Рондо на Флейте

       Дарси лежала на темном балдахине и читала конспект, когда внезапно зазвонил телефон.        Номер не определился, но сомнений, кто это может быть, не возникло. В конце концов, ее номер был только у сестер, школьной администрации и девочки-феи со странными наклонностями.        Той самой, что помогла тогда, в участке. Помогла той, кто заманила ее в темный переулок, где ее чуть не покалечили.       — Да?       — Привет, Дарси! — раздался с той стороны девичий голос. — Помнишь меня?       — Странная фея, которая взяла с меня долг около двух месяцев назад?       — Верно.        По телефону эмоции определять сложно, но не для ведьмы иллюзий, поэтому легкость голоса и отсутствие каких-либо предпосылок к серьезности разговора расслабили ведьму.        Фея звонила явно не для того, чтобы стребовать долг.       — Мне недавно позвонил один парень. Тот самый шатен из кафе, который одалживал мой телефон и чьей платежеспособностью ты тогда воспользовалась… — начала она довольно бодро и замолчала в ожидании ее реакции, которая не заставила себя долго ждать:       — И? — ведьма намотала локон на острый ноготь, с любопытством следя, как волосы с него с легкостью спадают.        С точно таким же любопытством она теперь слушала фею.       — Тот парень, Скай, искал какую-нибудь ведьму для спора. Вроде как его друг, тот стеснительный блондин, в чем-то там проиграл и теперь должен ему желание.       —  При чем тут я? — Дарси хмыкнула и встала с кровати.       — Желанием было сходить на свидание с ведьмой-старшекурсницей и выдержать при этом целый день. Как я поняла, ты должна устроить ему что-то вроде краш-теста на стрессоустойчивость.       — Интересно… — Дарси склонила голову, кинув непроизвольный взгляд на стоящее рядом зеркало. — Но какой резон это делать мне?        На самом деле, ведьма раздумывала над согласием. По крайней мере, эта идея казалась занимательной: четвертый курс уже начался, а ничего интересного, кроме той экскурсии и знакомства с феей, не произошло.        Даже через трубку Дарси поняла, что собеседница улыбается, искренне веселясь с подобного предложения.       — Скай что-то говорил о кредитной карточке своего блондинистого друга и ее безлимитности. Но это, конечно, если ты согласишься побыть спутницей с отвратительным характером и максимально испоганить ему свидание.        Уж этому Дарси сполна научилась у своей сестры — загаживать всякие отношения собственной гордыней и глупостью.        Такого она, вот уж точно, в своей жизни не делала.       — Ладно. Я согласна.        На том конце раздался понятливый смешок, и фея продолжила:       — Тогда записывай…

***

      — Сыграешь на флейте?        Веранда «Приюта тишины» совсем не скрипит, а луна гуляет по светлым доскам, освещая каждую щепку и трещинку.       — Я не умею.        Небольшого роста брюнетка отрицательно покачивает головой и приваливается к стене, бросая взгляд на небо.        Равнодушный и ледяной. Так не восхищаются природой. Таким взглядом не провожают и не общаются.        Парень с мокрыми от пота темно-синими волосами протягивает ей тонкую серебряную флейту, удостаиваясь лишь безучастного взгляда.        Девушке это не нужно. Ей хватает потрескивания фонаря и стрекота цикад. К чему перегружать естественный шум фальшивой мелодией?       — Это подарок.       — Мой день рождения был полгода назад.       — Для подарка нужен повод? — удивляется юноша и, взяв девушку за руку, принимается разгибать ее белые пальцы.        Она выдыхает, отдёргивает руку, но все же протягивает ее, раскрытую, через мгновение и покорно сжимает вложенную флейту.       — Это будет неоконченная мелодия.        Её профиль кажется ему чарующим в своей простоте. Она сама кажется ему сейчас до неприличия родной и близкой.        Расплетенные до лопаток волосы вьются на концах. Старое кимоно госпожи Лючии, жены мастера Фонга, делает ее облик таким домашним.        Он на мгновение представляет, что это их школа и дом. Воображает себя мастером Фонгом, а ее — примерной женой и хозяйкой, что впотьмах играет на флейте после тяжелого дня, наполненного заботами и переживаниями.        Безмятежный оазис с темными орхидеями — именно такую атмосферу создает девушка своим примерным молчанием.        Она сама кажется ему подобной орхидеей: слишком самодостаточной для окружающих, слишком самостоятельной и взрослой. Вещи, важные для нее, кажутся ему такими зрелыми, какими они могут стать только у людей лет тридцати.        Льются ноты, сначала — неуверенные и кривые. Незвучные, неподходящие друг-другу. Точно разные, одинаково неоконченные фрагменты чьего-то рассказа. Неуверенные мазки кистью.        Она и вправду не умела играть до этого момента.        Он усмехается и ложится на спину, откладывая в сторону боккен*.        События прошедшего года проносятся в голове медленно, позволяя вспомнить самые светлые и приятные мгновения.        Вот он с Кендзи и Сином, сыновьями мастера Фонга, катается на подержанном виндрайдере. Ветер дует в лицо первому, второй кричит о чем-то сзади, и они резко тормозят.        Он ругается, даже матерится, а парни только смеются, взахлеб и, кажется, с истерическими нотками.        Вот его приглашает на семейный ужин госпожа Лючия.        Вот он рисует её, валяющуюся на матах, не зная, что через несколько мгновений в неё прилетит вонючий сланец мастера Фонга.        Вот он пытается написать письмо Саладину, но не может подобрать правильных слов, и получается хуже черствого сухаря. Она, даже не читая, прикладывает случайный его рисунок к конверту, кивает ему и говорит что-то о запечатленных мгновениях, которые позволят хоть краем глаза, но увидеть жизнь дорогого человека.        Он тогда не особо слушает, пораженный самим фактом ее случайного вмешательства. Замирает, как испуганный пес, рассматривая неаккуратные линии красной сосны, нарисованной им еще в самом начале пребывания на Мелодии, а девушка просто выходит на веранду, будто не совершила ничего особенного.        Он хотел рисовать картины. Хотел свободы воли, порыва… Может, даже любви. Хотел отказаться от той части себя, которая боится не оправдать ожиданий.        Хотел выкинуть что-то одно. Убрать это из своей головы, чтобы дать свободу другому.        Не вышло.        Ему нравится рисовать и сражаться одинаково.        Ему много чего нравится. Вот, к примеру, игра на флейте.        Перезвоны колокольчиков? Пение птиц? Журчание ручья? Шелест листьев?        Нет.        Она с Мелодии, и музыка у нее такая же, как жизнь на этой планете.        С парящими островами. С лопающимися в воздухе пузырями. С течением волшебных водопадов. Яркая. Гармоничная.        У неё музыка цветная, а сама она — серая.        В подвал с той ссоры он больше не спускается. Зачем? Девушка теперь там почти не появляется.        Считает это неправильным по отношению к Ли, который до сих пор ее не простил. Сам факт того, что она не ставит их ансамбль на первое место, обидел его до такой степени, когда общение кажется тяжелее и темнее кувалды.        Корради давно знал, что так все и выйдет. Сам, в конце концов, предупреждал. Но смириться с этим ему оказывается тяжелее, чем тот думал.        Один только Менар иногда появляется на пороге, с пачкой чая и — всегда разного — печенья.        Они пьют его с двумя ложками сахара, хрустят сладкой выпечкой, разговаривают и, изредка, смеются. Ему, на самом деле, нравится Камиль. Неважно, что он, бывает, говорит невпопад и совершенно не о том. Важно, что он ведет себя с ней точно так же, как до их ссоры…        Последний рваный звук, и девушка прикрывает глаза, опустив флейту на колени.       — Ты ее обязательно закончишь, — он улыбается, смотря снизу вверх на лицо брюнетки.        Бледное, даже несмотря на игру. Она вообще редко выдыхается и покрывается красными пятнами от усталости и физической нагрузки.       — Нет, — мотает та головой, опуская флейту на деревянный пол и вытягивая вверх свободную руку.        Луна похожа на карандашный набросок, нечеткая, затуманенная, размытая вчерашним дождем.        Отчего-то хочется ее стереть и посмотреть, как бы небо выглядело без нее. Оставалось бы оно по-прежнему таким? С проблесками оранжевого?       — Эта мелодия — как моя жизнь: никогда не закончится. И все будет вечно и вечно повторяться. Стройность, устойчивость, равновесие… Строго регламентированные части, словно иду по бесконечному кругу, — тихо говорит она — то ли самой себе, то ли в пустоту. Что, на самом деле, равносильно.       — Жизнь похожа на линию.        В этом сомневаться не приходится — у всего ведь есть начало и конец?        Она замолкает, выпрямив и растопырив тонкие пальцы, отчего луну словно накрывает сетью.       — Я не хочу жить так, чтобы потом жалеть о несделанном. Хочу взять все, что только есть у этого мира. Хочу выпить каждый его оттенок. Стать им. Пережить его. Как думаешь, мне на это хватит целой жизни?        Она говорит о чем-то высоком и далеком, понятном только ей одной. Философствует даже.        Слишком прозаично и красиво, на его взгляд.       — Нет, — он с грустью улыбается, — Слишком огромен мир.        И качает головой.        Девушка поворачивается к нему, опустив на живот руки.        Полуприкрытые глаза. Челка, чуть спадающая на правый глаз, касается пола.        И голос. Твердый, за который можно было бы спрятаться. Нет в нем девичьей мягкости или раболепства. Нет слабости.        Есть ответ.        Окончательный. Сжигающий за собой все мосты и затапливающий подвалы.       — Я хочу взять от этой жизни все, что только смогу.        И он на секунду верит, что у нее получится.

***

       Хо-Боэ зашел в витражную дверь, сразу же находя взглядом Себастьяна.        Тот, в какой-то чопорной аристократичной жилетке, сидел у барной стойки, и рядом с ним стояло штук восемь стопок.        Ян был миниатюрным и казался в этом баре явно лишним, словно случайный паззл, затесавшийся в картину.       — Тебе не кажется, что это моя прерогатива — пить? — хмыкнул Хо-Боэ, усаживаясь рядом с другом; по его чуть шатающемуся телу можно было сказать, что алкоголь уже гулял в крови мужчины.        Он вернул свою прежнюю форму, поэтому большой живот и толстые щеки снова были при нем.       — Как ты меня нашел? — Себастьян появлению друга был не то чтобы не рад, скорее, расстроен, ведь побыть одному хотелось гораздо больше.       — Спросил твою секретаршу, — пожал плечами Бо, подзывая бармена и жестами говоря ему налить то же самое, что стояло на стойке.       — Андромеда… — Ян устало выдохнул и даже попытался разозлиться, но отчего-то не вышло.        Только рот открыл — и тут же его захлопнул, отворачиваясь в сторону.        Одиночества хотелось больше пустого недовольства.       — Выдался наконец свободный денек? — спросил он Яна, приятельски положив руку на плечо. — Жаль, что ты не сходил на ее могилу позавчера со мной и Музой.        Точно. Могилу Ва-Нин. Он хотел. Они оба хотели, но чертова работа…       — Скорбеть о ней… — выдохнул Ян, поворачивая голову к другу. — Иногда мне кажется, что я делаю это чаще положенного.       — Да. Тоже замечаю, — кивнул Хо-Боэ и, зачем-то, шутливо улыбнулся. — Она была моей женой. Не забывай.        Ян опустил бессильный взгляд на переливающуюся оранжевую жидкость.       — Верно… Мне до сих пор жаль, что я не смог помочь тебе.        Хо-Боэ развозило всегда быстро, о чем Ян забыл, так как в последний раз они пили уже очень давно. Тем более, что тот и до прихода сюда был слегка навеселе.        Поэтому Себастьян не ожидал такого приправленного иронией ответа:       — Не притворяйся. Тебе жаль, что ты не помог ей, — хмыкнул Бо после опустошения залпом одной рюмки. — Я прекрасно обо всем осведомлен.        Себастьян резко поднял голову, впиваясь пораженным взглядом в суровые темно-синие глаза друга.       — О чем?..       — О вас с Ва-Нин, — снова хмыкнул Бо показательно равнодушно, смотря куда-то в сторону. — В ночь на рождество. Пару раз — в наш медовый месяц. В Алубарне после рождения Музы. Боже. Ты трахал ее больше, чем я.        Себастьян, несмотря на привычный самоконтроль, даже при выпитом алкоголе чуть ли не начал хватать ртом воздух.        Трясущиеся руки забегали по барной стойке. Зрачок расширился, поглотив под собой весь пепел глаз.       — С чего ты… — выдавил Ян кое-как из себя.       — Ва-Нин сама призналась, — пожал плечами Бо, оставаясь поразительно спокойным. — Где-то одиннадцать лет назад.        Цифра ударила Яну под дых, выбивая из него всю уверенность вместе с воздухом.       — Тогда, когда мы с тобой поругались… — потрясенно произнес Ян, прикусывая губу.        Он не знал, что сказать сейчас своему лучшему другу. Что вообще можно ответить на такое обвинение?        Бо все знал… Он все это время все знал… И сильно поругались они тогда именно из-за этого…        Какой же он дурак.        Привык к умению Хо-Боэ высасывать скандалы из пальца и не придал тогда этому особого значения, опомнившись лишь когда тот скрылся в неизвестном направлении с женой и ребенком.        Словно помои вылил. Смердящие отходы, окурки, грязь и пепел.        И они на его фоне, такого честного и порядочного, такого не боящегося говорить правду в лицо, такого, на самом деле, лицемера, кажутся теперь золотом и лепестками роз.        Он просто проглотил собственный язык, потому что это было правдой.        Отвратительной, явной правдой. Его самым страшным грехом и пороком.        Его не имеющим оправдания предательством…       — Я-я…       — Заткнись, — вставил резко Бо, одновременно опуская пустой стакан на стойку. — Даже не заикайся о прощении, я не прощу ни тебя, ни ее.       — Тогда…       — Почему мы еще друзья? — хмыкнул Бо, сделав еще один долгий глоток. — Потому что Ва-Нин умерла, и я вычеркнул все события, связанные с ней, из своей жизни.        Сидеть с лучшим другом, который прекрасно знает, что ты хуже любой мрази, было для Яна подобно пытке.        Хотелось встать. Убежать куда подальше. Кричать о глупости и невозможности. Врать и юлить, лишь бы только он вернул все обратно.        В тот момент, когда роковые слова еще не прозвучали…       — Хотелось позавчера броситься к ее могильной плите и разбить ее вдребезги, а потом я вспомнил ее пение — и ненависть, как всегда, отступила.        Хо-Боэ сжал кулаки.       — Это так больно — ненавидеть и любить одновременно.        Какая теперь, к черту, дружба?! Да Ян сам себя не поймет, если будет продолжать так же беспечно улыбаться Бо.        Когда делаешь это, зная, что ты весь гнилой изнутри, и твой собеседник об этом знает, ситуация в корне меняется…        Ян этого не хотел.        Словно произошел отлив, оголив до этого прекрасный пляж, показывая, как он, на самом деле, омерзителен…       — А Муза?.. — тихий, подавленный голос.        И, внезапно, яростное шипение в противовес ему.        Резкое. Убивающее одной своей злой буквой:       — Даже не смей ей рассказывать! — сменил тон Хо-Боэ на ядовитый. — Я стерпел, когда ты подарил ей копию того браслета, но больше подобных намеков делать не смей. — Себастьян и так сидел весь в напряжении в огромном коконе из вины, а теперь стал, казалось, еще мельче, чем был в самом начале.  — Ты ей не отец.        Жалкий он. Как есть — жалкий и отвратительный.        Толстую оболочку из вины пробить могли разве что настоящие ненависть и злость.        Упоминание Музы и отцовства как раз такую и вызвало.       — Ну, конечно, — едко, будто кислотой брызнул — А талант к высшей магии у нее, конечно же, от тебя! — почти выплюнул.        Кулак Бо опустился на барную стойку, расплескав алкоголь, чудом не попав в лицо другу.       — Ты. Ей. Не. Отец, — произнес членораздельно каждое слово Хо-Боэ, вложив в них всю угрозу, которую он мог только оказать. — Поэтому завались и пей дальше.        Они уже взрослые люди. Поэтому смогут — рано или поздно — пережить подобное откровение.        Хо-Боэ проклянет себя за несдержанность. А Ян слишком устал от терзавших его мук совести, чтобы чувствовать что-то помимо них.        Одиннадцать лет медленного разложения и вскрытый только что гнойник еще долго будут нарывать.

***

       Темно-синий орнамент с белыми сияющими точками. Не ткань и не барельефы. Иллюзия. Настоящая иллюзия космоса.        Яркие маленькие звезды, всевозможные переливы синего, лазурного и даже красноватого.        И все это — лишь фон. Маленький, не значащий ничего фон, который, несмотря на всю зачарованность и красоту, лишь второстепенный персонаж в данной комнате.        Главная роль отведена планетарной модели.        Желто-оранжевое пятно в середине этого мистического зала олицетворяет солнце.        По бокам от него — яркие живые планеты.        Это такая же проекция, как и звездная пыль на стенах и по бокам.        Пьедестал. Сцена. Ажурный витиеватый выступ, на котором стоит рыжий мужчина с аккуратной бородой, красиво обрамляющей его плотно сжатые губы.        Он был таким же центром, как и солнце для каждой системы.       — Дочь Марион и Оритела жива и находится на Земле, — скупой на эмоции голос, знающий и привыкший повелевать и отдавать приказы, раздался точно в тот момент, когда в зале появился еще один человек.        Прибывший почтительно склонился.        Белый камзол, темно-синие шаровары, золотые вставки на плечах и груди — пришедший гость явно был того же положения, что и стоящий к нему спиной король: слишком дорогие одежды. Да и короны, увенчивавшие головы каждого из них, отлично говорили о статусах владельцев.       — В таком случае, у нас появится шанс добраться до хранилища Домино, — кивнул молодой парень, и светлая, золотая челка небольшими прядями опустилась на его лицо. Янтарные глаза были чуть приоткрыты, с почтением глядя на уже немолодого мужчину.       — Шанс? — развернулся король, направив свой сухой взгляд на собеседника.       — От Реда тебе все равно ничего не дождаться. Он захлебнется в собственном дерьме, но не пустит на планету никого из наших.       — Поэтому это — не шанс, а возможность, — перебил король собственного сына. — И мы просто не можем ей не воспользоваться.       — Что ты хочешь, чтобы я сделал?        Парень, хоть и был молод, уже напоминал отца, готовностью быстро начать работать и действовать.        Суровый уверенный взгляд. Готовность выполнить любой приказ, потому что именно он — тот человек, которому король может доверять так же, как себе.       — Я хочу, чтобы ты получил доступ в хранилище Домино.       — Разрешено подключить сестру?       — Зачем? — спросил король, выгнув бровь.       — У нее хорошо получается нравиться людям, — пожал плечами принц, чем вызвал на лице своего отца редкую улыбку.       — Она умеет это делать, — поправил тот, посмотрев на собеседника со снисхождением. — Смотри, как бы она не увела у тебя трон.        Принц уверенно хмыкнул.       — Двор не воспринимает ее всерьез.       — Не воспринимает, — легко согласился монарх. — Зато воспринимают мои министры. Не забывай, за ее легкомысленностью скрывается трезвый расчет, и из одного разговора с тобой она почерпнет больше, чем ты ей расскажешь.       — Что в моем задании мне очень пригодится, — улыбнулся блондин, следя, как король медленно спускается с парящего в иллюзии космоса пьедестала.        Величественный. Не допускающий промахов. Вся жизнь которого была подвержена строгому распорядку, строгому поведению. Прекрасно понимающий свое положение и свою же ответственность.        Ту ответственность, которую сыну еще предстояло почувствовать на собственной шкуре.        В конце концов, исполнителей у него полно, но им не протирать свои штаны на золотом троне.        Опыт, полученный принцем от руководства данной, несомненно, важной операцией, здорово поможет ему в дальнейшем.       — Как ты об этом узнал? — окликнул принц монарха у самого выхода.        Король неспешно повернулся. В его светло-карих глазах с желтыми вкраплениями читалось: он был бы рад не отвечать на этот вопрос.        Слишком несерьезный у этого вопроса ответ. Тот ответ, который хороший монарх просто не может допускать в своем лексиконе.       — Случайно, Орион. Совершенно случайно.        Дверь захлопнулась оставив принца наедине со своими мыслями.        Венценосный блондин прикрыл глаза.        Такая информация просто не может всплыть случайно, как сказал отец, а значит — это кому-то нужно и выгодно. Этот кто-то прекрасно знал о желании их семьи попасть в сокровищницу Домино и подкинул данную информацию отцу.        Но зачем? И, самое главное, кто? —КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ— © Copyright: ApelGolf, Декабрь–Март, 2018—2019.