Выбор

8 мая 2004, Норвегия, о. Шпицберген, г. Лонгьир, 10:20

Ножик влетел в радиоприёмник, мелодия оборвалась. Сверкая обесцвеченным глазом, на него смотрел Драко Малфой. Он, как смерть, облачён в чёрное, на голову натянут капюшон. Скалился, хищно обнажая зубы. Трэверс всё так же нелепо стоял, застыв вполоборота с приподнятой кистью. — Я так полагаю, извиняться уже поздно? — выпалил он, бегая глазами по кухне. Думай, думай, что можно сделать. Придётся вспоминать, как пользоваться магией. Тут выбор небольшой: колдует, призывая сюда аврорат, или подвергает Софи с ребёнком опасности. Ответ очевиден. Хотя всё же следует действовать по ситуации. — Ты правильно полагаешь, — Малфой горделиво вздёрнул подбородок, шагнув вперёд. Трэверс проследил, как его взгляд застыл на холодильнике. Драко деловито подошёл к нему, разглядывая дверцу, трогая закреплённые внахлёст полароиды с картинками из семейной жизни. Взгляд его скользнул выше, к рецептам психиатра. — Только погляди-ка, — ядовито выпалил, облокотившись плечом о дверцу холодильника, поравнявшись с Аланом. — Мистер Трэверс пытается вести нормальную жизнь. Ходит к мозгоправу, ещё и заделал ребёнка. Женился, наверное? Интересно, жёнушка твоя в курсе, что стало с предыдущей? И что будет с ней, если она захочет уйти? — Я понимаю, Малфой, ты пришёл мстить, — Алан пытался скрыть в своём тоне беспокойство. — Но не у меня же дома! — Мне насрать на твою семью и на тебя, Трэверс! — выплюнул Драко, выпрямляясь. — Для меня это не более чем фальшивая картинка. Я — не твоя рыжая лохудра. Я знаю о тебе всё. И очень хорошо помню, что ты сделал с моей Гермионой. Он шагнул к нему. Алан, чувствуя провалившиеся в пятки сердце, попятился. Ему страшно, драккл дери?! Малфой ведь не просто так пришёл сюда! Он же не полный идиот! Вероятность того, что всё же провёл ритуал со своими предками, процентов сто! Думай, Алан, думай. Возможно, ничего не остаётся, кроме того как умолять о пощаде. — Слушай, да, я сломал Гермиону… Ещё шаг — и Алан врезался спиной в стену. Судорожно закивал. Драко хитро сощурился, окинул взглядом продукты на столешнице, задумчиво провёл по гладкой чёрной поверхности. — Я сломал тебя. Не проходит и дня, как не жалею об этом. Твоё желание отомстить, — Алан громко сглотнул, — оно логично, понятно. Отлично, Алан, сто очков Когтеврану! Ни дать ни взять, похож на своего же сына, плачущего, умоляющего ещё полчасика посмотреть мультики. Драко взял яйцо. И, вертя его на расстоянии вытянутой руки, рассмеялся. От дьявольского, жуткого нарастающего гогота Малфоя зубастая крыса принялась раздирать внутренности пуще прежнего. — Отомстить… — протянул, после того как, наконец, закончил гоготать. — Нет, Трэверс. Я убью тебя. Но сначала дождусь возвращения твоей жены — и убью тебя на глазах у неё и твоего ребёнка. — Он сжал яйцо в руке. Оно лопнуло. Желток растёкся по кулаку. — Или убью сына и жену при тебе. Быстро, хладнокровно. Я же не садист, я не люблю наблюдать, как люди мучаются, — мне хватило ужасов на войне в Клоуме. Только тогда мы будем квиты и счёт закрыт! Малфой бросил на него полный ненависти взгляд. Чёрная обволакивающая его существо ненависть заставляла колотиться от страха. Алан, как никто другой, чувствовал чужие намерения. Каков ужас понимать, что Малфой даже не мыслит о пощаде. Изощрённые страхом фантазии, как Малфой разделается с ними троими, оголтело заметались в мозгу загнанными простреленными зверями. Что ж… видимо, придётся драться и, если потребуется, умереть за сына и Софи. Героическая кончина. Тяжёлый вздох сорвался с запёкшихся губ. — Был бы у меня чёртов Маховик времени, я бы всё исправил, — жалко пятился вдоль стенки с вытянутыми руками. Словно голыми ладонями можно спастись от гнева Малфоя. — Но у меня его нет! Я уже другой человек! Правда! — О, как замечательно, — Драко цокнул языком о зубы и стремительной походкой убийцы двинулся на Трэверса. Алан, зажмурившись, словно входил в стену огня, бросился к холодильнику, задевая Малфоя плечом. Сорвал их совместную с Софи и малышом фотографию. Обернулся. Ткнул ею перед носом Малфоя. — Я не достоин прощения, но прошу, не трогай их! Драко оторопел. Только ради того, чтобы с грохотом рассмеяться. Откинув корпус назад, заразительно хохотал. А потом затараторил гневно: — Сука! Как ты смеешь заикаться про семью? Твоя смерть освободит Гермиону от твоей позорной фамилии. И не думай, что события последних четырёх лет, включая тот факт, что ты не успел вытащить член из какой-то девки, изменит моё решение… — К дракклу! — вскрикнул Трэверс. Банки с вареньем, что секунду назад пылились в углу, взмыли, молниеносно полетев на Драко. Но не успел Алан сосредоточиться на заклятии, как они застыли в воздухе и через секунду стремительно полетели в его сторону, разрываясь в районе лица. Он зажмурился, ощущая, как взорвавшиеся осколки впиваются в кожу, а крупные липкие комья варенья градом осыпаются на голову, плечи, спину. Алан инстинктивно попятился к стенке, закрываясь руками. Жалящими от порезов ладонями потянулся к глазам, заляпанным ошмётками. Рывком смахнул их. Плюнул. Очень плохо, Алан, очень плохо — ты уже позабыл, как пользоваться сильной магией. А обычная против Малфоя не очень-то канает. Будем как сын, что клянчит мультики по вечерам. Подавим на жалость? — Ммм, поздравляю, — сказал Алан хриплым голосом. — Заключил контракт, да? Теперь нам вместе гореть в соседних преисподних… Только тебе гореть больше, если ты отважишься убить невинного ребёнка. — Он не невинный, — процедил сквозь зубы Малфой. — Он — сын такого мерзкого выблядка, как ты. Яблочко от яблони недалеко падает. Алан не понимал, от чего больнее: оттого, что он ни за что не переубедит Малфоя, или от сотни осколков, колом торчащих в плоти. Как вообще ещё на ногах держится? Наверняка со стороны выглядел идиотски — стоял у стенки, измазанный с головы до коленок вареньем. Впрочем, вишней Софи изгваздана вся кухня. И со стороны казалось, что по стенам и полу растекается не варенье, а кровь с прожилками разорвавшихся органов. Господи, как это делается? С третьей попытки Алан смахнул с себя ошмётки варенья невербальным. Они кровавым дождём осыпались на плитку. Оглядел руки, ноги — повсюду осколки. Не успел сосредоточиться на мысли, как они сами вылетели из него и, противно звякая, рухнули. — Видок у тебя не ахти, — издевательски прыснул Драко, сунув руку в карман. Достал пачку сигарет, вынул из неё одну. — На, перекури напоследок. Трэверс едва ли смог поймать сигарету и вложить её между губ трясущейся от боли рукой. — Думаешь, я дам тебе сдохнуть без мук, Трэверс? — Малфой поджёг кончик его сигареты невербальным, а затем затянулся сам. — Думаешь, я так просто сдамся, Малфой? — ответил Алан с зажатой в зубах сигаретой. Послышался лязг замка. Сердце сделало кульбит. Он молил Мерлина, чтобы тот послал свою милость и каким-то чудесным образом дверь заело. Да хоть молния б ударила в их дом и спалила к дракклу его вместе с Малфоем! Но только пусть они не входят сюда! Мерлин, пожалуйста! Они ни в чём не виноваты! В глазах Малфоя сияли дьявольские огни. Он хищно смотрел то на Трэверса, то на дверной проём, разделяющий коридор от переходящей на кухню гостиной. Вот-вот Софи и маленький Алан появятся здесь. — Милый, мы дома! — Трэверс зажмурился. Голову всё туже и туже сжимал невидимый железный обруч — жгучий позор, который вот-вот обрушится на него. Малфой насмешливо затянулся и покачал головой, словно в такт какой-то музыке, что играла лишь в его голове. — Нет! Не иди сюда! — вскрикнул, сделав несколько шагов им навстречу. Поздно. Софи за руку с Аланом младшим вошла в гостиную. И опешила. Но ненадолго. Он был уверен в её моментальной реакции: его девочка — умница. Она тут же рванула назад, в коридор. — Не-а, бесполезно! — игриво протянул Малфой. — А ну к стене! — рявкнул. — Без моей команды не двигаться. Софи и маленький Алан моментально застыли, словно фигуры в детской игре. Трэверс не отводил взгляда от бледнеющего как смерть Малфоя. — Я сказал вам идти к стене! — Драко, пожалуйста, — взмолился Трэверс. — О, я для тебя уже Драко! Малфой бросил окурок на липкую плитку, замызганную вареньем, и затушил его носком кроссовки. Сделал шаг по хрустящему стеклу в сторону Софи, идущей к стенке. Она хмуро следила за ним, сурово поджав губы. Малфой перехватил её недовольный взгляд и бросил: — Дорогуша, ты прости, что наследил у тебя дома. Но для понимания, твой милый муженёк вообще тушил окурки не о пол чужого дома, а о спину своей жены. И не делай такие глаза — он, кстати, ещё женат, если ты не знала! Раздался истошный детский плач. Алан не мог смотреть, как сын растерянно прячет веснушчатое личико в ладонях. — Успокой своего выродка. Ненавижу детские рыдания! — Малфой сплюнул на пол. — Наклонись, только без глупостей! Бледная Софи опустилась на колени, обняла малыша. Кудрявая головка Алана легла на её плечо. Она принялась укачивать мальчишку. Драко обернулся к Трэверсу, высокомерно улыбнувшись. Мол, смотри, я не такой урод, как ты, смогу проявить милосердие. Разминая шею так, что было слышно, как хрустят его суставы, прошёл вглубь комнаты. Алан на трясущихся ногах шагнул за ним. — Трэверс, не смей двигаться! А то я за себя не отвечаю! — бросил Малфой, останавливаясь напротив Софи. — Траверс? — непонимающе выдавила она. — О, у нас день открытий! — усмехнулся Малфой, присаживаясь на корточки перед ними. — Ну, пацан, не жуй сопли! Давай знакомиться! Я — Драко, старый друг твоего папаши. Малфой протянул ладонь. С того расстояния, что смотрел на них Алан, казалось, рука его тряслась. Алан-младший всё ещё стоял спиной к Малфою, а личико его покоилось на плече матери. Софи прижала ребёнка в тщетной попытке оградить от Малфоя. — Ну же, поздоровайся с дядей, расскажи, как тебя зовут. Она пыталась быть спокойной, но голос пропадал то ли от страха, то ли от вынужденных попыток проявлять вежливость. Алан чувствовал, как Софи буквально горит ненавистью. Ему стыдно было признать, что ненависть эта обращена не к Малфою, а к нему. И если Алан слишком многое скрывал все эти годы от неё, порой он задавался вопросом: а не скрывает ли ничего от него Софи Эргер? Она — та малышка, что всегда улыбается, сжимая за спиной нож. — Ну же, пожалуйста, милый, — Софи трясла малыша. И всё же страха в ней больше ненависти. Удивительно, чувства самого дорогого человека на свете вдруг встали во главу угла. И лишь сейчас Алан понял, насколько был отвратительным, питаясь, как монстр, тёмной аурой, исходящей от своих жертв. Только когда его любимой причинили боль, в полной мере осознал, насколько может быть сильна горечь другого человека. Куда мощнее собственной обиды за сломанное детство. Наконец, мальчик обернулся, косясь на Малфоя исподлобья. Софи всё ещё держала Алана в своих руках, боясь, что он вздумает дёрнуться и разозлить непрошенного гостя. — Я… Ал-л, — мальчишка принялся испуганно заикаться, — ла-лан. От жуткого грохочущего смеха Малфоя зубастая крыса снова дала о себе знать. — О, ты назвал сыночка в честь себя! Как мило! Трэверс чувствовал на себе взгляд Софи. От её укора нельзя было скрыться. Он горел от стыда. — А сколько тебе лет, Алан? — Малфой принялся заискивать. Прямо воспитатель в детском саду. — Тли, — прощебетал он. — Т… ли с половиной. — Ты знаешь, Алан, — Драко вдруг повернул голову, вперился стеклянным взглядом в Трэверса. А затем медленно поднялся на ноги. — У тебя мог быть старший братик… или сестрёнка. — Что? Вдруг он ощутил всю режущую боль, что оставили ему осколки, — она запоздало запульсировала по телу красными мигающими точками. Комната закачалась перед глазами. Силуэт направляющегося к нему Малфоя размылся в фокусе в три-четыре отражения. Время замедлилось до миллисекунд. И как бы плохо он ни видел, следующие слова слышал отчётливо: — Она была беременна твоим ребёнком, когда ушла от тебя. Ты виноват в его смерти. Трэверс рухнул на колени, выставив перед собой раскрытые ладони, заплакал, как человек, чьё сердце разрывалось от горя. — Господи! За что? Да, я виноват, да, я достоин смерти, но не убивай их, Драко! Не убивай! Ты же ведь не убийца! — Заткни свой поганый рот! — Малфой схватил с пола крупный осколок и замахнулся на Алана. — Я раскромсаю твою уродливую морду на кусочки. Слышишь, Алан?! Трэверс машинально кивнул. — Не ты, ублюдок, а ты, маленький Алан! Я буду резать твоего папашу, пока он не сдохнет! А потом спалю здесь всё на хер! Потому что твой отец отнял у меня святое! Трэверс заметил, как Малфоя колотит всем существом; пальцы его порезались об острые края осколка. Ладонь в крови, кровь стекала по ладони, капала по запястью, пропитывая рукав угольной толстовки. Комната разразилась детским плачем. Алан видел, как Софи укачивала малыша, заботливо прижимая к груди, приглаживая то курчавые волосики, то маленькую спинку. — Тихо, дорогой. Не плачь, милый, — тараторила она. — Скоро всё кончится. Этот дядя просто играет с нами! Это не по-настоящему! — Хера с два по-настоящему! — рычал Малфой. — Ты, сука тупая, думаешь, он не по-настоящему тушил сигареты о спину моей девушки? Не по-настоящему порвал ей задницу? Довёл её до самоубийства? И глаз мне тоже выжег не по-настоящему! И главное — всё это время он врал ей! Этот конченый заманил её в ловушку, обманул, запудрил мозг! То же самое он сделал и с тобой, тупая ты дура! Он тебе даже имени своего не… — Убей меня, Малфой! Они не виноваты! — Алан обнял себя руками. — Отпусти их! Я не прошу о прощении! Я прошу пощадить их! — Будь по-твоему, сначала разделаюсь с тобой… Показалось или голос Малфоя терял прежнюю уверенность? — Прошу, Малфой! — не унимался он. — Ты же ведь врач… Жизнь человека — святое. Малфой застыл, будто зачаровали. Кровь с замызганной ладони капала вязкими алыми каплями на тёмно-зелёный палас. Софи продолжала что-то шептать Алану на ушко, раскачивая, успокаивая, словно пыталась убаюкать.

***

Но вы любите ваших врагов, делайте им добро и давайте в долг, не ожидая возврата.<…> Не судите, и сами не будете судимы. Не осуждайте, и вы не будете осуждены. Прощайте, и вы тоже будете прощены. Давайте, и вам тоже дадут. Полной мерой, утрясенной и пересыпающейся через край, вам отсыплют в вашу полу. Какой мерой вы мерите, такой отмерят и вам.

Евангелие от Луки 6

— Прошу, Малфой! Ты же ведь врач… Жизнь человека — святое. Как же ему паршиво — только Мерлин знает. Да, Алан, мать его за ногу, врач! Привык спасать жизни, не отнимать их. Вытаскивать за шкирку с того света держащихся на волоске. И за каждого душа болит. Пусть грубеет со временем от увиденных уродств, недугов. Но болит. Правда, одну фразу усвоил с детства: Oculum pro oculo. Что месть должна быть холодной. Следовало убить Трэверса ещё четыре года назад, когда заметили в аэропорту Осло при применении Imperio. Растянул, дурак. Дал пожить, осложнил всё. Как спать ночами, после того как, смотря в заплаканные глаза ребёнка, убьёт его? Стоя среди гостиной Трэверса с потрёпанной дешёвой мебелью, впитавшей в обивку сигаретный дым, Драко явно представил, как из года в год просыпается среди ночи в липком поту от собственных криков. И снится ему истошный крик рыжей девки Алана, на глазах которой убивают её сына. Чего будет стоить эта месть? Душащих слёз по ночам? Бутылок огневиски? Немого укора Гермионы? Смятых окурков, множащихся в пепельнице? Испуганных глаз их дочерей? Его трясло. Вдруг он вспомнил лагерь в Клоуме. Людей, что он спасал два года. Некоторых раз за разом. А они всё лезли и лезли на рожон, в самое пекло, чтобы сгореть в нём ради благой цели. И горели. Сейчас они встали призраками вокруг. Их голоса гудели колоколами. Драко зажмурился, вгоняя грани осколка в ладонь. И стекло будто не в кожу входило, а в самое сердце. Он прислушался к голосам. Все они твердили сбивающимся хором: «Не убивай! Не смей!» Драко было щурился, глаза слезились, а рука, сжимающая осколок, всё ещё нависала над Трэверсом. «Не убивай! Не смей! Не убивай! Не смей!» Малфой ведь никогда не убивал. Пожиратели считали его и отца трусами, коих Лорд держал из милости. Но Малфои — единственные, кто не был отрепьем. Они не марали руки в крови. Ибо убийство другого — самый страшный шаг, на который может отважиться человек. И Драко — Человек. Он родился Человеком и остался Человеком. Он не стал машиной, живущей по чужому сценарию или по собственному, придуманному, вылизанному образу доктора, героя, спасателя. По натуре своей он не посмеет лишить жизни кого-либо. Даже такого опустившегося, как Трэверс. Да и как можно строить радостное будущее, дарить любовь Гермионе и их детям на выжженном пепелище и чужом горе? «Скажи, в чём виноват сын Трэверса, Драко?» — шептал то ли внутренний голос, то ли кто-то из не упокоенных мёртвых. Он не мог ответить. Его колотила дрожь, мышцы вдруг онемели, а руки устало рухнули по швам. По дороге сюда, в деталях обдумывая убийство, Драко уговаривал себя, полагая: смерть этой падали — логичное завершение разворачивающейся истории. Всё самое тёмное и худшее на миг взяло верх. Но сейчас лучшее в Малфое победило. Потому что свет всегда побеждает. Осколок звякнул, ударившись о пол. Драко обнял себя, закачался, протяжно вскрикнул. Он — не убийца. Он — доктор. Рывком протянул руку вперёд, сосредоточив магию, — Трэверс попятился на коленях. Но через секунду его замешательство улетучилось — Алан понял, что осколочные раны на теле затягиваются заклинанием Малфоя. — Я оставлю жизнь тебе и твоей семье, — измученно протянул Малфой. Словно он был на месте Трэверса и резали его. — Спасибо, спасибо, Драко! — Алан вскинул руки. Малфоя же скривило от отвращения — стоящий на коленях Трэверс, сцепляющий руки в замок, выглядел жалко и униженно. — С одним условием, Трэверс, — хитро сощурился Драко. — Reparo! Варенье сползало со стен и пола, собираясь в цельные банки. Алан не двигался — следил за реакцией жены, прижимавшей их перепуганного ребёнка к груди. — Завтра к девяти утра ты придёшь в Министерство. Твоя цель — добраться до Зала вечности незамеченным. Как ты это сделаешь, мне плевать. Ты войдёшь с Гермионой в двери. Вы официально разведётесь. Потом ты сдашься аврорам. Уж что они с тобой будут делать — не знаю. И мне глубоко плевать. Если вздумаешь вытворить какую-то херню — авроры явятся сюда. И тебе придётся объяснять всё жёнушке. И без глупостей, Трэверс, я всё ещё сильнее тебя. Ты видишь насколько! Алан кивал синхронно с каждой его репликой. Когда раны на теле Трэверса зажили, а на кухне не осталось ни пятнышка, Драко развернулся к Софи. Она склонила голову, облепив собой ребёнка. — Obliviate! — произнёс Малфой, проведя кистью над их головами. Воспоминания синей воронкой вяло потянулись из Софи и Алана-младшего. — Спасибо, — трепетал Трэверс, чуть ли не плача, поднимаясь на ноги. — Спасибо, спасибо большое Драко!

***

У Софи Эргер было стойкое ощущение, что дома что-то переменилось, будто мебель слегка сдвинули с места. Кухня чудилась тусклой и чужой. И словно она не жила в этом доме четыре года, а только въехала в него — в пустой и необжитый. Сердце билось в немом трепете, будто очнулась после страшного сна, в котором бежала от своих преследователей с Аланом на руках. А на улице стоял обычный субботний день, удивительно погожий для Лонгьира. Выходной, который с трудом удалось выбить в баре. Адам предложил всё же оставить сына дома, внизу. Тот с тихим послушанием ковырялся в ящике с игрушками у телевизора, пока они поднимались по лестнице. Вот они уже в постели, но приступать к ласкам Адам не спешил. В нём вообще свершилась какая-то невидимая перемена, хотя и прежде в сексе он не бывал пылким. Занятия любовью не стояли во главе их отношений, происходили не чаще двух-трёх раз в месяц, во время них Адам всегда спешил. Его странности были неважны для Софи. Она чувствовала, что он полон секретов, как запечатанный ящик. И не хотелось открывать его — пусть остаётся так. Сегодня всё иначе, как в ту ночь, когда они зачали Алана. Адам невообразимо ласково заключил её в свои обнажённые объятия, чувственно вглядываясь кристально-голубыми радужками, разжимая красивые пухлые губы. Это похоже на безумие, но в лучах тусклого солнца черты его лица чудились постаревшими. Бóльшим безумием явились ласковые прикосновения рук — он дотронулся до неё везде, трепетно, в то же время жадно, ощупывая, как ослепший. По каждой части дрожащего от сладостной истомы тела прошёлся медленно, гладя тыльной стороной ладони. Словно хотел запомнить её такой навсегда. Она прыснула, откидываясь на подушки, подставляя лицо слабо греющему солнцу; Адам остановился в ней, застыл. — Мне кажется, — шептала Софи, — будто это наш последний раз. Молчание, от которого стынет кровь. — Глупости какие, — ухмыльнулся уголком губ. Загадочно. Впрочем, как обычно. Они уже четыре года вместе, а Адам остаётся для неё непостижимым, непонятным, как те хитрые викторины, что транслируют в воскресное утро по телевизору.

***

9 мая 2004, Норвегия, о. Шпицберген, г. Лонгьир, 04:00

Бояться не надо, душа моя будет рядом

Твои сновиденья до рассвета охранять.

Ария, Потерянный рай

       Ну вот и всё. Письмо раскаяния, где спрятана вся правда о его жизни и кроется ключ к будущему маленького Алана, написано. Лежит на кофейном столике среди вороха хлама. Утром нового дня, когда проснувшаяся Софи не докличется Адама Уокера, спустится по лестнице, конечно, не сразу обнаружит заветный конверт. Туша окурок в пепельнице, Алан поймал себя на тоскливой мысли — ей не с кем оставить малыша во время вечерней смены. Они специально ставили рабочие графики, чтобы сидеть с ребёнком по очереди. Боже, как же сложно придётся Софи без него! Даже с теми деньгами, что имеются у Алана от проданного дома. Она останется одна на всём свете с их ребёнком. Ей неоткуда ждать помощи. Он поднялся с дивана, задержал дыхание, окинул в последний раз гостиную. Зашагал было к выходу, как вдруг в маленькой комнатке Алана скрипнула половица. Обернулся. В проёме двери застыл его сын, держа в одной руке зайчика, другой — поочерёдно потирая глаза. — Па? Ты… ты… ты, — от заиканий бедняги душа рвалась, — уход-ди-дишь? Трэверс машинально шагнул вперёд. Остановился. Лицо скривилось от боли. Он не может так просто покинуть малыша. Остаться в памяти единственного сына молчаливым трусом. Алан повернулся к ребёнку и вложил в улыбку всю ту любовь к мальчику, что блуждала в тёмной загадочной душе. — Папочка хотел побегать, как обычно. Но я останусь и прочту тебе сказку, котёнок! Взяв малыша на руки, Алан тихонько вошёл с ним в его комнатку. Мальчику скоро потребовалось своё пространство, и они с Софи выложили круглую сумму, дабы пристроить к домику детскую. Трэверс уложил ребёнка в маленькую кровать, подоткнул одеяло, заботливо оставил рядом зайчика. Ладонь большого Алана легла на грудь маленькому. Трэверс тепло улыбнулся, ощущая, как глаза наливаются влагой. Ребёнок внимал каждому движению отца, послушно склоняя головку. Он судорожно принялся разглаживать складки на одеяльце. — Давным-давно, — начал он, — в одном королевстве жила семья. Мама, её маленький сын — принц, а ещё у них был папа… Маленький Алан прикрыл глаза, безмятежно улыбаясь. Рубиновые, как у матери, ресницы, подрагивали, отбрасывая тень на светлеющее в утреннем небе личике. Надежда переполняла Трэверса. Вера, что жизнь его ребёнка будет полна радости. Он незыблемо полагал, что с такой умницей, как Софи, Алан Эргер вырастет хорошим человеком. Главное, он будет окружён её любовью, и ничто любви этой не способно помешать. — И вот однажды папа ушёл. Так было нужно. Он сделал много нехороших вещей, за которые нужно отвечать, — голос Алана задрожал. Но мальчик засыпал. Несмотря на тревожную историю, ему было спокойно от одного присутствия папы. Мироустройство глазами маленького ребёнка до боли простое. Мама, папа, дом, отдельная комнатка и ящик, полный игрушек. Что ещё нужно? — Мальчик и мама жили счастливо в своём королевстве, их ничто не тревожило. И через года, когда мальчик уже стал парнем и научился летать на волшебной метле, папа вернулся седым, постаревшим. Но они втроём были счастливы… Алан не хотел покидать сына, он склонялся к нему, проверяя, достаточно ли размеренно тот дышит. Трэверс был уверен — ему снятся хорошие счастливые сны. Небо светлело, даря миру новый восхитительный день. Четыре года назад он задумывал Алана-младшего как искупление своих грехов этому яростному хаотичному миру. Нестерпимо хотелось оставить после себя что-то прекрасное, стоящее, важное. В последний раз поцеловав уснувшего малыша, Трэверс чётко понял: его Алан — гораздо большее, чем дар этому миру. — Прощай, милый. Я люблю тебя больше всего на свете. Никогда не забывай об этом.

***

9 мая 2004, Лондон, Министерство магии, 09:00

Чёрным вороном он всё утро летел через Гренландское и Норвежское моря. Перед ним вставал долгий рассвет, и, казалось, из-за разницы в поясах, он растянулся на несколько часов. Алан часто ловил себя на мысли, что видит такую восхитительную картину в последний раз. Он наслаждался последними мгновениями свободы. Что бы ни произошло дальше, Трэверс навсегда запомнит это рассветное небо, разлившееся оранжево-розовой краской. В воскресенье по Министерству магии можно пускать перекати-поле. Потому Трэверс и вошёл в его двери незамеченным. Кругом — ни души. Он плохо помнил, где находится Зал вечности. Беспрепятственно подошёл к стеллажу с картой, принялся водить пальцем по схеме. Интересно, авроры вообще проснулись? Не говоря уже о том, чтобы выдвинуться в его сторону и поспешить задержать. Страха не было. Алан всё ещё ощущал щемящий трепет свободы, разлившийся в груди от созерцания утреннего солнца, встающего над переливающейся жёлтыми бликами морской гладью. Он знал, что обречён, что шанса бежать нет. Да и мыслей о побеге не было. Отчего же чувствовал себя рождённым заново? Вероятно, потому что скрываться и таиться больше не нужно. Он свободен внутри. Ни одна клетка, какой бы тесной и давящей ни была, не заключит в кандалы его сердце. Шарканье ношеных кед разносилось по пустому коридору. Алан вспомнил, что за Залом вечности следует Визенгамот. Вероятно, это следующий пункт его остановки. Не дойдя до угла, за которым его ждали знаменитые двери, остановился, услышал нервные переговоры. Её до боли знакомый голос, отражающийся гулким эхом, сковал огромное тело с головы до ног. Следом прокуренный бас Малфоя, успокаивающий: — Детка, не волнуйся так и не трясись. В твоём положении нельзя. В положении? Тупая боль пронзила солнечное сплетение. Словно врезали с размаху под дых. Вдруг представил, как всё могло случиться, возьми он под строгий контроль своих демонов раньше. Гермиона же носила в себе его ребёнка! И, родись он, ему бы шёл пятый годик! Где-то в мечтах Алана трое сидят жарким майским утром под тенистыми сводами Хогвартса. Он учит их сына колдовать, а она нехотя воркует, что малышу рано ещё познавать магию. Почему-то яростно уверен, что у них был бы мальчик. — Не дуй так свои сладкие губки! Как только мы переживём это, я отведу тебя в одно замечательное кафе. Там такой брауни, ты пальчики оближешь! Моим двум малышкам нужно больше сладкого! Есть брауни в кафе, радуясь, что кошмар с ужасным Трэверсом позади. Другой Алан убил бы за то, что кто-то позволил в его отношении хоть одну оскорбительную мысль. Новый Алан думал о другом. Позволил сокрушительной мечте завладеть им лишь на секунду. На месте Малфоя мог бы быть он: гладить её живот, водить в кафе, кормить вкусным брауни с ложечки. Прижимать к широкой груди, заботливо гладить волосы, успокаивая её беременные истерики. Они бы были втроём! Жаль, этому никогда не бывать! Набрав воздуха в грудь, Алан вышел из-за угла. Они, увлечённые друг другом, приметили его не сразу. Через несколько секунд он встретился со взглядом Малфоя, что так и шептал: «Посмеешь сделать резкое движение в её сторону — убью». Гермиона оторопела. Глаза её остекленело побежали куда-то мимо, всячески уклоняясь от зрительного контакта. И Алан не смел глумиться над ней даже в мыслях. Змеящиеся золотом линии на двери побежали вниз, звеня, отворяя замки. Расправив плечи, она одной рукой держалась за живот, второй — смертельной хваткой сплетала пальцы с пальцами Малфоя. Наконец, двери Зала вечности распахнулись, бледно-голубым сиянием озаряя блёклый мрамор пола министерского коридора. Алан, не оглядываясь, вошёл первым. Внутри всё было заволочено туманной дымкой — что-либо разглядеть нереально. Шестым чувством он ощущал невиданной силы магию, способную разорвать эту мучительную связь, сковавшую их не просто чёрными нитями — цепями. Алан осмелился обернуться лишь на секунду. Она вошла в Зал вечности рука об руку с Малфоем. Наверное, это первый прецедент в истории, когда даже столь сильная магия могла низвергнуться перед торжеством не менее крепкой любви, допуская в таинство расторжения брачного ритуала третьего человека. Голубой эфирный туман окутал их.

***

Всё случилось достаточно быстро. Не успел Алан зафиксировать тот миг, когда двери закрылись за ними, они уже отворялись, выпуская их троих в новый мир. Конечно, ничего особо-то и не изменилось, кроме одного незыблемого факта — Гермиона теперь не имеет никакого отношения к Трэверсу. Он останется лишь в редких ночных кошмарах. Как же она радуется свободе, прямо лучится! Теперь понятно, почему Малфой так желал ему смерти. Алана же ждёт долгий суд, публичная люстрация, годы заключения и нескончаемый позор. По коридорам Министерства разносилось стаккато тяжёлых подошв. Трэверс знал — это за ним. Тогда он развернулся к опешившим Драко и Гермионе. Алан не знал, чувствовал — они собирались уйти, но какой-то звериный инстинкт, пробудившийся в них, заставил оторопеть и наблюдать за такой желанной сценой. С секунды на секунду авроры уведут его в неизвестность. Ничего не оставалось, как вымолвить. За четыре года те слова, произносимые им перед той фотографией, вылились в исповедь такой колоссальной длины, что ею можно расписать все стены Министерства. Как же тяжело сказать это вслух. Он обратился к ней голосом, полным раскаяния: — Гермиона, прости меня! Она дрогнула, вжалась в Малфоя, едва не заплакав. Из-за угла выскочило человек четыре-пять авроров — Алан толком не разглядел, потому что смотрел на Малфоя, буквально испепелявшего его взглядом. Тот по щелчку пальцев готов был жечь пылающим гневом. И вот авроры уже скручивали Алана, заламывая ему руки. А дураки эти, будущая чета Малфоев, вжимались друг в друга так боязливо, словно Трэверс сейчас психанёт, в нём вдруг пробудится древняя злая магия, разнесёт здесь всё. При том смотрели так заворожённо, не силясь отвести взгляд. Будто он горел в ритуальном костре. Конечно, не стал будить в себе монстра, да и не смог бы — тот уже давно растерял всю злую силу. Лишь постарался докричаться до Гермионы, используя те несколько секунд свободы, что ещё оставались ему: — Прости, прости, прости, ради Мерлина, Гермиона! Умоляю, прости! Пожалуйста! Я так… раскаиваюсь, так жал… — Его пнули под дых. Теперь по-настоящему, не фигурально. — Я жалею…

***

В Алане Трэверсе не осталось ни капли былой красоты, что сводила её с ума в школьные годы. Волосы поседели почти наполовину. Глубокие морщины легли на лоб и скулы, над пухлыми губами появились складки. По её подсчётам, ему скоро тридцать шесть, а ощущение, что он постарел лет на пятнадцать. Ещё он весь скрючился, будто в спине прорастал горб. Она ужасалась. Не над тем, как могла впустить такого урода в своё сердце. Да, Трэверс слишком низко пал. Слишком жалок без своих щегольских костюмов, натянутых масок учтивого джентльмена и чванства сильной магией. Смотреть на него не могла больше трёх секунд. Год назад она была уверена: воля в ней настолько крепка, что способна свернуть Алану шею одним взмахом палочки. Сейчас Гермиона знает — у неё под сердцем ребёнок. А ещё знает боль потери. Теперь есть, кого терять. Но сковывающий ужас прокатывался в ней не из-за предположительной опасности быть растерзанной Трэверсом. Когда авроры облепили Алана со всех сторон, потянули назад, он вдруг истошно начал просить прощения. Его извинения, какими бы ни были искренними, не сделают милости со стороны Министерства или Визенгамота. Как бы она ни пыталась спрятаться за Малфоя, Гермионе пришлось столкнуться с пугающей правдой, кроющейся в наслезлённых голубых глазах Алана. Он раскаивался. Искренно. У них всё могло произойти иначе. Слишком поздно думать об этом. И вот Трэверса нет в коридоре минуту или две. Среди пустых мраморно-холодных стен раздавалось истошное отдаляющееся эхо. Он не затыкался, до сих пор просил прощения! Кровь отхлынула со щёк, во рту пересохло. Не звериный оскал, а слёзы извиняющегося ублюдка будут сниться до конца её дней. И пусть этот ужасный кошмар, что им удалось пережить, останется в прошлом навсегда. Пусть ни ей, ни Драко, ни её семье никогда не придётся пережить что-либо подобное ещё раз! Нужно отпустить. И всё же сегодня она не простит Алана. Слишком глубока рана, что он нанёс. — Идём есть брауни? — спросила Гермиона, пытаясь согнать с себя ту странную оторопь, что захватила её на долгие, казавшиеся вечностью пять минут. — Конечно, милая! — Драко приобнял её плечо.

***

Дата, место и время неизвестны

Ты опять ничего ведь не понял,

Я одна средь обломков стою,

Собирая себя по осколкам,

И уже ничего не боюсь.

Я пыталась собрать из осколков

Наших скомканных порванных чувств

Любовь.

polnalyubvi, Любовь

Фонари едва рассеивали тьму. В них так мало огня. Чёрные балахоны лоснящимися щупальцами закрывали их. Экономили на подсвечивающей магии, не видно ни драккла! Впрочем, экономили здесь на всём. Алан догадывался, какая красота ждёт его в конечном пункте. Билет ведь заказан в один конец. Софи Эргер, разбуженная лучами весеннего солнца, натягивая на ходу халат, вспорхнула к лестнице. Хотелось скорее насладиться утренним кофе. Плевать, что тот был мерзопакостного качества, не сродни тому, что подавали на дорогих верандах где-то в Париже. Где-то там, где ей никогда не бывать. Адама нет. И она была уверена, что он опять бегает где-то по холмам за чертой города. Вздыхая над его безалаберностью, беспокоясь, что когда-нибудь ему влетит за эти пробежки, высыпала кофе из банки на глаз. До ложки тянуться лень. Брызнув воды из закипевшего чайника, пошла в гостиную. Вкус дешёвого кофе и утреннее шоу по телевизору окончательно прогнали сон. Хохоча над действом, осекая себя за слишком громкий смех (Алан же спит), поставила чашку на столик. Увлечённая шоу, забыла о ней минут на десять-пятнадцать. Вспомнила на финальных титрах. Схватила остывшую чашку. Поморщилась, обнаружив конверт, на котором остался кофейный круг. В голове тысячи вопросов. Взяла, распаковала. Холодно. Колотило. Он отстукивал зубами, когда его во фланелевой рубашке, рваных джинсах и истрёпанных кедах вывели на занесённую мелким снегом почву. Ветер игрался полами дементорских одеяний. Они качались маленькими чёрными куполами в свинцовом небе; через толщу туч еле проглядывалось тусклое солнце. Алан бы обнял себя руками, но запястья оттягивали цепи кандалов. «Дорогая Софи. Настало время рассказать тебе правду». Она плюнула. Кофе мелкой дробью брызнул на исписанный каллиграфическим почерком листок. Её охватил животный страх. Она так боялась, что наступит день, когда загадочный Адам явит своё истинное лицо. Рано или поздно это произошло бы. Иначе и быть не могло. Хоть кофейные капли оттеняют, размывают коричневыми пятнами лист — слова, увы, вполне ясны ей. Коридор Азкабана рассыпался сотнями зеркал. Заглядывать в них — настоящее безумие. Из одного множится второе, третье, четвёртое, пятое. Отражения звенящего кандалами по стеклу Алана бились тысячами. Расхерачить бы здесь всё на миллионы кусочков — легко применил бы невербальные! Давно вспомнил, как пользоваться тёмной магией. Авроры, этапирующие его в Азкабан, презрительно кривили губы, прыскали, перешёптывались, сверля спину укоризненными взглядами. Он слышал их ухмылки. Алан знает процедуру, сам был по ту сторону — ещё чуть-чуть, и наложат ограничение на использование магии. Но он так и не силится устроить бунт, обратив здесь всё осколками кровавой бани. Внутри ещё живёт надежда, что он сможет обнять своего сына. И, наверное, Софи. Если она простит его. «Пожалуйста, котёнок, верь мне. Всё, что я напишу, похоже на выдумку, бред, но это не так! Это чистая правда. Прости меня, что я не тот, за кого выдаю себя. Я не планировал притворяться. Моё притворство перед тобой — самое малое из совершённых мною злодеяний…» Наверное, через этот коридор проводят лишь с одной целью: пытать. Чтобы преступник мог сойти с ума, глядя на свои множащиеся в зеркалах отражения. Закрыть бы глаза. Но он всё же глянул под ноги и увидел, как волосы его полностью посерели, став похожими на серый истоптанный снег, что прибился к порогам Азкабана. Глаза почти провалились под чёрными синяками. Он не мог разглядеть своих невероятных кристально-голубых радужек. Ублюдок с прекрасно-ангельскими глазами, да. Остановился, потянулся отяжелевшими от кандалов, лиловыми от синяков руками к отросшей седой чёлке, в попытке откинуть волосы. Найти себя в отражении. «Помнишь ты смотрела тот сериал, где дети жили в волшебной школе? У них была магия, волшебные палочки, преподаватели. Что-то типа такой школы и правда существует. Как и волшебный мир с магией и прочими необъяснимыми для тебя вещами…» Он издевается? Творящееся в Азкабане — полное унижение для личности. Находясь по ту сторону, Трэверс никогда не задумывался об условиях тех, кто сидит в клетке. Псы, оборотни, да и любой, преступивший закон, был для него животным. А собаке — собачья жизнь. Обшарпанные стены, прогалины в каменистом полу, ветер, свистящий из расщелины толщиной с ладонь. А ещё отсутствие какой-либо дисциплины. Из решёток клеток тянулись обугленные руки. Сотни ладоней, облепленных обветшалым тряпьём. «Иди сюда, поганец!» — перед ним гнилая улыбка Оскара, подносящего к нему раскалённую кочергу. Улюлюкающие голоса заключённых Азкабана складывались во что-то похожее на шиканье отца. Она пробежала глазами мимо многих занимательных фактов. Конечно, Софи перечитает это письмо до дыр, выучит его наизусть. Но это будет потом. Мозг отказывался воспринимать феноменальные вещи, которые описывал Адам. «…моё настоящее имя — Алан Трэверс, и я наследник одного из самых кровожадных кланов в Магической Британии. Всю жизнь я бежал от себя, но так и не получилось перевоспитаться. Я бежал от своей семьи в Штаты. Они заставляли меня… примкнуть к армии тёмных магов под пытками. Когда в войне тёмных и светлых магов победили светлые, я вернулся в Магическую Британию и убил своего дядю. Мой отец погиб на войне. Когда мне было семь, он довёл мою мать до самоубийства истязательствами. Это не самое страшное, что удалось пережить. Самое страшное, пожалуй, совершено мною. Пять лет назад, работая преподавателем в Школе Чародейства и Волшебства Хогвартс, я влюбился в одну девушку, студентку старших курсов. Думал, мои чувства ответные. Но она металась. Я подстроил всё так, что она выбрала меня. Сделал много нечестных вещей, вплоть до того, что искалечил своего соперника. Благо магия помогает исцеляться…» К горлу подскочила тошнота, как в детстве, когда укачивало в машине. В глазах стемнело. Хотелось уронить лист и выбежать на улицу прямо так, в халате на обнажённое тело, под ревущий ветер. Может, это сон? И как только Софи Эргер откроет глаза, увидит перед собой улыбающееся лицо Адама? Как же редко он улыбался — всё время ходил пасмурным. Она соскочила с дивана — максимум, на что её хватило. Прижала ладонь ко рту. Продолжила чтение. С каждым абзацем кровь в венах стыла. «Её имя я кричал во сне. Гермиона. Я уничтожил её. Я… короче… Я изнасиловал её. Прости, Софи, я поклялся себе быть правдивым с тобой от начала до конца. Вот тебе и правда. Я избил и изнасиловал девушку, которую женил на себе обманом. Наверное, ты спросишь, что у меня было тогда в голове… Жажда власти, обладания. Не любовь. Что такое любовь, я понял лишь с тобой». Софи и правда показалось, что она в страшном сне. Она заорала, раздирая горло. Всю любовь, что у неё была к Алану, резко вывернули наизнанку, разорвав в спешке. Да какие же вы изверги! И без того холодно, а он ещё должен раздеться! Ветер ревел так сильно, что кандалы у бетонных стен свистели. С углов тянулись длинные тени, обступая Алана. Сама темнота сторонилась его. Постаревшая ведьма с седыми, похожими на размётанные нити стекловаты волосами, протянула сложенную домиком полосатую робу. Цепи звякнули, рухнув. Запястье лизнула метка. Хлёстко, больно. Словно кожу лезвием соскоблили. Он не пошёл, попятился, как хромая лошадь, к кушетке. Слух еле уловил вяканье ведьмы о том, что он должен раздеться, а потом помыться. Дискомфорт такой, что орать хочется. Но Трэверс, стягивая с себя рубашку, кашлял. Ну вот, снова приступ! Он едва ли не упал на колени — так уж кашель бил лёгкие, что хотелось их выблевать. «Ты спросишь, наказали ли меня за это? Нет. Я и не чувствовал себя виновным. Не знаю, что было у меня в мозгах, но я ещё и изнасиловал студентку в школе. Боже, представляю, как тебе сложно это читать. Тем не менее страшно жить с осознанием, что я — монстр. Неисправимый монстр. Потому что много лет назад до этого я… завладел запретной магией, о которой нельзя никому говорить. С риском своей жизни я пишу об этом тебе. Знаю, жить мне осталось вдвое меньше теперь. Зато ты знаешь правду…» — Ма-ма-мамочка! — ошарашенный Алан влетел в гостиную, бросился обнимать Софи. Она никак не реагировала на ребёнка. Раскачивалась из стороны в сторону, как сомнамбула. Знала бы, в какую воду лезет она четыре года назад, была бы предусмотрительнее. Алан похудел. За долгие месяцы судебных заседаний растерял все свои мышцы. Кожа ссохлась, обвисла. Он знал, что мышцы — самое малое, что мог потерять за полгода предварительного заключения. Не факт, что его здоровье выдержит весь срок в Азкабане. На заседании он признал вину во всём, что ему вменяли. В том числе и изнасилование сестры журналистки «Ежедневного пророка», которая развернула целую кампанию его травли в газете. Хоть сейчас дрожал до костей, унизительно обнажаясь перед старой ведьмой, он верил — выживет, переживёт ближайшие пятнадцать лет. Скрипя зубами, перетерпит выматывающее заключение. Переживёт тошнотный кашель, ноющую боль, скручивающую ноги и руки. И Алан-младший к тому времени вырастет. Пусть Алан-старший будет глубоким стариком — кости уже сейчас невероятно болели, спасибо дружкам Поттера. Может, даже рассудок слегка повредится. Его закапывали лавиной снега — такая уж ледяная вода била из душа. Всё ничего — вера заставляет преодолевать все притеснения. Сильнее солнечного света, которого никогда здесь не бывает, Трэверса питает надежда. Слепая призрачная надежда, что он посмотрит в глаза сыну, когда тот подрастёт. И найдёт в них понимание. «А потом была Норвегия. Лофотены. И ты. Я честно не хотел, боялся себя. Боялся быть рядом. Но та ситуация, в которую ты попала… многое перевернула во мне. Я верю, Софи, пожалуйста, пусть будет так. Скажи, что это было так… Я так старался не обидеть тебя все эти годы. Я же не обижал тебя, детка?» Как можно выразить ту режущую боль, что Софи испытывала от разрывающей детонированной бомбой — правды?! Лучше бы она никогда не знала ни Адама… Алана. Ни правды! А что, если её Алан будет как отец? Лучше бы она сбежала в ту ночь одна, в Осло! И было б что было. Сейчас же они с Аланом остались одни на всём свете. Это только её вина! Братья наверняка уже давно плавают обезглавленными в море. Ей не на кого положиться, кроме себя! Она взревела, откинувшись на подлокотник дивана. — Ма-ма-мама. Не плачь! — Алан в тревожном замешательстве носился вокруг неё. Он облачился в робу. Но казалось, что идёт по коридорам Азкабана абсолютно голым. Словно ткань прокалена льдом. Будто они сделали так специально. Запястья снова позорно закованы в кандалы. На кой хер? Он же не может колдовать! Всё придумано, чтобы унизить, растоптать, уничтожить. Чтобы Алан и такие, как он, не дожили до конца срока и не увидели желанной свободы. Да, он сполна несёт вину за содеянное! Но ни одна тварь не отнимет у него шанс выбраться отсюда! Он доживёт до дня икс. Уже прикинул. Осталось пять тысяч двести дней. Из них уже вычел предварительный срок. Первый день в Азкабане — самый гадкий и долгий. Через недельку привыкнет, время полетит быстрее. Если, конечно, не задохнётся от мучительно астматического кашля на ледяных нарах. «Котёнок, я ушёл не по своей воле. Но я должен ответить за свои грехи. Я всегда буду любить тебя и Алана. Однажды, когда ему будет пять, может даже раньше, в нём пробудятся странные способности. Не ругай его. Это магия. Жаль, я не увижу, как он колдует впервые. Жаль, меня не будет рядом, чтобы объяснить много вещей… Лет в десять ему придёт письмо. Скорее всего, из Шармбатона, поскольку это ближайшая магическая школа. Ты не сможешь отказаться. Он поступит в неё. Тебе будет легче — его обеспечат там всеми необходимыми вещами. К письму я прилагаю ключ от своей ячейки в Гринготтсе — это банк в волшебных окрестностях Лондона. В пятнадцать лет наш сын научится аппарации — это телепортация с одного материка на другой. И пользоваться порт-ключом. Алан Эргер откроет ячейку Трэверсов в банке и заберёт всё. А ещё… будет лучше, если он никому не расскажет о том, кто он такой, чей сын. Из-за родового проклятия я не стал жениться на тебе, хоть тебе, знаю, брак никогда не был важен. Пусть и он никогда не живёт ни с кем в официальном браке, кем бы ни была его жена: волшебницей ли, маглой. Дорогая, поступай с этой правдой, как считаешь нужным. Можешь рассказать, какой его отец ублюдок… Это твоё право. Можешь соврать, что ушёл к другой. Но умоляю, становлюсь на колени перед тобой, моя родная, дай мне шанс всё исправить! Я не знаю точно, но верю, что вернусь. И даже самому последнему на Земле человеку нужна надежда. Дай мне надежду, что мой мальчик будет знать, что его отец любит его больше всех на свете! С уважением, твой, надеюсь, ещё возлюбленный Алан Оскар Трэверс». Софи свернулась калачиком у мерцающего экрана телевизора. Сын миниатюрной ладошкой приглаживал её рыжие кудри. Много ли, мало ли прошло — слёзы высохли. Трясущимся голосом уверенно сказала Алану: — Мама сейчас успокоится, милый… — А где па-па… Он вертелся на наре. Скручивался эмбрионом. Никак не мог согреться. Будто спал голым на промёрзлой земле. Интересно, как там Софи? Как его малыш? Рождество уже прошло? Алан рисовал мерцающую в праздничных огнях картинку: малыш задувает торт с цифрой четыре, из полароида выползает снимок. На фотографии их трое. Мыслями Алан был не в Азкабане, а дома — целовал в щёчку сына, а потом любимую Софи. Стало теплее.