Рондо на Флейте

       Она прекрасно помнит день, когда ее жизнь перестаёт принадлежать ей: мама протягивает ей и ее старшей сестре стеклянный флакончик. Он переливается красным и Диаспоро думает, что это самый красивый цвет на всем белом свете.        Мама говорит считать до десяти и пить.        Диаспоро три года.        Диаспоро считает плохо.        Она смотрит на красивые рубиновые серьги в ушах мамы и видит в них свое растерянное лицо — наверное, недостаточно радостное… она неловко улыбается.        «Раз», — считает мама, которая, в отличие от Диаспоро, улыбаться не собирается.        Диаспоро внутри себя с ней соглашается. Цифра правильная — с этого ведь и начинается счет.        «Два», — шепчет сестра в такт маминому голосу.        Два месяца — столько проходит после смерти ее брата в бою от руки какого-то эраклионца.        Не то чтобы она понимает, что такое смерть, но мама плачет каждый день, и Диаспоро плачет с ней вместе.        Маме плохо. Значит, и Диаспоро — тоже.        Три.        Она нюхает открытый флакончик и неуловимо морщится: пахнет яблоками. Терпеть их не может.        Четыре. Столько пальцев на правой руке осталось у мамы после неудачного покушения. Пять.        Диаспоро поднимает голову вверх, и видит тронный зал. С литыми колоннами. Их как раз пять.        Шесть.        Мама гладит ее по голове, пока сестра обнимает ту за ноги и скулит.        Семь.        В зал заходит бородатый мужчина с огромной пикой, на конце которой наколота голова отца.        Кровь стекает по ней, и Диаспоро с удивлением отмечает, что она того же красного цвета, что рубины — или ее нелюбимые яблоки.        Становится не до счету; мама хватает ее за руку и подносит красный флакончик к ее рту, но Диаспоро проворнее и только слетает с ее колен, сползая на пол.       — ПЕЙ! СЕЙЧАС!        Она не хочет пить яблочный сок. Она хочет плакать.        Сестра с легкостью опрокидывает в себя флакончик.        Мама смотрит на нее таким странным больным взглядом, что слезы невольно начинают течь по щекам.       — Давай, Диа. Делай как я, — мама пьет и подзывает ее к себе теплой — натянутой — улыбкой.        А Диаспоро упрямится. Смотрит, как они начинают захлебываться, как бородатый мужик подбегает к ней и разбивает флакончик у ее ног, как мама сползает по креслу…        Почему-то после этого воспоминания всегда приходит следующее: маленький принц Скай и она стоят вместе у большого зеркала в одежде друг друга. Удивительно похожие, словно близнецы.        Разница — лишь в глазах.        Невинный голубой — и жгучий оранжевый.        Они пародируют родителей Ская, слуг, учителей, знакомых детей, один другую.        Брендон катается по полу и уже не то что смеется — хрипит. Сопли и слезы смешиваются на его лице, и эта картина веселит семилетних принца и принцессу еще сильнее.        Диаспоро дружит со сквайром Брендоном и принцем Скаем, сколько себя помнит.        Диаспоро живет и воспитывается королевской семьей Эраклиона — семьей, лишившей ее родителей, которых она не помнит.        Должно быть, поэтому она не испытывает к ним ненависти, как должна.        Диаспоро десять, и ей становятся интересны мальчики.        Первый поцелуй, как ни странно, случается с повесой Брендоном, когда они крадут с кухни бутылочку премированного солярийского и распивают ее на троих.        Скай… случается позже. И очень неожиданно для нее самой.        Диаспоро помнит отношение двора. Презрительные и жалостливые взгляды.        Отношение — как к мусору или вещи.        В глазах взрослых зачастую — только одно: «Как же можно получше ее использовать?».        В школе при дворце — все еще хуже.        Подначки сверстниц. Насмешки одноклассников.        А потом — голос Ская:       — Ты сейчас разговариваешь с моей невестой, — властный, грубый, злой.        Она никогда не видела его таким — и это её поражает.        И — на этом все издевательства в школе прекращаются.        …Сам же двор со временем начинает с ней считаться: она достаточно набирается опыта в интригах и создаёт приемлемую для эраклионской аристократии маску.        Никто и слово поперек ей сказать больше не смеет, не то что — оскорбить.        Невестой Скаю она, к слову, тогда ещё не приходится: он это выдумывает, и какое-то время они разыгрывают постановку…        Кто бы думал, что притворство обернется реальной помолвкой, а Диаспоро и в самом деле влюбится в… принца Ская.        Опальная принцесса Айсиса, планеты, выступавшей на стороне трех древних ведьм в Великой войне, в итоге входит в высшую лигу аристократов Эраклиона.        В то время Диаспоро думает, что, добившись высокого положения, добьется и Ская.        Просчитывается.        Скай безнадежно и по уши влюблен.        И — увы, — не в нее.        И от его «да», сказанного сегодня перед священником, хочется только застрелиться.        …Само торжество проходит без именитых гостей из других королевств и — без прессы; как обычно и бывает на Эраклионе.        Скучно.        Серо.        И очень равнодушно со стороны Ская…        Сейчас же Диаспоро всем своим естеством чувствует, как равнодушие сменяется отвращением.        Сигарета тлеет между ее тонких пальцев, пока она, запрокинув голову к потолку, выдыхает дым.        Скай молча одевается.       — Не останешься на ночь?       — У меня еще дела, — бросает слова так резко — словно кость бездомной собаке.        Диаспоро морщится и притягивает одеяло ближе к шее, так, чтобы оно закрыло грудь.       — Сегодня твои дела должны касаться только меня. У нас вообще-то брачная ночь, Скай.       — Ты знаешь, где я видел тебя, эту ночь и этот брак.        У Ская — как обычно — слишком много эмоций там, где лучше было бы включить голову.        Она закрывает глаза и пытается глубоко дышать, чтобы успокоиться.        Диаспоро понимает его чувства, но терпеть такое отношение к себе подобно унижению… которого она уже с лихвой натерпелась.       — Убирайся к черту.       — С радостью! — брякает принц, хватает рубашку и пулей вылетает из их теперь уже общей спальни.        Она знает: он пожалеет о своих словах завтра же и приползет извиняться на коленях, — но сейчас, именно в этот момент, ей до нестерпимого больно.        Сигарета отправляется в пепельницу, и Диаспоро приходится встать, чтобы взять новую.        Красный цвет на простынях — самый отвратительный во всем измерении.