следил за водой в кастрюле, ждал, когда появятся пузырьки, чтобы опустить детские бутылочки для стерилизации, разбирался в инструкции на упаковке для приготовления кормящей смеси. Молока у Софи было совсем мало, роды были тяжёлые, домашние — пришлось глотать антибиотики, чтобы не развилась инфекция. Младший Алан кряхтел время от времени, в доме стояла такая тишина, что Трэверс слышал каждый стон сына, лежащего в колыбельке наверху. Софи мучилась в болезненных бредовых снах, Алан же кормил, качал, прижимал сына к груди. Тот был непоседлив и активен с первых часов жизни, плакал постоянно. Пришлось успокаивать, спускаться с ним по лестнице, чтобы не будить Софи. Пока убаюкивал, не верилось — сознание факта доходило с микроскопической скоростью. Он держал на руках своего сына. Невинного младенца с её глазами. Алана. Кто-то придумал несусветную чушь, что дети забирают грехи родителей и расплачиваются за них. Он же свято верил: Алану младшему дан шанс, недоступный ему: прожить хорошую жизнь, в которой нет места несокрушимой боли, непостижимому злу. Маленького не искалечит война. Алан, в отличие от Оскара, точно не тронет своего мальчика, не поднимет руку, не причинит и толики боли. Пока малыш тянулся к нему своей сморщенной ладошкой, что чуть больше чайной ложечки, перед глазами неслась будущая жизнь, уготовленная этому комочку. Он не раз упадёт, сдирая маленькие коленки и ладошки, не раз будет избит сверстниками в школе, огорчая Софи очередным синяком под глазом. Найдутся десятки людей, которые причинят боль маленькому Алану и намного позже, когда он подрастет. Но, видит Бог, отец никогда не сделает больно. Потому что сам Всевышний дал Алану шанс принести, наконец, в этот мир что-то хорошее. Дешёвые флуоресцентные огни, что он купил впопыхах за десять-пятнадцать крон, тускло мерцали, расплывчатыми красно-зелёными всполохами отражались в пыльном окне. Алан любовался картинкой, складывающейся в отражении: он с сыном на руках, гостиная с дешёвой мебелью в болотной обивке, потрёпанными обоями, мокрый снег, падающий с грязно-серого неба. Никогда в жизни Алан Трэверс ещё не чувствовал себя настолько счастливым. — Ты будешь лучше, чем я, малыш. Сказал не приказным тоном, а с чистотой и искренностью, что зиждились в новом большом сердце, которое Алан взрастил в себе сам.

***

Июль 2001

Следом за виной пришёл стыд. Следом за Гермионой Трэверс пришла Мелисса Флауэрс. Софи устала делать вид, что всё нормально, что не слышит криков Адама во сне. Алан чувствовал — в ней копились десятки вопросов. И, преодолев свой страх, сказала однажды за завтраком: — Ты кричишь во сне. — Знаю, — сухо бросил, звякнув вилкой. — Что будем делать? Софи сложила руки в замок, играясь большими пальцами. Алан выучил эту её привычку, обозначавшую крайнюю степень волнения. Прожевав кусок яичницы, всё же отложил вилку. Разговор предстоит серьёзный. — Ты не просто кричишь… — от неё шёл такой горький страх, что им можно было отравиться. Софи говорила, не смотря ему в глаза. — Ты плачешь. Зовёшь во сне Гермиону, Мелиссу. И… маму. Не вина — стыд овладевали им. — Что предлагаешь делать? — он был потерян. Потому и не мог задать иного вопроса. — Не знаю. Алан просыпается. И боится. И плачет, когда ты кричишь. Трэверс петлял взглядом — то на её обнажённое плечо (Софи была одета в свободную майку цвета хаки), ключицы, переплетённые чёрными нитками дешёвого ожерелья, то на холодильник с кучей цветных стикеров, магнитиков и совместной фотографией их троих в центре. Он боялся признать полное бессилие перед собой, посмотрев ей в глаза. — Тебе нужен врач, — она протянула к нему руку, накрыла его ладонь. — Правда, я не знаю, как ещё помочь. Но, Адам… я люблю тебя. Он поднялся из-за стола, подошёл к ней. Софи тут же встала следом. Помешкав несколько секунд, Алан обнял её, прижимая к груди, зарываясь носом в рыжую копну волос. Всем существом он трясся от искренности простых слов. Все признания любви, услышанные им ровно до этого момента, — чистый фарс, сладострастные стоны во время оргазмов. А Софи была правдива до боли. И она никогда прежде не говорила, что любит его. — Я пойду к врачу, милая, — Алан отпрянул. Большой палец коснулся её веснушчатой щеки, по которой бликами плыло тусклое шпицбергенское солнце. — И я тоже люблю тебя, котёнок! Так он начал пить психотропы. Хоть Алан не рассказывал врачу всю подноготную, лишь коротко обрисовал проблемы насилия в детстве и чувство вины за поколоченных подружек, становилось легче. Жизнь постепенно очищалась: чистыми становились сны, а потом — мысли. Он работал с вымещением гнева долго и упорно. Вместе с лекарствами занимался в тренажёрке. Но Алану скоро наскучило тягать железо в компании потных хвастливых мужиков. Тогда он решился совершать пробежки — рано утром, когда никто не видит. Внутренний мир медленно, но верно освобождался от грязи прошлого, наполняясь семьёй, которой отдавал всего себя. Но всё ещё оставались вещи, раздражающие его, готовые сорвать с крючка в любой момент.

***

Ноябрь 2003

Сын рос. Много говорил. Не давал спать по ночам, истошно капризничал, не желая завтракать кашей, проказничал. Было в Алане младшем что-то курьёзное, как у маленького дьяволёнка, помимо того, что он унаследовал огненно-рыжие волосы Софи. Мелкий мешал соль с сахаром, разбрасывал игрушки, разрисовывал обои акриловыми мелками и оставлял отпечатки ладоней цветной краской на полу. Софи сильно выматывалась с ним. А Трэверс часто ловил себя на мысли, что хочет наорать на двухлетку или даже всыпать ремня. Однажды вечером Софи вырвалась в магазин, Алан тогда вернулся усталым со смены. Малыш ползал по полу возле телевизора, перед ним были разбросаны какие-то цветные карточки. Он, задумчиво смотря в экран, сосал палец. Воспользовавшись моментом, Трэверс решил ускользнуть в душ, попытаться смыть с себя запах рыбы. Когда он выбежал из душа, увидел, что сын орудует ножницами над глянцевым листом. Любопытство взяло верх — мальчик, молодец, так аккуратно, осмысленно вырезал фигурки из бумаги. Трэверс оторопел. В руках его сына была не бумага — фотография, на которой они с Гермионой в Элэе. Как бы ни было Трэверсу тяжело, ритуал ежедневно соблюдался. Запереться в ванной, просить у неё прощения триста раз, стоя на коленях, сложа руки в замок, как маглы в кино на скамейках своих церквей. Видимо, он был неаккуратен, положил фотографию среди стопок журналов, вот мелкий и добрался до неё. Внутри кипела злость. Алан не только просил прощения над этой фотографией каждый вечер, как проклятый, но размышлял о своих проступках. Эта карточка была напоминанием, каким человеком он стал: из того слабого, безвольного обрёл настоящую силу совладать над собственным монстром. Но ещё страшнее — признать ошибки, принять себя таким, как есть. В миг, когда нависал двухметровой тенью над сыном, голову раздирала обескураживающая мысль — ударить, вырвав из маленьких рук остатки фотографии. А какого хрена мелкий таскает вещи родителей? Если дать ему волю, что вырастет из него?! Так и сядет на шею? — Па-а-а, — вдруг выдал он, вопрошая и с гордостью поднимая то, что осталось от снимка, — па-папочка… смотри! У ножек Алана валялись обрезки глянца. Сын вырезал что-то узорное, но кривое, смахивающее на снежинку. Трэверс перевёл взгляд на экран: там шёл мастер-класс по вырезанию фигурок из бумаги к Рождеству. Алан громко сглотнул, наклонился, спокойно взял из рук маленького остатки фотографии. Там уже не было их — лишь краешки ослеплённых вспышкой лиц, колесо обозрения, полоска чёрного моря и горизонт. Прошлого нет. Он, Гермиона, их маленький мирок осыпался обрезками. Стоило ли злиться на ребёнка, который хотел порадовать и любил его больше всего на свете? Только потому, что он его папа, и ни за какие другие вещи больше. Трэверс положил остатки фотографии в задний карман. — Ох, милый! — Алан поднял сына на руки, прижал к груди, потёрся щекой о рыжие вьющиеся, как у матери, волосы. — Я так люблю тебя! Помни об этом всегда, малыш! Да. Из поколения в поколения Трэверсы не щадили своих детей. Его дед Торквил колотил его отца Оскара, Оскар — свою жену и мать Алана. Когда Агаты не стало, переключился на него. И вот теперь, когда перед Аланом встал выбор ударить сына, когда почти занёс руку над ним… он остановился, чтобы разорвать этот порочный круговорот насилия. Алан Оскар Трэверс будет последним человеком из своей отвратительной семьи, стойко вынесшим страшные удары, не спуская их вниз, по цепочке. Поэтому обещает хранить этот завет до самой последней минуты собственной жизни. Он ещё не понимает этого чётко, но уверенность, что стал намного лучше, чем был, незыблемо закрепилась в нём. Всё самое лучшее в нём взяло верх. Потому что свет всегда побеждает.

***

24 декабря 2003

Из лежащего на кухонной тумбочке полароида медленно выползла фотография. Дым от тоненького фитилька, погасшего над цифрой три, змеился вверх. Софи отпрянула от малыша, подбежала к фотоаппарату. Алан чмокнул сына в макушку, ероша курчавую шевелюру. — Мы получились просто супер! Она растянулась в своей искрящейся доброй улыбке, закрепила фотографию под круглым магнитом на холодильнике. Рядом с той, где Алан и Софи с только что родившимся ребёнком. — Супер! — повторил младший, с остервенением запуская пятерню в торт. — Алан! — возмутилась Софи. — Я нарежу! Он же не только для тебя! Трэверс не удивлялся, когда она окликала сына тем же именем, что тайно носил он. — Пусть ест руками! У него же день рождения в конце концов! Софи продолжала лучезарно улыбаться, вертя в руках полароид — его подарок на Рождество. — Потом Алан вырастет и будет требовать двойной подарок — и на Рождество, и на день рождения! Мы совсем разоримся, — прыснула она. Слова эти дались тяжело. Но Алан поддался какому-то порыву лёгкости и тепла, что царили в душе столь долгое время. Да ещё и маленький так увлечённо уплетал медовик в шоколадной крошке, грея его колени теплом маленького подрастающего тела. — Мне ничего не жалко ни для него, ни для тебя. Я живу только ради вас двоих. Софи совсем расцвела, вприпрыжку подлетела к столу, села напротив них. Глаза её блестели, когда она, подперев щёку, наблюдала, как сын поедает торт. — На работе у девчонок… — начала она тихо, — их бойфренды пьют, орут на них, постоянно требуют секса. Одна даже приходит пораньше, чтобы накраситься, замазать ссадины на лице. Адам, я… так рада, что ты не такой. Иногда я думаю, что ты — дар свыше. За все те ужасы, что пришлось пережить. Ты такой хороший. — Он уловил дрожь в её голосе. Ещё чуть — и расплачется. — Конечно, есть в тебе один недостаток — ты бегаешь по утрам за черту города, хотя законами это запрещено… Это «ты не такой» врезалось в память. Знала бы ты, Софи, чего стоит быть не таким. Гигантская работа, которая ни на секунду не останавливается. Знала бы ты, Софи, что он сделал со своей женой, — ни за что не подошла бы. Даже под дулом пистолета не стала бы менять пепельницу у него на столе тем январским вечером. Адам — похлеще тех ублюдков, что бегали за твоими братьями. И самое страшное — он даже именем не своим представляется. Он — лжец. Ровно с того момента Трэверс боялся. Когда они ложились на ворсистый ковёр гостиной под ветки рождественской ели, чтобы смотреть, хрустя попкорном, «Звёздные воины», Алан был не здесь. Его охватила дикая тревога. А что, если когда-нибудь в том мире обо всём узнают? Что, если они доберутся даже сюда?

8 мая 2004, Норвегия, о. Шпицберген, г. Лонгьир

— Десять пятнадцать — отлично! — на выдохе говорил сам с собой, вбегая в коридор. Стянув кроссовки, потянулся к маленькому полотенцу, накинул на шею. Обтираясь на ходу, направился на кухню. Минут через пятнадцать-двадцать Софи и Алан вернутся с занятий от логопеда. Он успеет приготовить субботний завтрак — омлет для них, кашу для малыша. Потом отведут Алана к соседям напротив. Пока сын будет играть с подружкой из детского сада, Адам поднимется с матерью его ребёнка наверх, чтобы тихо и размеренно заняться любовью. Разбивая яйца в стакан с молоком, Алан растянулся улыбке, предвкушающей спокойный выходной. И начал подпевать. Тихо играл радиоприёмник — он был заставлен пылящимися баночками с вареньем, формочками для теста, цветочными горшками, припасёнными для пересадки цветов. Кровь после пробежки разогналась настолько, что ещё чуть-чуть — затанцевал бы, вскрывая ножом картонную коробку с овсяными хлопьями. Но Алан держался, принялся подпевать знакомой песне: — Gimme gimme gimme a man after midnight, won't somebody help me chase these shadows aw… Сухой настойчивый кашель. Такой же знакомый, как и старая песня Аббы. Его обдало жаром, а крыса, что спала столько лет, тревожно закружилась вокруг своей оси, раздирая живот когтистыми лапками. В голове даже толком не успел воскреснуть образ этого человека, обладателя голоса, но Алан знал — тот стоит за плечом. — Ну приветик, Трэверс! Хотелось подпрыгнуть — так уж отвык от своей фамилии, которую в последний раз слышал где-то года четыре назад. Волна холодного пота обдала загривок. Прикусив губу и сжав ножик, Трэверс резко обернулся, метнул его не глядя. Человек в чёрном капюшоне быстр — его силуэт размылся, сместившись в сторону. Нож влетел в радиоприёмник. Мелодия оборвалась. Сверкая обесцвеченным глазом, на него смотрел Драко Малфой.