the flame

      Субботнее утро встречает Намджуна не так, как того хотелось бы. Хочется, чтобы сладкий запах свежеприготовленных панкейков, политых медом пробирался в ноздри и пробуждал аппетит, чтобы кофе своим дурманящим ароматом раззадоривал желание открыть глаза, испить его, ощутить эту приятную до дрожи в теле горечь. В реальности же надоедливый звон будильника, разрывающегося с такой громкостью, что, казалось, весь Сеул мог проснуться от этого звука, своими высокими нотами задевал каждый нерв в мозгу Намджуна и без того раскалывающуюся на четвертинки от похмелья голову. Чонгук оказался прав — на шампанское организаторы приёма явно поскупились. Или же это Намджун не поскупился в клубе на шоты текилы, не поскупился на пару-тройку бутылок коньяка и остальной алкоголь.       Кое-как дотянувшись до прибора, призывающего Кима проснуться, он нажал на кнопку отключения и, взвыв, открыл глаза, принимая яркий сентябрьский солнечный свет. Удовольствия это не принесло ни капельки. Лучи, словно стекло, разрезали сетчатку глаз, обжигали и заставляли накрыться темным одеялом, точно уменьшающим боль, которую испытывал Намджун. Он с огромными усилиями смог разорвать свои веки и увидел, что постель находилась почти в том же состоянии, не считая скомканного покрывала под своим телом, что и утром, когда горничная убрала ее и привела в порядок. Одежда тоже осталась той же, в которой он был вчера вечером.       Намджун попытался повернуться и оторвать свое тело от мягкого матраца, но все тело было будто бы налито свинцом, а голова болела настолько, что, казалось, Намджуну проводят трепанацию черепа без анестезии. Повернувшись в сторону прикроватной тумбочки, Намджун увидел целительную бутылку минеральной воды и пилюлю. Не задумываясь, положил ее на свой язык, и, щелкнув алюминиевой крышкой бутылки, открыл ее и запил.       Ким встал и поплелся в сторону ванной комнаты. Ужаснулся по пути, увидев свое отражение в огромном зеркале, выглядывавшем из приоткрытой двери в гардеробную. Во рту был привкус тухлой рыбы, а опухшее лицо выдавало то, сколько литров жидкости с повышенным процентом спирта оказалось вчера в желудке Намджуна.       Он снял свой костюм, оставив его на полу, как ненужный элемент, и зашел в душевую кабину, повернул кран и на его тело струями полилась горячая вода, оставляющая за собой пар. Вытянув правую руку, Намджун прислонился к стеклянной дверце и прикрыл глаза, позволяя жидкости намочить свои волосы и лицо. Капли стекали по его рельефному телу и забирали вместе с собой изможденность и усталость, заменяя их на чувство просветления.       Эпизоды сумасшедшей ночи стали один за другим вспыхивать в мыслях Намджуна: вот они с Чонгуком убегают с приёма, вот они сидят в клубе, и Ким смеется, улыбается проходящим мимо девушкам и парням, вот его ведут в комнату для приватного танца, вот он вкладывает в трусики очередного стриптизера купюру. Моменты сменялись один за другим, как кадры в кинопленке, пробуждая в сознании чувство стыда за свое поведение, недостойное политика.       Он вспомнил разговор с мальцом, который танцевал, пожалуй, лучший танец в жизни Намджуна, и напоследок вспомнил то лицо, которое так беспардонно и с вызовом появилось на приёме. Мин Юнги -, кажется, так зовут того парня в бархатном костюме. Как же он смотрел на него во время речи. Будто ждал чего-то, каких-то слов, которые Намджун так и не сказал. Что-то в этом пацане не так, слишком много в его взгляде мыслей блуждающих, слишком пронзительно он смотрит, скрывает что-то, боится, но в то же время смелости в этих глазах было хоть отбавляй, на лопатки любого положит. Интересно, что за тайны у него?       Из раздумий Намджуна вытаскивает звонок телефона, слышимый через открытую дверь ванной. Смыв остатки геля для душа, он поторопился ответить на звонок. Вышел из кабины, захватил полотенце, и направился в комнату, на ходу повязывая полотенце вокруг бедер. «Отец» высвечивалось на экране телефона, и Намджун провел по нему: — Доброе утро, — прозвучало на той стороне, — надеюсь, ты хорошо спал, учитывая, как ты рано покинул голубой дом. — Доброе утро, — ответил Намджун. Добрым его назвать было трудно, но кого это интересует. — Звоню сообщить, что сегодня вечером у нас будет ужин с семьей Хёны, — как гром среди неясного неба, слова Чону приземляли Намджуна на твердую поверхность родной планеты и вводили ясность в затуманенный похмельем разум. — Будем обсуждать вашу женитьбу и все условия, да и познакомиться получше вам не помешает. — Говоришь так, будто свадьба — это очередная сделка, договор между двумя государствами, — недовольно фыркает Намджун. — Хорошо, буду. Пока, — и сбрасывает, даже не узнав ни места, ни времени. Да ему и неинтересно это. Все равно отец пришлет все в SMS, а права голоса, даже относительно выбора места для знакомства со своей невестой, Намджун не имеет.       Он решает проверить почту, поэтому, все так же находясь лишь в одном полотенце, захватив спасительную бутылку минералки и усевшись на кровать, достал свой ноутбук. Слишком много рабочих писем. Ни одного от живого человека. Все они были лишь от безликих манекенов, с которыми Намджун общался каждый день, решал проблемы, поставки, был на побегушках у министра. Все эти фальшивые люди подпитывали чувство ненависти к себе и натягивали на душу Намджуна черный плащ. Говорили: посиди, подожди, придет твое время, будешь и вправду вершить справедливость, помогать людям и при этом будешь собой. Но время все идет, а сердце с каждым днем становится все больше похоже на камень, а эмоции и чувства приходится прятать за золотой маской.

***

— Хёна, что ты знаешь о Ким Намджуне? — выпаливает Юнги девушке в лицо, отчего она смущается и продолжает помешивать свой кофе. Мин позвал ее сегодня позавтракать, а именно, провести время вместе, что случается критически редко. Только в особых случаях. Обычно Юнги из своей пещеры не вытащишь, а тут сам инициативу проявил. «Похвально», — подумала девушка. — Знаю только, что он в министерстве работает, что перспективы большие и еще кое-что, — ответила Хёна. Отец запретил ей рассказывать кому-либо о свадьбе. Люди должны были узнать об этом спустя несколько месяцев, когда она закончит школу и станет достаточно взрослой, чтобы выйти замуж.       Когда отец две недели назад пришел и сказал девушке, что ее ждет свадьба в следующем году, и что жених Ким Намджун, она сразу же разрыдалась, умоляя его не делать этого с ней. На все ее просьбы он лишь ответил, что она должна это сделать, потому что семья Ким сможет помочь ее отцу удержать свое место в верхушке общества, ведь в последнее время его авторитет становится все меньше и меньше из-за прошлогоднего проигрыша в выборах. А Ким — завидный холостяк, за ним никогда не замечалось каких-либо оплошностей, он всю свою жизнь играл роль примерного мальчика. Отец любит Хёну. Настолько сильно любит, что готов ей пожертвовать ради ее же хорошей жизни. Да и Хёна не стала страдать долго, поняла, что с Хосоком ей быть не позволили бы все равно, да и это было временным увлечением для обоих. А Намджун — слишком заманчивое предложение для такой девушки, как она. Выйдя за него замуж, она смогла бы всю жизнь жить, не думая о завтрашнем дне. И, возможно, они бы даже полюбили друг друга. Только сейчас, сидя с Юнги в кафе, она вспоминала не Намджуна, и даже не губы Хосока на своих плечах, не его руки на талии, а то, как ей подал платок незнакомец и как он посмотрел на нее, сделав замечание, не прикрывая страсть и желание в голосе. Она вспоминала его длинные пальцы на белоснежной ткани и пыталась связать хотя бы пару слов о Намджуне. — Что? Что еще ты знаешь? — интересовался Мин. — Тебе-то зачем? — грубее, чем того хотелось, ответил она. — Он, вроде, по девочкам. — А это тут вообще при чем, и с чего ты взяла… — Мин, слушай, у меня важная встреча скоро, давай позже обсудим мужчин, которые тебе нравятся. — отрезала Хёна. — Прости, мне нужно идти, — возвысилась она над столиком. — До встречи.       Мин остался в гордом одиночестве, без любого намека на то, кто такой этот Ким Намджун. Юнги вспоминал, как парень произносил свою речь и как посмотрел на него тогда. Что-то в нем было знакомое, будто он уже видел этого человека, знал когда-то. Скорее всего, его лицо часто мелькало по телеканалам из-за его должности. Мин решил не накручивать себя. Сейчас самой важной проблемой были семнадцать пропущенных входящих звонков и двадцать четыре сообщения от Чимина, в которых Мин был проклят пару раз и пару раз послан на три буквы.       Юнги стало слишком стыдно за своё поведение. Всё-таки Чимин не сделал ничего плохого ему, и он заслуживает честности. Он нажал на кнопку вызова и приложил телефон к уху, рассчитывая на крики и ругань в свой адрес, но лишь услышал: — Не хочу, чтобы меня бросали по телефону. Поэтому давай встретимся, и я попытаюсь тебя понять, — Юнги был шокирован такой реакцией, ему захотелось провалиться сквозь землю, убить себя, лишить себя возможности слышать этот голос, пропитанный обидой и грязью, которую его обладатель не заслуживал.

***

      В то же время Хёна решилась позвонить Хосоку. Им тоже нужно было встретиться, и встреча должна была пройти до знакомства с Намджуном. Слишком много нерешенных вопросов, слишком много сложностей. Лучше избавиться от этого камня в душе, который тянет на дно, и прояснить всю ситуацию. — Хорошо, тогда через час в парке тебя встречу, — ответил Хосок. По тону, с которым Хёна предложила увидеться, он все понял. Не маленький и не глупый.       Поедать себя изнутри, справляться с этим в одиночестве, параллельно думая о людях, о которых, словом, ничего не знают, которых встретили меньше суток назад — таков был их удел. Страдать и заставлять страдать других. Причинять боль.

***

      Чимин, как всегда, бесподобен. Легкой и свободной походкой направлялся к столику Юнги. И только он знал, что конечности, предназначенные для того, чтобы бегать с невероятной скоростью, танцевать без остановки, не хотели и шага делать, а мозг предательски перестал направлять сигнал к мышцам, а лишь сосредоточил всю свою силу на сердцебиении, заставлял адреналин зашкаливать. Юнги удивился, как свободно себя вёл Чимин, это прибавило ему смелости. Чимин присел в кресло напротив, а Юнги глаза поднять боялся, посмотреть в те, что напротив, и увидеть в них пелену слез, которая заставила бы вмиг все решения изменить, сесть на колени и вымаливать прощения за то, что заставил нервничать и переживать.

***

      Хосок стоял возле фонтана, засунув руки в карманы и опустив голову. Думал о том, как будет себя оправдывать Хёна. Не то, чтобы эти чувства были любовью, и не то, чтобы оба они чувствовали какую-то ответственность за свои отношения, но, черт возьми, когда тебя бросают, становится обидно.       Хёна показалась из-за поворота, шла, как всегда, грациозно и надменно подняв подбородок к верху. Когда ещё Хосок в своей жизни встретит такую красивую женщину? Когда ещё он сможет лицезреть такую походку, трогать родинку на лице губами, целовать и не верить, что ему принадлежит вся эта красота. Хотя никогда она ему не принадлежала. Поигрались и хватит. И Хёна думала так же.

***

— Чимин, ты, наверняка, уже понял, почему здесь, — сбивчиво, пытаясь говорить как можно тише, будто это уменьшит боль человека напротив, произнёс Мин. — Нет, — с сарказмом ответил Пак. — Уж постарайся объяснить: какого хрена я даже не был достоин того, чтобы ты взял трубку? — Я был на приеме с семьей и понял кое-что, — пытался звучать убедительно Юнги. — Чимин, я, кажется, поторопился.       Глаза человека напротив все так же непробиваемо смотрели в одну точку. Чимин пытался зацепиться за любой объект, который видел. Перенаправить обиду на него, не слышать эти слова, не слышать, что он был «поторопился», что со своим превосходством и бесподобностью стал «кажется». — Показалось, значит, — нашёл в себе силы Чимин, повернул голову в сторону Юнги и посмотрел прямо в душу. — Показалось.       Юнги не двигался, лишь наблюдал, ждал чего угодно, но не такого безразличия. Хотя понимал: он был достоин этого. Не заслужил слез, не заслужил рыданий и просьб остаться. Знакомы были они всего несколько дней, а стыд был такой, будто прожили вместе полжизни, а сейчас Юнги предал его. Да и не имело значения, сколько этот полёт длился — падать обоим неприятно. Юнги впервые человека действительно чем-то задел, не глупыми издевками и словечками, а за душу, царапину со скрежетом оставил на сердце. Чимин лишь думал о том, почему какой-то худощавый низкорослый пацанёнок имеет право думать, что может так просто использовать его, а потом выбросить, как ненужный мусор.

***

      Хёна подошла к Хосоку и нежно, как только она умеет, улыбнулась. — Давай расстанемся, — вот так, без «привет», без всяких формальностей, решила она разорвать с ним. Без зазрения совести, потому что знала, что никому от этого хуже не станет. — Поигрались и хватит, — озвучил и свои и её мысли Хосок.       Одарил своей лучезарной улыбкой, приблизился к ней и обнял. Напоследок. Чтобы запомнить мягкость её волос и запах брендового парфюма. Вот так просто. Без слез и драмы. Оба знали с самого начала, что этим все и закончится. Но осадок остался у обоих, опустился глубоко-глубоко, а позже превратится в память о тех моментах в примерочных дорогущих бутиков, в кровати родителей в особняке Чонов, в туалете голубого дома. Вот так легко люди, которые пару минут назад были близки, становятся самыми далекими. Вмиг будто выстраивают между собой эти стены, забирают секреты и нежности, поцелуи и объятия.

***

— Прости, — выдавил Юнги. — Не прощу, — ответил Чимин. Встал и, все так же с виду излучая уверенность, а внутри с пробирающей до костного мозга злостью, направился к выходу. Как мало времени, оказывается, нужно, чтобы убить чью-то самооценку, чтобы так сильно задеть за живое.

***

      Намджун решил сегодня самостоятельно доехать до нужного места. Дал водителю выходной. И, сев за руль своего белого Mercedes-AMG GT 63 S, отправился на встречу к своей будущей жене, о которой всё, что знал — были её имя и возраст, и то в нем был неуверен. Но она показалась ему очень даже симпатичной; милое платьице и личико — все, как подобает идеальной жене будущего министра.       Остановив авто у «Need» — ресторана своего дорогого и горячо любимого друга Чонгука, Намджун вышел из него и отдал ключи персоналу, чтобы тот припарковал его. Место для объединения двух семей отцы выбрали весьма странное. Ресторан был превосходным, шикарная кухня, великолепный интерьер, ради которого Чонгук даже приглашал именитого дизайнера из Италии и неплохо потратился, даже имелась летняя терраса, выходившая на специально разбитый рядом с рестораном парк, но место это было не семейным. Дорогим, престижным, но деловым. Репутацию такую для него Чонгук самолично заработал, каждый раз напиваясь и устраивая там вечеринки, хотя мог бы сделать это в своём же «Burn», а днем проводить встречи с бизнесменами.       Место было более чем помпезным, но любовной и нежной атмосферой там не веяло. Здесь хотелось выпивать, вкусно есть и решать рабочие вопросы, но никак не влюбляться. То ли интерьер, то ли что-то другое внушало это, казалось, одному только Намджуну. Он бы свою вторую половинку повел в другое место, наполненное не мужчинами в офисных костюмах и шелестом бумаг, а ароматом роз и аппетитным запахом выпечки.       Ни отец, ни семья Хёны не заставили себя ждать. Чону зашел первым, а после него, уступив дочери, зашел ее отец. Мужчина был статный, стрижка у него была нетипичная для большинства мужчин его возраста: длинная челка, зачесанная назад и небольшая прядь, которая выбивалась из всей этой картины, спадая на лоб. Во взгляде его читалась строгость и жестокость, но он с таким теплом смотрел на дочь, с каким отец никогда не смотрел на Намджуна. В тот момент он решил, что будет смотреть на своих детей только так. — Здравствуйте. Ким Джитхэ, — представился мужчина и протянул свою руку для приветствия Намджуну. — Я знал, что вы приятный молодой человек, но чтобы настолько, даже и подумать не мог.       Намджун лишь промолчал и низко поклонился. Сегодня он выглядел очень просто, непонятно даже, почему такое внимание уделил отец Хёны его внешности. Обычные темные джинсы, ботинки горчичного цвета на шнуровке и небесная рубашка, надетая на белую футболку и заправленная в джинсы. Ничего особенного, но в то же время стильно и приятно глазу. Старшие Кимы тоже были одеты по-простому: оба были в классических черных брюках и куртках, у одного была тёмно-коричневого цвета, у другого серая. Но вот Хёна. Она явно долго выбирала наряд: твидовый костюм, состоящий из юбки и жакета, отлично выделял ее длинные стройные ноги, а маленькая подвеска обрамляла сильно выступающие ключицы.       Когда все присели и сделали заказ, в воздухе повисла неловкая тишина, которую разорвал Чону: — Давайте обсудим, на какой день назначить свадьбу.       Намджун весь разговор смотрел в свою тарелку и мечтал о том, чтобы это все скорее закончилось, и родители оставили их с Хёной наедине. Девушка не излучала радость и не была такой игривой, как на приеме. Как будущему мужу, Намджуну хотелось знать, в чем причина такого настроения.       Спустя часы пустых обсуждений и бесед о цвете и концепции всего празднования, Намджун все-таки решил послушать итог: — Значит, решили, — произнес Джитхэ. — Свадьба назначается на двадцать пятое июля, как раз Хёна к этому времени закончит выпускной класс и поступит в колледж, — девушка подняла глаза, полные разрушения последней надежды, направила взгляд в сторону Намджуна, а тот так и сидел, опустив голову, и только слушал указания взрослых. «Им виднее», — думал он. «Они опытнее». «Они лучше знают». Хёна почувствовала его и, выдохнув, встала вслед за отцом, поцеловала его и сказала, что скоро приедет домой. Они остались с Намджуном одни. — Ну, здравствуй, женушка, — горестно ухмыльнулся он, делая глоток из уже второй бутылки воды за последние полтора часа. — Назовешь так меня еще раз — я тебе язык вырву, — фраза про вырванный язык была ее фирменной, когда она действительно злилась или сильно боялась чего-то. А сейчас она находилась с этим холодным человеком, в будущем способным стать самым близким другом. Другом. Любви никогда между ними не будет. Это понятно стало сразу. Ведь любовь — она не так рождается, она возникает невзначай, а потом терзает сердце, меняет ход мыслей, вытесняет все и всех из головы. А о какой любви может идти речь, когда их свели, как в средние века, когда объединяли могущественные семьи? И даже не спросили. Да и сопротивляться особо они и не стали. Оба понимают: что выгода, что так нужно, а потом, вдруг и вправду станут жить хорошо. Все на что-то надеялись, жизни для всех лучшей желали, даже жертвуя собой. — Я уже понял, что ты не из робкого десятка, когда увидел засос вчера на твоей шее, — оба засмеялись. — Где же этот красавец сейчас?       Хена удивленно посмотрела на Намджуна, ведь не мог он знать о Хосоке, или он о метке… — Магия косметики. Тебе бы тоже не помешало, — протянула она руку к бокалу вина и сделал глоток. — Неплохо же ты вчера повеселился. — Да, неплохо, — опустил глаза на свою бутылку и принялся рассматривать рисунки на красочной этикетке, приклеенной к стеклу. — Почему вы без матери? — поинтересовался он. — Её не стало, когда мне было одиннадцать, — заметно погрустнела девушка. — Моя тоже умерла, когда мне было десять. Я даже не помню ее особо, — заведомо понимая, что лжёт, все равно сказал Намджун. Ложь во благо, как говорится. — Ну вот, — улыбнулась Хёна. — У нас гораздо больше общего, чем хотелось бы. Фамилии тоже в этом списке.       Между этими двумя повисла пауза, будто кто-то нажал на кнопку «стоп». Каждый думал о своем. «И как нам жить вместе? Нам даже поговорить не о чем», — думал каждый. — Эй, а что за парень был вчера на приеме в бархате? — возникла идея, как разрядить обстановку у Намджуна. Но потом до него дошло, что это была плохая идея. — А, это Юнги — мой хороший друг, — девушка обнажила свои белые, как у различных селебрити зубы, и заметно расслабилась. — А что? — подозрительно прищурилась она. — Расскажи мне о нем, — опуская голову, но твердо и уверенно ответил ей Ким. — Мой одноклассник. Наши семьи общаются уже очень давно, у него очень хорошая мама… — Не про семью, про него, — прервал ее Намджун. — Ну, он особо ничем не выделяется, — наклонила в сторону голову Хёна, задумываясь. — Его отец очень строгий, поэтому он редко выходит гулять. А, точно! Он подрабатывает моделью для мелких брендов. Красивый сукин сын. — Это точно, — не подумав, пробубнил Намджун, а Хёна еще больше стала расцветать. Ей нравилось, что они наконец-то хотя бы о чём-то разговаривают. — Никогда раньше его не видел просто… — Не мое дело, Ким Намджун, какие там у тебя предпочтения, — одобрительно посмотрела она на него. — Раз уж ты спросил у меня про него, позволь и мне спросить про одного человека. — Спрашивай. — Я вчера встретила мужчину на приёме, — покрасневшие щеки начали выдавать ее. — У него черные волосы и, кажется, змея на шее, — Намджун лишь заинтересованно слушал каждое ее слово. — Сокджин? — прищурился Намджун. — Скорее всего, он, — заверил он сам себя. — А что? Это он тебе засосы такие наделал? — Нет! — девушка злилась от того, что Ким постоянно тыкал ей этим пятном — теперь уже воспоминаем о Хосоке. — Просто столкнулись с ним. — Если выйдешь замуж за меня, наладить с ним хорошие отношения не получится, да и не нужно тебе это, — констатировал Намджун. — Он нехороший человек. Мы враги, короче говоря. — Мин тоже с загонами, — словно в отместку произнесла она, встав, накинула свой пиджак и, прихватив сумочку, вышла из-за стола. Намджун последовал за ней и по всем джентльменским канонам открыл перед ней дверь ресторана. Они остановились перед машиной. — Хёна, мы не заслуживаем того, чтобы с нашими судьбами сотворили то, чего хотят наши родители, но выбора у нас нет, потому давай будем просто друзьями. Будем уважать друг друга и помогать, я помогу тебе, а ты поможешь мне. — Выбор есть всегда, — ветер развеял ее волосы, отчего стали заметны слезы в глазах. — До скорого, — закрыла она за собой дверь, оставив Кима думать над ее словами.       Как же ты не права. Выбора нет. В жизни всегда так происходит. Все идет своим чередом; эпизоды сменяются один за другим, пока не появляется какой-то сопляк в бархатном костюме, и тебе не хочется узнать его лучше, понять, что кроется за тем страхом в глазах. Но выбора нет. Хотя…

***

— Господин Чон, мы нашли этого человека, бумаги у меня на столе, — прозвучал голос секретарши, разрывая рабочую атмосферу в кабинете Чонгука. — Отлично, занеси их, — нажал на кнопку связи и ответил он ей.       Через секунду в кабинет вошла молодая длинноногая девушка, американка, и положила перед Чоном небольшую папку, на которой было написано имя того красноволосого парня в тренче. — Ким Тэхён. Его зовут Тэхён… — прошептал он. — Какое красивое имя…       Секретарша смущенно покосилась на своего босса и направилась к выходу. Чонгук раскрыл папку и, не отрываясь ни на секунду, прочитал весь собранный его людьми материал. «Ну что, пофотографируемся, Тэхён».

***

      Чимин уже и со счету сбился, сколько коктейлей он выпил. Только в настоящем гей-баре, не в клубе типа «Burn», где слишком много людей, где все радуются, он мог унять своё разбитое сердце. Сколько лет он взращивал в себе это чувство, ждал, что возможно когда-то Юнги поймет его, прижмет к себе, останется на всю жизнь. И будут жить они долго и счастливо. Только в реальности все по-другому бывает. В реальности он сидит в гей-баре и оплакивает свою любовь. Заменяет ее на алкоголь и рельефные тела мужчин вокруг. — Текилу, — присел рядом с ним незнакомец и поднял палец в знак готовности сделать заказ. За барной стойкой находились только они вдвоем, поэтому Хосок повернулся сразу же в сторону Чимина и раскрыл в удивлении рот: — Ты тут чего забыл? — прыснул Чимин в руку и залился смехом. — Вот знаешь, судя по тому, что ты тоже здесь, тебе, как и мне, разбили сердце, — с ухмылкой и надменностью ответил ему Хосок. — В подобные заведения люди приходят обычно, когда им совсем хреново. Юнги? — Да, Юнги, — наклонил голову Пак и стал рассматривать узоры на барной стойке. — Этот гандон чуть не бросил меня по телефону. Представляешь, меня! — Да как он посмел! — притворно, пытаясь пошутить, взмахнул руками Чон. — Вправду, — отвернулся. — Как он посмел, — уже более спокойным тоном, в памяти удерживая розовые пухлые губы и заплаканные глаза Чимина, пробубнил Хосок и залпом выпил напиток, красовавшийся перед ним.       Они сидели. Каждый топил свою боль в жидкости, непрерывно поступающей и обволакивающей их души. Разумы их затуманивались, а смелости становилось слишком много. Хосок все пытался понять, когда Чимин стал таким сексуальным? Когда его пухлые милые щечки превратились в эти точеные скулы, когда его губы стали такими привлекательными, а от влаги на них, казались самым сладким десертом? Волосы его спадали на вспотевший от духоты в помещении лоб, а ресницы на полузакрытых веках слегка подрагивали. — Чимин, давай вместе страдать, — обратился Хосок к Паку. — Давай, — повернулся тот. — Давай, — повторил Чон.        Взял всю ответственность на себя, приблизился так, что чувствовал дыхание и запах алкоголя от таких манящих губ напротив. Безмолвно спросил разрешения, прикоснулся своими губами, нежно, трепетно, как в первый раз, а внутри в это время фейерверки разрывались один за другим. То ли под воздействием алкоголя, то ли губы у Чимина такие дурманящие, но останавливаться совсем не хотелось. Хосок лишь слегка отстранился, будто спрашивая: «Мне продолжить?». Расценил молчание, как знак согласия и впился в губы Чимина. Терзал, покусывал, а тот, как желе, под ним таял, полностью отдаваясь во власть, не заметил даже, как на его талию опустились руки. Как блуждали по телу, поднимались по спине, обхватили лицо, заставляя сильнее вжиматься в тело напротив.       Этот поцелуй был другим, не такой, как с Юнги. С Мином было мило, но холод исходивший от него, перебивал всё. Все приятные ощущения, даже страсти не вспыхивало, а тут хотелось поглотить Хосока, заключить в свою грудную клетку и никогда не выпускать, приравнять это «никогда» к одной ночи, изменить смысл слова, перекроить все свои принципы. Ведь так хотелось. Так хотелось прижаться, забыться, поделиться своими страданиями с тем, кто сейчас губы облизывал. Даже понимая, что завтра утром он встанет с постели и уйдет. Благо, не первый.       Чимин слегка отстранился и, посмотрев в глаза Хосоку, прошептал: — Поехали ко мне. — Нет, в отель, — ответил ему Чон.       Встал, кинув купюру на стойку, схватил за руку, и выбежал из бара. Остановил первое попавшееся такси и приказал везти в свою любимую гостиницу. Хосок решил подарить эту ночь человеку, который достоин самого лучшего, показать ему, что люди еще не сгнили внутри, что могут дарить тепло другим. А взамен получить стоны, которые заполнят собственную опустошенность. Получить поцелуи в шею, прикасаться к нежной коже, погибать в человеке, зная, что взаимно.