Рондо на Флейте

      — Муза! Ты почему опять прогуляла академию?! — раздался громкий стук в дверь, который я, по обыкновению, проигнорировала.        Привыкла не реагировать на крик. Тем более — на такой суровый, как у отца.        Отец. Помню, когда-то давно я называла так совсем другого человека.        Да и в целом, эти «когда-то» и «давно» были совершенно отличны от того, что есть «сейчас» и «здесь».        Совершенно другими.        К примеру, у меня было другое имя. Гораздо скучнее и невзрачнее нынешнего, но, в то же время, родней. Хотя, и к этому я давно уже привыкла. Точно так же срослась.        «Муза». Имя-вдохновение. Имя-звучание. Имя-поток.        Наверное, стоит вернуться на тринадцать лет назад? Хм?..        Да. Вероятно, так будет правильней.        Журналистка, которой не посчастливилось попасть в зону боевых действий. Пожалуй, на этом моя история и должна была закончиться, чего, к моей радости и моему же недоумению, не произошло.        Мне была где-то неделя, может, две, точно не помню, когда я начала понимать, что творится явно не то, что должно, если в опасной близости произошел унёсший твою жизнь взрыв.        Пальчики, твёрдо обхватывавшие чей-то большой палец. Скучный бежевый потолок. Расплывающиеся лица перед глазами. Один и тот же вкус на языке.        Пожалуй, именно статичность происходящего и отрезвила. Смерть не может быть такой. Сны также отметались. В коме не была, поэтому ни против, ни в защиту этой идеи высказаться не могла, а вот перерождение было, как говорится, на лицо, о чём красноречиво сказало зеркало напротив кроватки, когда я смогла видеть дальше собственной руки.        Это было увлекательно. Иногда нудно, иногда неприятно, но точно познавательно.        Усидчивость и умение восхищаться миром помогли повторно не умереть от скуки.        Какой, в конце концов, могла быть жизнь младенца? Лежи да ножками дрыгай.        Этим и занималась — пыталась шевелиться, поворачиваться и катиться. Моих новых родителей это поначалу пугало, но потом они сделали это поводом для гордости.        Я удивительно быстро научилась говорить, потому что голосовые связки тренировать было не в пример легче моторики. Да и от тела тоже очень многое зависело. Неповоротливое, непропорциональное, в целом — неудобное и неправильное.        Пару раз хотелось сдаться и просто забить — какая разница: начну ходить я в восемь месяцев или в год? Куда спешить? Но я всё равно продолжала свои нелепые, только мне нужные тренировки. Скука была сильнее.        Родители не переставали умиляться. Папа любил подкидывать меня, мама — гладить по волосам. Больше этого они, кажется, любили только музыку.        Именно благодаря этой их увлеченности у меня были не только скучные игрушки, но ещё и музыкальные инструменты.        Так и росла, заставляя окружающих считать себя кем-то вроде вундеркинда.        Это было весело — иногда спросить у гостей какую-нибудь заумную вещь, а потом ловить взглядом их широко открытые глаза. Лучше этого было только выражение лица папы, этим гостям потом всё объяснявшего.        Ему нравилось быть отцом особенного ребёнка.        Он был немного нелепым, где-то смешным и, что самое главное и ценное, до ужаса любил меня.        Мама была ласковой, её голос был прекраснейшим звуком из всех, что я когда-либо слышала, а руки любили заплетать мне хвостики. Она была мягкой и тёплой.        Я любила их обоих — просто за то, кем они являлись и что для меня делали.        Мы жили счастливо лет до четырёх. Мама пела солисткой в одном из оперных театров, папа ей аккомпанировал.        Не знаю, как так вышло, но театр разорился, папа вдрызг разругался со своим лучшим другом, и мы уехали в город Небесных Островов. Ре-Ми.        Именно в этом месте я впервые задумалась, что это не мой мир. Ведь острова парили прямо над нашими головами.        Магия. Тут была магия.        Это было чем-то немыслимым. Чем-то невозможным.        И каждый день эти острова смотрели на меня сверху в гордом исступлении.        Я мечтала оказаться там. Пройтись по просветам мостов. Дотронуться до этих странных деревьев со всегда рыжей листвой и ломаными стволами. Вдохнуть воздуха, что был чище здешнего в несколько раз.        Пожалуй, я бы любила острова, не падай их тени на наш нижний город.        Нижний город. Во всех отвратительных смыслах этого слова. Грязь, разруха, беззаконие, точно в какой-то Индии.        Неудивительно, что в таких условиях мама быстро заболела.        Ей требовались лекарства, но работы, как и денег, тут почти не было. Нам иногда не хватало даже на еду, не то что на белые таблетки. Я пыталась хоть как-то помочь отцу и маме выкарабкаться. Хотя что, по сути своей, может шестилетний ребенок?        Ухаживала за ней, пока отец искал работу. Старалась ограничивать себя как могла.        Я верила в лучшее. И как же мне было плохо, когда это лучшее не произошло.        Мама умерла. Отец был безутешен. Для него мир обесцветился, скукоживаясь до одного бледного мёртвого тела с тонкими руками.        Мне было плохо, и я второй раз в этой жизни плакала от жалости к себе и от мировой несправедливости (первый был ещё в самом начале моего здесь пребывания).        Мама была лучом. Мама была магией. Мама была всем для папы и важной частью — для меня.        Пусть она стала не первой, кого я так называла. Но в душу она забралась так же далеко.        С тех пор я возненавидела Парящие острова, ведь на них люди жили совершенно иначе. Рай и трущобы. Ломящиеся от яств столы — и впалые животы. Это было нечестно. Несправедливо.        Как бы смешно ни звучало, учитывая моё положение, но я поклялась, что когда-нибудь это изменю.        Вскоре мы с отцом покинули этот город благодаря Себастьяну, тому самому лучшему другу отца. Он жил в Гармони, столице нашей планеты. Очень богатый аристократ, познакомившийся с моим отцом, когда тот ещё учился.        Но речь, пожалуй, пока не о нём.       — Муза! Я прошу тебя, пожалуйста, открой! Я не могу говорить с тобой через закрытую дверь!        Вздохнула про себя. Гирлянда на стене в форме скрипичного ключа в такт моим мыслям засветилась тёмно-синим и погасла.        Расправила спальные шорты, чтобы не казались такими короткими, и включила в комнате свет.        Открывать не хотелось, но отца всё равно игнорировать не могла. Этот и выломать не побрезгует. Были уже прецеденты.        Щёлкнул замок, и дверь, словно только этого и ждала, дёрнулась.        Опустилась на кровать, внутренне готовясь к очередной порции нотаций. Вполне справедливых, но любимыми от этого не становившихся.       — Ты ночевала сегодня дома? — строгий голос отца прошёлся по сонному мозгу катарактой.        Он всегда был слишком громким.        И вопрос такой дурацкий. Будто бы сам ответ не знает. Всё ещё верит, что я — та маленькая девочка из кроватки, которая держит его палец и смеётся.       — Нет.        И хмурится точно так же, как и в прошлые разы, мешая злость и раздражение.       — Почему? — ему явно хотелось спросить не это. Предполагаю, что и спрашивать-то ничего не хотелось — просто покричать на меня.        Когда-то, помню, он разливался соловьём, как это неправильно и плохо. Грозился запереть меня в доме. Угрозу, конечно же, раза после пятнадцатого исполнил, но это, правда, не сильно помогло. Всё равно ушла.        А сейчас — прогресс. Спрашивает, зачем я это, собственно, сделала.       — Захотелось, — а какой, в самом деле, ответ он ожидал?        Вряд ли его обрадует знание, что дочь втихаря от него выступает с группой в ночных клубах или зависает время от времени в обществе местных Интеллигентных Фриков.        Желваки, бегавшие на его лице, не доставляли удовольствия, и я лишь опрокинулась на кровать, пиля взглядом потолок, похожий на нотную тетрадь.        На музыке тут и вправду все помешались.       — Я не хочу быть плохим отцом.       — Ты им и не являешься.        Хо Боэ опешил на мгновение, но своего запала всё равно не потерял.       — Муза, тебе всего тринадцать, ты же сама понимаешь, как это выглядит со стороны.        Понимаю. Возможно, даже лучше тебя.       — Как и ты понимаешь, что возраст в моем случае — просто цифра. Это же к вопросу об Академии, — вздохнула, вытягивая руку в сторону письменного стола, — позволь мне сдать экзамены на досрочный выпуск.       — Мы это уже обсуждали, Муза, — выдохнул он.       — Я помню. Социализация, связи и престиж.        Жаль, ему не объяснить, что этих связей из-за работы в группе у меня уже навалом: отец ненавидел музыку, считая её причиной смерти мамы. Глупо и так по-детски. Но я не вправе его за это осуждать, ведь отчасти он прав.        Мама пела всегда. Даже когда врачи настоятельно советовали ей этого не делать. Даже когда болела, она всё равно пела, потому что не могла по-другому. Потому что это было её смыслом жизни. Потому что она была феей музыки.       — Пап, дело даже не в учебной программе. Ты же знаешь, какие люди там учатся — дети аристократов. Я, конечно, благодарна дяде Яну, что он устроил меня туда, но пойми: я этого не хотела.       — Ты сможешь найти себе влиятельных друзей и, может быть, даже мужа! В конце концов, Муза, там лучшие преподаватели по магии во всей Мелодии!        Не только я хорошо его знала, но и он понимал, на что нужно давить.       — Именно поэтому я хожу туда, когда в расписании есть подобные уроки, — если опять подниму эту тему, он начнёт возмущаться, но противостоять себе не могу. — Поэтому, может, обсудим вариант какой-нибудь магической школы? К примеру, Голден Атриум?        И-и-и… взрыв закономерен.       — Нет! Ты не будешь учиться музыкальной магии! Ты знаешь, что она сделала с твоей матерью!        Повисла тишина, которую совершенно не хотелось развеивать, и я просто закрыла глаза. Обычно отец считал это окончанием разговора и уходил, оставаясь при своём мнении.        Он был жутко упрям. Моего «лучше» для него не существовало — он знал только своё.        Даже в Мелодийскую Академию, где учились все сливки общества, заставил меня ходить именно он, а не дядя Ян.        Послышался громкий хлопок дверью. Точно такой же, как и всегда, когда тема доходила до этого момента.        Открыла глаза.       — Metti fuori [Потушись].        Свет погас, и я вновь включила гирлянды.        Взгляд вернулся к светящимся нотам, и я начала отпускать сложившийся разговор, расслабляясь. Какой бы я ни казалась равнодушной, меня всё равно трогали взрывы отца — не хуже электрошока. Не он один потерял дорогого человека.        Все мы перебарщивали. Но отец делал это, пожалуй, слишком часто.        Полежала ещё какое-то время, а потом, вновь обретя духовное равновесие, даже не стала утруждать себя выключением гирлянды, надевая спрятанные под кроватью кроссовки. Развеяла несколько заклинаний на окне, только что поставленных отцом, чтобы я не смогла выйти. Какой это уже раз? Бывают ведь такие упёртые люди — никак не доходит…        Распахнутое окно и чуть подёргивающиеся от ветра занавески.        Меня нельзя ограничивать.