the flame

      После инцидента в клубе Чимин и Хосок больше к теме танцев на шесте не возвращались. Как воспитанный человек, не желающий ранить своего любимого, Чон опускал все разговоры о подобного рода работе. Но уволиться Чимина всё же заставил. Тот, скрепя зубами и сжимая кулаки, заявление написал, но только в тот самый день не поцеловал Хосока утром и не приготовил ему завтрак. Вечером делал домашнее задание, не обращая внимание на то, как Хосок пытался его отвлечь: приглашал в кино, прогуляться по парку. Сидел лишь, уткнувшись в конспекты, и отвечал: «Прости, мне некогда — экзамены на носу». Но спустя какое-то время остыл и стал проявлять прежние любовь и заботу, несмотря на начавшиеся упреки и запреты со стороны Хосока. Недоверие в его поведении читалось как на ладони, и Чимина это напрягало больше чем-то, что у него больше нет работы.       С приближением экзаменов и, по сути своей, взрослой жизни, Хосок предложил Паку переехать в свою квартиру, которую отец подарил ему совсем недавно. Чимина эта идея зацепила; к тому же к Хосоку чувства у него были непонятные до сих пор, но взаимные. Да и жить отдельно от родителей парню всегда хотелось, как и свободы, с прилагающимися к ней самостоятельностью и ответственностью. Он абсолютно был уверен, что уже готов к такому шагу.       Так, спустя несколько дней после предложения Хосока, Чимин уже упаковывал чемоданы, уверяя родителей в том, что они с одноклассником просто решили разделить плату за съемную квартиру, дабы приспособиться к жизни отдельно от родительской опеки и тепличных условий. Самой семье эта ситуация, конечно же, показалась сомнительной, но похлопав сына по плечу и дав наставление, чтобы он продолжал усердно учиться, с обещаниями о том, что постоянно будут навещать его, они отпустили его в свободное плавание.       Квартира Хосока была большой и приличной, но не такой богатой и помпезной, какой предполагал Чимин. В ней было всё необходимое для двух парней и даже больше, но единственное, чего не хватало в этом, уже ставшем родным помещении с серыми стенами, — уюта. И Чимин его устроил сразу же, купив новое постельное белье, плед, пару горшочков живых цветов и обустроив свой уголок для учебы. По всей квартире на следующий же день были расклеены стикеры с новыми английскими словами, и даже Хосок стал по вечерам подходить к Чимину, обнимая сзади, шепча с ужасным произношением на ушко слова: «I want you».       Тренировки по танцам продолжались. Чимин всё еще их посещал, но уже без того энтузиазма, которым горел раньше, когда работал в клубе. Ему почему-то казалось, что теперь ему незачем повышать свои возможности и навыки. Постоянные ежедневные занятия превратились в периодические три, а то и два раза в неделю. Чон регулярно звал Чимина с собой в тренажерный зал, поэтому из-за постоянной занятости мыслями о Хосоке, Чимин забыл о своей мечте стать величайшим танцором. Все желания и планы сосредотачивались на их отношениях. Несмотря на то, что тот запрещал ему заниматься любимой работой, Чимин всё равно был полностью отдан ему одному, и лишь толика оставалась для танцев и занятий в школе. Благо, оценки не снижались, и шансы поступить в достойный университет всё еще были.       Как-то раз Хосок решил, что прошло достаточно времени, и тема работы в «Burn» уже была похоронена в глубоко в сырой земле для Чимина. Он осмелился пригласить его туда, чтобы провести время уже не как персонал, а как посетитель. — Не думаю, что это хорошая идея, — ответил Чимин. — Да прекрати, — забрался под одеяло Хосок, похлопывающими движениями вбивая в своё лицо увлажняющую сыворотку.       Чимин оторвался от книги и посмотрел на него исподлобья, и, немного подумав, сказал: — Окей, только при одном условии. Мы будем не в вип-зоне, и ты позволишь мне встретиться с коллегами. — Бывшими, Пуся, — протянулся Хосок к выключателю, и свет во всей комнате погас.       Оставшийся в темноте Чимин, закрыл книгу и, положив её на полку, отвернулся от Хосока. Он закрыл глаза и попытался смириться с тем, что его парень будто не видит или притворяется, что не видит. Властная натура ли, либо строгое и требовательное воспитание отца, о чём вряд ли подумаешь, глядя на образ жизни Чона. Но с мнением Пака никто считаться не хотел, начиная с того момента, как он подпустил этого человека слишком близко к себе и своей жизни. И это порядком начинало уже надоедать. Все решения в их жизни принимал Хосок — вплоть до цвета волос Пака, которые уже отсвечивали желтоватым до дешевизны оттенком.       И даже сейчас, когда, казалось бы, они и так спят в одной постели, питаются одной пищей и разделяют вместе одну квартиру, Хосок старался сосредоточить всю власть в своих руках и показать, что Чимин всё еще в чем-то был неправ.       Книга еще была недочитана. Желание узнать, что произойдет дальше с героями грызло изнутри. Но свет был потушен, потому, зажмурив глаза и повернувшись спиной к спине Хосока, Чимин попытался провалиться в сон и больше не испытывать чувство вины ни перед собой, ни перед Хосоком. За что только — сам не понимал.

***

      Выйдя из салона, и, поправляя мешающую зрению прядь ярко-розовых волос, Чимин направлялся к автомобилю, с ожидающим рядом с ним в черном строгом пальто Хосоку. Праздничные вывески уже сверкали разными цветами на каждом здании. Город готовился к празднованию Рождества. Украшения, развешенные тут и там, гирлянды, освещающие закрытые на холодный сезон веранды ресторанов, теплый кофе в руках, пар изо рта, новый имидж, и вот — дух волшебства уже царил повсюду, превознося настроение Пака до пика. — Оу, это еще что за номер? — покинул Хосок салон машины, преграждая путь к дверце для Чимина, недовольно скаля зубы. — Изменения никогда не вредят, — одобрительно улыбнулся Чимин, целуя в край губ ошарашенного парня. — Да что ты, как на труп смотришь? Это всего лишь волосы. — Нет, это не просто волосы — это твои волосы, которые я любил такими, какими они были. А сейчас они похожи… Я даже не знаю, как это назвать. Это какая-то розовая сахарная вата, которую пересадили тебе на голову. Она сейчас растает, и ты утечёшь вместе с ней. Это ужасно, Чимин! — повышал голос Хосок. Свирепый взгляд его мертвой хваткой вгрызался в Пака, грозясь растерзать на кусочки, а парень просто стоял и смотрел своими голубыми из-за линз глазами и не понимал, почему Чон так недоволен. — Во-первых, мы находимся не дома, чтобы ты кричал на меня вот так. Вокруг нас люди. Во-вторых, это моя прическа, и я могу делать с ней всё, что пожелаю. А в-третьих, почему ты вообще указываешь мне? Почему ты не обрадовался, что я решился наконец на такой смелый шаг? Ты знал, как сильно я хотел поменять что-то в себе. Я сотню раз рассказывал тебе о том, что собираюсь сегодня в салон. Да ты, чёрт возьми, забираешь меня отсюда! И что за реакция? Крик, позор и слова о том, как я ужасно выгляжу? — Чимин чувствовал, как весь накопившийся гнев внутри него обретает новую силу, злоба закипает, обрушиваясь на Хосока ударной волной. — Сегодня ты едешь один в клуб, — отошел Чимин от Чона. — Заодно подумаешь над своим поведением.       Увидеть Чимина таким разъяренным, Хосок не то, что никогда не ожидал, он даже не верил, что юноша вообще умеет злиться. Да, он всегда был привередливым, отчасти даже делал что-то иногда, чтобы насолить, просто из-за вредности. Но такой ненависти Хосок никогда не чувствовал от него по отношению к себе. Глядя на уходящего Чимина, Чон начинал осознавать, что переборщил с возмущением и повел себя просто отвратительно. Он сорвался с места и, уже почти догоняя скрывшегося в толпе Пака, схватил его за локоть, разворачивая к себе. Тот посмотрел на него взглядом, полным обиды, но той уверенности и гнева в нём уже не было. — Прости меня, — почти шепотом говорил Хосок. — Я действительно перестарался, — парень придвинулся к розововолосому, обнимая за плечи, и зажмурился, утыкаясь носом в только что выкрашенную макушку, на которой всё еще ощущался запах химикатов. — Ты красив и великолепен в любом виде. Просто я обомлел от неожиданности. Я не думал, что ты и вправду сделаешь это, — продолжал нашептывать Хосок. — Дай мне время привыкнуть.       Люди, шедшие мимо, оглядывались на двух мужчин, стоящих прямо посреди улицы и прижимавшихся друг другу далеко не по-дружески. Некоторые даже перекидывались грубыми словечками, мол: «сидели бы дома и не высовывались». Но тем двум было не до косых взглядов. У них была своя, еще не до конца решенная проблема, сравнимая с залетевшей в дом мухой для других, но являющаяся Армагеддоном для двух влюбленных по уши людей.

***

      Атмосфера в «Burn» развратная до жути. Хосок, обнимая Чимина за талию, провел к забронированному заранее столику и, галантно усадив, опустился рядом, закидывая руку на плечо Пака. Подбежавший через минуту официант, одетый в пошлый костюм, состоящий из трусиков и ошейника, стекающего вниз начищенными доспехами средневекового воина, только в миллионы раз красивее. Резной металл и бьющиеся друг о друга на мускулистой мужской груди серебристые пластинки напоминали Чимину о том, как сам он когда-то разносил богачам коктейли, вилял перед ними своими бедрами и получал восторженные взгляды, танцуя.       Для большинства труд, подобного рода, неприемлем. Люди приходят в такие места, чтобы получить визуальное наслаждение, а иногда и физическое, если кто-то из работников захочет заработать больше денег. Чимин же никогда не позволял клиентам заходить дальше дозволенного, а охрана клуба всегда обеспечивала своим танцорам полнейшую безопасность, установив в кабинках для приватов камеры.       Задумавшись о том, что кто-то из персонала, возможно, развлекался на смене, просматривая их с Хосоком маленькое приключение, после которого Чимину пришлось с работы уйти, он засмущался и покраснел. Томление скручивалось где-то в районе бедер, хотелось повтора и адреналина, что он испытывал тогда. Мурашки от одной только мысли о том, каким властным был тогда Хосок и как он, буквально, вынудил Чимина признаться, вихрем проносились по хребту. Почему-то, во время секса Чимину нравилось чувствовать давление, нравилось подчиняться и прислуживать, но когда это распространялось на обычную жизнь, становилось противно. — Ты чего задумался? — наклоняется Чон к маленькому ушку Чимина и шепчет так, что новая волна приятных ощущения от чувства мягкого дыхания на шее распространяется по всему телу. — Вспомнил последний свой визит сюда, — вызывающе и с ноткой дьявольского совращения, повернувшись так, что губы парней находились в сантиметре друг от друга, выдохнул Чимин.       Хосок в ступор впал, но спустя какое-то время приблизился, чтобы ощутить родной поцелуй. Он прикоснулся сначала нежно, а потом с напором, заставляя открывать рот шире и проталкивая внутрь свой язык, протянул ладонь к талии Чимина, вжимая его в кожаное кресло, заставлял цвет лица сравняться с бардовым цветом спинки. Пак отвечал также жадно, покусывая, оттягивая нижнюю губу Хосока, каждый раз довольствуясь тем, как тот усмехается желанно, и вновь впивался в до жути сладкие губы, пахнущие переспелой дыней. Чимин купил новый блеск.       Этот парень сводил с ума Хосока каждый раз делая так, что ноги подкашивались от невозможной гладкости кожи и легкого намёка на неповиновение. Хосок понятия не имел, как справиться с нахлынувшими прямо в центре скопления людей возбуждением. Оно больно упиралось в брюки, а ноющее нутро требовало разрядки. Чимин своими движениями и трениями собственным стояком о бедро Чона создавал новые крышесносные бури одну за другой, а положив свою маленькую ладошку на пах Хосока, сжимал и обводил его миниатюрными пальчиками. В душе у обоих тайфун разразился. — Тут есть, куда можно отлучиться, Чон Хосок, — прошипел Чимин на ухо, касаясь влажным горячим языком мочки уха. — А то тот, что сидит за столиком рядом, сейчас кончит, — говорит и бесцеремонно проводит языком со скоростью медленнее, чем ноль миллиметров в секунду от линии роста волос до мешающего продолжить ворота рубашки, прокладывая мокрую линию. — Он нас глазами пожирает, наслаждается тем, что мы делаем. Посмотри на него. Бесстыдник, — озаряет демонской улыбкой. — Я бы его наказал, но сейчас у меня совсем другие мысли, — резко поднимается Хосок, призывая к себе менеджера в черном костюме и, сказав что-то ему с глазу на глаз, возвращается, к закинувшему ногу на ногу Чимину, игриво смотрящему в сторону того парня и откровенно флиртующего с ним. Сегодня Пак решил отыграться за все свои обиды; сегодня Чон Хосок получит наказание, после чего и вознаграждение за то, что смог выдержать урок, после которого, надеется Чимин, он больше никогда не будет им манипулировать.       Хосок бросил гневный взгляд на подмигивающего мужчину за соседним столиком, показывая жестом, что свернет шею. Наслаждается, как тот конфузно отворачивается, сделав вид, что и вовсе в сторону Чимина не смотрел. Отпив еще немного своего коктейля, Пак встал с насиженного места и, подойдя ближе к Чону, вовлек в поцелуй, после чего последовал за ведущим его в сторону мужчиной. Напоследок Чимин обернулся и показал средний палец тому человеку, обольстительно улыбнувшись, крепче вцепился в руку Чона, ища защиты от готового вгрызться в глотку неудовлетворенного мужчины. — И что это было? — вжимает он Пака в стену комнаты с приглушенным светом. Помещение достаточно большое, и видно, для особых гостей. Необычайно громоздкая кровать, напоминающая те, что стоять в дорогих борделях, либо же в императорских спальнях, с бархатными спинкой и балдахином цвета аметиста, стояла практически в центре, привлекая внимание вошедших прямиком на себя. Рядом с большим окном, завешенным шторами того же цвета, что и кровать, не пропускающими и малейшего лучика света в погруженную в похоть и адскую темноту комнату, расположился стол, подле него коричневый кожаный диван, а прямо перед столик, с налитым графином золотистой жидкости, обжигающей даже при взгляде на неё. — А что такого? — остервенело тянется Пак к пуговицам рубашки Чона. Тот впивается в сладкие губы напротив и, забыв о том, что говорил, на секунду будто перемещается в другое измерение. Настолько Чимин влияет на него. Настолько от одного его касания будто ожоги остаются, незаживающие потом веками, даже со всеми стараниями и усилиями лекарей. — То есть для тебя это нормально? Ты флиртовал с тем уродцем на моих глазах, — вспоминает Хосок пошлый взгляд Пака и, сорвав с него вязаный свитер, толкает в сторону мягкой постели. Повалив, вжимает всем своим телом, задерживая потянувшиеся было снять окончательно кофту руки над головой. Пак кивает, обрушивая на Хосока кувшин гнева, и улыбается, будто специально делает это. — А я вот так не думаю, — резко переворачивает Хосок Чимина и, приказав лежать смирно, тянется к своему ремню, резко вытаскивая его. Пак ослушивается и ерзает на фиолетовых простынях, пытается перевернуться, но, придавливаемый весом мужчины на себе, усмиряется. — Сказал же, не двигайся, — тянется Хосок к ладоням возмущающегося юноши, уже догадавшегося об участи, которая его ждёт. — Хосок, не надо, прошу, — умоляет Чимин, но тот его не слушает и всё равно обматывает твердую кожу вокруг бледных запястий. Парень издает жалобный писк, когда чувствует, как с него стягивают плотные джинсы в одно лишь движение. — Что ты собираешься сделать? Хосок? Не молчи. — Ничего такого, что тебе не понравится, — опускается Чон к плечам Чимина и, поцеловав родинку на шее, принимается спускаться вниз, нежно обводя языком каждый участок пламенной кожи.       Чимину до сводящих конечностей приятно, хоть он уже не в первый раз эти манипуляции на себе испытывает. Хосок, как обряд посвящения, каждый раз начинает эту сладкую пытку, будто для него это жизненно необходимо. Закончив с поцелуями, он опускает ладонь на голую ягодицу извивающегося под ним парня, откровенно теревшегося членом о простыни. Он сам поднимается кверху, выгибаясь, и подставляет попку под руку Хосока. Чон, подстроившись сбоку, и, положив ладонь на другую половинку, развел пальцы, поглаживая сжимающееся колечко. Чимин еще сильнее изогнулся, удобнее поджимаясь под мучающий палец, но вместо проникновения, которого так ждал, получает горячий шлепок и вскрикивает больше от неожиданности, нежели от боли.       Вслед за первым, сразу же приходится и второй. Чимин чувствует, как Хосок мучительно водит по тому самому, сокровенному, месту. За вторым, сразу же идет третий удар, приносящий уже больший дискомфорт, чем два предыдущих. Вместе с третьим ударом, Хосок тянется к вскрикивающему от боли рту Чимина и засовывает внутрь указательный палец. Тот без слов понимает, что нужно делать. Он обсасывает его, по-блядски закрыв глаза и высовывая язык, позволяя слюне повиснуть между губой и пальцем.       Хосок ударяет последний раз. Но так сильно, что Чимину взвыть приходится. Ягодицу жжёт, будто по ней проехались раскаленным металлом, но боль заглушает сразу же оказавшийся внутри палец. Хосок уже наизусть знает каждый участок тела Чимина. Знает, куда надавить, чтобы уже не крики боли, а стоны удовольствия вызывать. И он это делает, проталкивает внутрь второй палец, и двигает, поглаживая другой рукой место, куда ударял недавно, чтобы вновь хлопок разорвал воздух резким звуком. Чимин выкрикивает имя Чона, тянется выше, а тот уже три пальца задействовал. Из глаз чуть было искры от вожделения не летят, но Хосоку нравится прелюдия. Он любит, чтобы в Чимине свободно было, чтобы двигаться можно было без ущерба и себе, и ему.       Парень, заключенный между мягким одеялом и властными руками Чона, трется о ткань, хочет уже разрядку получить, но Хосок все тянет, вдавливает лицом и чуть ли не душит. Чимину кислорода не хватает, но чувства разливаются по всему телу так, что все обиды вмиг испаряются, все претензии и желание отомстить отходят на задний план. Сейчас есть только он, Хосок, их разгорячённые тела и желание кончить от пальцев, которые внутри невыносимо приятно делают.       Хосок отстраняется и возвращает закусывающего пухлую губу Чимина в положение на спине, заставляет ноги шире раздвинуть, чтобы самому видеть, как сильно его желают. Как сильно Хосок хочет внутри оказаться, чтобы раствориться наконец. Такого удовольствия еще ни один человек в мире от того, что видит чужие замутненные глаза, не испытывал. А если и испытывал, Хосок его найдет и лично четвертует, на кусочки порежет со словами, что только они с Чимином могут такое чувствовать, что только они достойны умирать друг с другом.       Хочется невозможно протянуться к члену Хосока, провести по нему ладонью, обвести каждую венку, но руки связаны. И воля тлеющей надеждой где-то вдалеке потухает, когда, приставив головку к растянутому входу, Хосок медленно, не давая себе озвереть, принося дичайшее удовольствие Чимину, входит, растягивая созданные для него одного горячие стенки. Переждав несколько секунд и дав Паку время, чтобы он смог привыкнуть, Хосок начинает двигаться. Поначалу принося небольшой дискомфорт, а потом ускоряясь и сдавливая в своих ладонях бёдра Пака. Выбивает из него то, что стонами вряд ли назовешь. Это крики, вопль загнанного в угол зверька, которого ждёт смерть. Но для Чимина сейчас смерть удовольствием кажется неземным, и если умирать, то только под Хосоком, только с Хосоком, только с членом Хосока внутри.       Парень ускоряется и, найдя верный угол, надавливает на точку, после которой возврата уже нет. Чимин, если раньше сдерживался, то сейчас вовсе забыл о слове стыд. Всем своим бархатным голом кричал, связки разрывая. Хосока внутри так много. Так полно. Так приятно. Что после нескольких его толчков, терпеть было практически невозможно. Он мастерски обращался с телом Чимина, напоминавшим сейчас непонятного состава массу. Руки сами потянулись и, сцепленными, обвили шею Хосока, а тот, уткнувшись в шею, оставляя на ней краснеющие засосы, двигался в том же темпе. Чимин кричал, что хочет еще, хочет больше. И Хосок давал, утопая сам, и тянул на дно за собой.       Несколько грубых, до боли медленных толчков и Чимин кончил, пачкая свой живот и Хосока, космос видя перед глазами. Следом и Хосок излился внутрь, прошептав жалкое: «прости» за то, что позволил себе это. Чимин только обессиленно улыбнулся и, раскинув, уже развязанные руки в стороны, слегка продолжал подергиваться от удовольствия. Чон, улегшийся рядом, внимательно рассматривал, как влажные волосы от пота спадают на лоб Пака, а грудь вздымается время от времени, и боролся с желанием прикоснуться к розовым прядям.       Именно сейчас розовая сахарная вата стала его любимым десертом. Именно сейчас он полюбил Чимина еще сильнее. Именно сейчас понял, что был слишком строг. Именно сейчас ему захотелось защищать и оберегать обездвиженное тельце, ссохшееся от количества эмоций, подаренных Чону. Закрыв глаза, он смотрел в собственную галактику, делясь с Хосоком тем, сколько новых звезд там сейчас зажглось. И нежности не было предела, пока не пришла пора возвращаться на танцпол, хоть и сил на него уже совсем не оставалось.       Встав с постели, Хосок смахнул следы своего удовольствия добродушно оставленной на прикроватной тумбе салфеткой, будто знающим, что здесь собираются сделать, персоналом, подобрал с пола свои вещи и вещи Чимина, бросая их на него, все так же лежащего и глупо улыбающегося, радующегося, что теперь свободен. Возмущению с недовольством места в душе не оставалось. Всё было занято любовью. — Пойдем, потанцуем, — чмокнул тот в мокрый лоб Чимина. — Хосок, какие танцы? — взвыл Чимин. — Я хочу спать. Я устал, — кое-как перекатился он на бок, скидывая вещи на пол. — Ты еще хотел встретиться с бывшими коллегами, — напоминает Чон.       Истинная цель визита в «Burn» для Чимина — увидеться с друзьями и забыться от надоевшей до жути рутины. Со вторым ему справиться удалось. Быть вытраханными Хосоком прямо тут было тоже не так уж и плохо. Хотя, это было божественно, и всеми цензурными и нецензурными словами чувства свои к нему описать сейчас было невозможно. Но первый пункт всё еще оставался невыполненным, поэтому, собрав свои конечности, парень поднялся и оделся. Последовав за Хосоком, он присел на мягкий диванчик за столиком уже вип-зоны. Чон умеет убеждать.       Музыка давила на уставший мозг, но выпив немного коктейля, гул в голове притупился, и отзывающийся эхом голос Хосока вперемешку с громким голосом певицы, создавали невероятный симбиоз от которого хотелось прямо тут, забравшись на маленький низкий столик танцевать, как раньше, но раздеваясь для одного Хосока.       Поманив того пальцем, Чимин вывел его на танцпол, обнимая за шею и прижимаясь всем телом, чтобы не упасть. Помутненное сознание почти не посылало сигналы конечностям, поэтому танец выходил не особо красивый, но чувственный. — Если ты продолжишь так о меня тереться, я выебу тебя второй раз, и в этот раз уже прямо тут, — прокричал, пытаясь перебить музыку, Хосок.       Чимин его не слушал и продолжал танцевать, двигать бедрами, поворачиваясь спиной и обхватывая изящными руками шею Чона, чтобы притянуть и поцеловать. Опьянение постепенно уходило, а танцовщицы продолжали вращаться вокруг металлических шестов, будто совершенно не устали всю ночь повторять это. — Я отойду, — прижался Чимин губами к мочке уха Хосока и, выдохнув, направился в сторону родного алого коридора.       Охранники повсюду расступались, потому что знали, кто он. Слегка замыленный от алкоголя взгляд ловил сияние пайеток на шторах, закрывающих входы в те комнаты, где танцоры могли заработать больше обычного, где царили похоть и разврат. Пройдя через напоминающие о прошлом места, Чимин оказался у хлюпкой деревянной двери в гримерку и, сделав уверенный вдох, вошел внутрь.       Все в комнате вмиг затихли и обратили внимание на вошедшего Пака, который прислонился ко входу и улыбался на дружественные взгляды своих бывших коллег. — Па-а-ак, — закричал один из парней, до жути похожий на Чимина, только волосы были темного цвета, свойственного азиатам. Он бросился ему на шею, приговаривая, как скучал, расспрашивал, почему парень их бросил без предупреждения. — Гад, ты даже не попрощался, — подошла девушка и тоже заключила Чимина в объятия.       Люди, находившиеся в небольшой, но просторной комнате с несколькими полками для макияжа и больничным жёлтым светом, создающим холодную, но рабочую атмосферу клуба, по очереди подходили к Чимину, и каждый порывался спросить, что же произошло. Чимин большую часть времени просто молчал и только раз от разу говорил, что тоже скучал. Парни и девушки выходили из комнаты и возвращались, пока Пак сидел на стуле и интересовался, что нового происходило в клубе за время его отсутствия. — Да появилось несколько новых танцоров, некоторые ушли, — рассказывал темноволосый парень. Пухлые губы его сияли от наложенного на них глянцевитого блеска, а щеки моложаво были нарумянены. — Субин вообще нас всех удивил. Сходил один раз на приват к какому-то мужику. Так тот в него влюбился по уши. И, можно сказать, выкупил у Чона, — Чимин улыбнулся, проводя параллель со своей собственной жизнью. — А сам Чон всё время ошивается с каким-то красноволосым парнем. Тот с него не слезает. Вылизывает всего, того гляди трахнет на виду у всех. А Чон ему и позволяет, сам тащит потом в те самые комнаты, в которых никто из нас еще не был, — юноша так увлекательно всё выкладывает Чимину, что у того внутри грусть разливается, хочется сейчас тут не как гость сидеть, а участвовать во всей это жизни и суматохе. Постоянно забегающие и выбегающие молодые люди, крики и никакого стеснения. Они переодеваются в новое бельё, натягивают на себя чулки и опрыскивают блестящими спреями, натирают руки и груди маслами, от которых ванильный запах исходит и смешивается с сырым запахом помещения. Пак невозможно, до болючих иголок и пелены слез перед глазами, скучает по той своей жизни: когда приходилось бегать по ночам из дома, чтобы поработать, когда были собственные, заработанные деньги, а не выпрошенные у Хосока, когда каждый день был насыщенным, наполненным эмоциями и людьми, за которыми в удовольствие наблюдать было.       Парня, который окунал Чимина в ушат с воспоминаниями, перебивает вбежавшая в комнату женщина с планшетом, зажатым в руке. Она стреляет разъяренным своим взглядом по стенам, от неё буквально пышет гневом и злостью. — Так, ты, ты и ты, быстро на выход. Сцена пустует. Люди начинают расходиться! Какого хрена вы тут расселись? Вы хотите вылететь с работы, сладкие мои? Я вам это обеспечу! Только я с вами вместе вылетать не собираюсь! — кричит она, стиснув зубы, старается не сорваться окончательно на непослушных подчиненных. Все те, кто сидел вокруг Чимина, вмиг рассасываются, убегают по клиентам выполнять свою работы. Девушка поворачивает голову в сторону Чимина, уже окруженного пустыми стульями, и, успокоившись, довольно протягивает. — Чимин-а, как же мне не хватало твоего невинного взгляда, — она усаживается напротив парня и гипнотизирующе начинает расспрашивать о нынешней жизни, в которую его забрал Хосок. — Вернуться не желаешь? — задает она наиболее интересующий её вопрос побледневшему от неуверенности Чимину. Он молчит, старается сконцентрироваться, осознать серьезно ли она делает это предложение. Продумать план действий, которому будет следовать, если согласится. — Без тебя тут стало так тухло, — наклоняется дама ближе. — Все они, направляет она руку в сторону двери. — Они и одного твоего взмаха ручки не стоят, — протягивается к его пальцам, сложенным на коленях, и, нежно обхватив ладонь, покручивая камень на колечке, продолжает уговаривать. — Так, как танцевал ты, никто и никогда танцевать не будет. Если захочешь, мы даже поднимем плату, будешь работать не пятьдесят на пятьдесят, а семьдесят на тридцать. А если проблема в Чоне, то загримируем тебя так, что мама никогда не узнает.       Вглядываясь прямо в душу юноши, пробуждая с новой силой желание танцевать, заставляя вспомнить свои мечты, женщина била наотмашь каждым словом. Она будто знала, на какую точку надавить, чтобы Пак согласился. И он сдался. — Да, я согласен… — неуверенно промямлил он, пытаясь сообразить, что будет дальше с его жизнью. — Умница, — поднялась женщина и, откинув свои русые волосы назад, поцеловала Чимина в макушку. — Тогда жду тебя завтра в полночь, испытательный срок никто не отменял, сладкий Минни, — она направилась ко входу, хваля себя и своё искусство убеждения. — Мы найдем для тебя новый костюм, тот ангел будет слишком подозрительно выделяться, да и, судя по всему, он больше тебе не подходит. Щеки ты наел знатные, — парень потянулся к своему лицу и коснулся его, нащупывая мягкую опухлость. — Но знаешь, так даже сексуальнее будет.

***

— Сегодня, — отрезал Джин, буквально слыша, как внутри всё сводит от боли. — Ну наконец-то. А я-то думала, вы уже и забыли о нашей договоренности. Сколько недель прошло? Около двух, кажется, с момента нашей встречи, — радовался женский голос по ту сторону. — Не нужно пустых разговоров, сегодня это должно быть в прессе. — Будет сделано, не волнуйтесь. Я уже говорила, что в этом у меня свои интересы. — А какие, Вы так и не сказали, — со стороны лестницы послышались шаги, и, поторопившись закончить разговор Джин даже не дослушал ответ.       Хёна подошла к нему сзади, обняв, прижалась щекой к голой спине Кима. — Ты рано проснулась, — положив телефон на столешницу, повернулся Джин к ней. — Выпускной же, нужно привести себя в порядок, — улыбнулась она и, чмокнув в нос, направилась к холодильнику.       Девушка достала оттуда несколько яиц и, вспомнив, где лежат чашки, через секунду вытащила из белого шкафа сверху нужную ей ёмкость. Джин наблюдал за этой картиной каждый раз, как в первый. Хёна оставалась у него всё чаще и просыпалась в его постели уже со странной для самого Кима периодичностью. Несмотря на все свои проблемы, на все свои раздумья и терзающие мысли о правильности происходящего, Джин заезжал за ней после школы, отвозил к себе в квартиру, наплевав на запреты отца, и не отпускал, грозясь запереть у себя в комнате, чтобы она не порывалась убежать, чтобы сидела смирно, как птичка в золотой клетке.       Девушка старалась готовиться к экзаменам в квартире Сокджина, когда он занимался работой, но тот постоянно отвлекался сам и отвлекал её: снимал по очереди каждый элемент домашней одежды, а потом раскладывал на столе, разбрасывая бумаги и заставляя все знания улетучиваться из её головы. Он занимал всё её время, овладел уже каждым участком тела, но ему казалось мало. Ему хотелось больше власти. Которую он мог получить только, наконец-то, сделав то, что планировал.       Школа уже позади, а день рождения девушки приближался со скоростью света, и если не сейчас, то когда будет время ударить по Намджуну. Момент настал, и поэтому, взяв все свои силы в кулак, вернув былое самообладание и хладнокровность, Джин решился.       Наблюдая за ловко управляющимися с томатами пальчиками, наблюдая за голыми ступнями и длинными гладкими ногами, он сомневался в правильности своих решений. Вместе с тем, что сам он получил Хёну в полное распоряжение, он отдал ей и себя. Не целиком, но какая-то часть уже принадлежала ей. Девушка могла лишь улыбнуться, и Джин уже готов был выполнить любую её просьбу. Она могла попросить о чем-то, и он расстилался под её ногами, готовый на то, чтобы она прошлась по нему, использовала его плоть как мост, лишь бы только не запачкала свои изящные ножки. — Ты придешь? — поставила она перед ним блюдо и чашку с чаем. — Куда? — недоуменно поднял он на неё голову. — На выпускной, — остановилась она рядом и уселась на соседний стул, приступая к яичнице.       Джину очень хотелось посмотреть на девушку в мантии. Увидеть, как она получит свой диплом, подарить ей букет цветов, угостить праздничным дорогим обедом и подарить подарок. Но только он уверен в том, что после того, как она узнает, что он сделал, она его видеть не захочет. Всё, что у неё будет связано с ним — это безжалостное убийство чужой жизни. Ей самой его уничтожить захочется. Она будет его ненавидеть всем сердцем. — У меня сегодня очень важная встреча… — Можешь не продолжать, — перебила его девушка. — Прости меня. Я правда не смогу пропустить её, — видит он то, как опустила Хёна голову и грустно ковыряется в своей тарелке. — Я могу тебя отвезти, и к тому же, у меня есть для тебя подарок, — улыбается он ей.       Девушка заканчивает с трапезой и, сложив посуду в раковину, молча поднявшись, уходит в комнату, чтобы собраться на важнейшее на данный момент в её жизни мероприятие. Ей даже не обидно, что Джина там не будет. Она отправляет сообщение отцу со временем, к которому тому нужно быть на месте, и принимается наносить на своё лицо макияж.

***

      Юнги, Хёна, Хосок и Чимин, держа в руках свои заветные корочки об окончании школы, фотографируются друг с другом, потом и со своими родителями, со своими, уже бывшими, одноклассниками, учителями. Кто-то даже пускает слезу, провожая своих любимых детей во взрослую жизнь. Мама Юнги не может насмотреться на то, каких красивым вырос её сын, а Ши Хёк чувствует гордость за ребенка, непутевого, но любимого ребенка, для которого он и живёт. Рядом с ним, приглашенный гость — Ким Намджун, аплодирует, когда Юнги приглашают на сцену, и расцветает, видя, как тот счастлив. Бирюзовая атласная мантия развивается, когда парень делает шаг к своей взрослой жизни и поворачивается, стреляя в Кима влюбленным нежным взглядом. Намджун неимоверно горд за своего любимого. Он насмотреться не может на него такого взрослого, освещающего весь мир своей улыбкой.       Родители Чимина, встретив того, стоящего рядом с Хосоком и открыто смеющегося, обняли сына, пожали руку Чону и спросили о том, как им вместе живется. Те заверили беспокоящуюся семью, что у них всё в порядке, и в квартире не разгром, а вполне даже уютно и чисто. Пак радовался тому, что происходило в его жизни, но внутри кошки скреблись о дверь, царапали свежую краску, наложенную Хосоком совсем недавно, о том, что он согласился вновь работать в клубе. Стыдно было перед всеми, включая Хосока и родителей, перед которыми раньше почему-то вины за свои дела не чувствовалось. — Ты о чем-то думаешь? — задает вопрос сразу же, как только родители ушли поздравлять учителей, взволнованный Хосок. — Что? А, нет. Просто думаю, что теперь мы официально взрослые люди. И теперь отвечаем за все свои поступки только мы одни. Ты осознаешь это? — вдается в размышления Чимин. — Не переживай, — перехватывает его за талию Хосок. — Я тебе уверяю, всё будет в полном порядке. Главное, что теперь мы сможет отдохнуть от экзаменов. Может, даже, слетаем куда-нибудь. Как ты смотришь на то, чтобы отправится завтра же на Гавайи? Или, может, Тенерифе? — смеется он. — Ах нет, на Сейшелы. В прошлый раз там было очень даже ничего. — Хосок, остановись, — начинает хохотать Пак, а глаза его как всегда сужаются. — Я ничего не вижу, когда смеюсь, — Чон подхватывает его заливистый смех, и улыбки их, заразительные для каждого, находят отражение на лицах вокруг. — Чем сегодня вечером займемся? — прекращает первым Хосок и уже становится полный серьезности и ожидания о предстоящей тусовке. — Ааа… — мешкается Чимин. — …я не уверен, что смогу сегодня составить тебе компанию, — видит он, как разочаровывается парень напротив. — Но я уверен, что Хёна будет за, да Юнги тоже наверняка сможет вырваться, если захочет. Проведи это время со своими друзьями, вы давно уже не были вместе. — Что за бред? Я хочу провести этот вечер с тобой, — убирает руку с него и сводит брови непонимающе Хосок. — И почему ты не сможешь? — Мне нужно будет зайти к родителям, — быстро придумывает оправдание себе Чимин. — Да, точно. Нужно забрать у них бумаги для поступления. Хореография — это не шутки, — неубедительно смеется он, а мысленно бьет себя по голове со словами: «Браво, Пак чимин. Ничего более тупого ты придумать не смог?» — Почему именно сегодня? — чувствует Чон подвох. — Ты сможешь сделать это в любой другой день. — Я что, не могу сходить к своим родителям в гости? — лучшая защита — это нападение, выбирает Чимин. — Да можешь, конечно. Странно это всё, — выдыхает Хосок, но смиряется и, вымученно улыбаясь, отправляется к друзьям, с которыми Чимин хочет, чтобы он провел время.       Пак себя ненавидит за то, что делает. За своё вранье, за обман и ложь, которых Хосок не заслужил. Но выбор уже сделан, и отступать некуда. Либо идти до конца, либо бежать от своей сущности. — Поздравляю тебя, — целует Джитхэ в лоб свою любимую Хёну. — Спасибо, папа, — обнимает она его в ответ и принимает букет лилий, внюхивается в их запах и прикрывает в блаженстве глаза, вспоминая, как Джин дарил всем цветы на встрече в школе. — Школа — это важная ступень твоей жизни. И ты прошла её достойна. Я горжусь тобой, — выговаривается мужчина. — Дочь, ты же знаешь, как сильно я тебя люблю. И все мои запреты направлены лишь на то, чтобы защитить тебя. Я против твоего общения с Джином не потому, что он мне не нравится. Я знаю этого человека лучше тебя. И знаю, какую боль он может причинить тебе, — его голос периодически срывается, но он торопится сказать ей все свои мысли, в страхе быть перебитым, не успеть изложить всё ей доступно и понятно, донести до неё свои переживания и опасения. А после она уже сама примет решение. — Я жду тебя сегодня дома. Мы поужинаем, проведём вместе время. Я так давно тебя не видел. И так скучаю по тебе, — обнимает он её крепко. — Я тоже скучала, — вжимается девушка в тепло родного тела и чувствует, как глаза влажными становятся, но удерживается. Роднее отца на свете людей у неё нет, и все проблемы, все преграды, которые между ними возникли, рушатся вместе с отцовским: «Люблю тебя, дочка». Ей так не хватало родительских объятий, родительского понимания, которое с момента знакомства с «женихом» будто испарилось. Сейчас, получая всё это сполна, она осознавала, какой была глупой дурой, что практически променяла родного отца на мужчину, в которого влюбилась по уши.       Где-то в стороне рядом со стендом с рекламой школы стоял Намджун и наблюдал за всей этой картиной. Глядя на то, какими теплыми могут быть отношения в семье, и в душе радуясь за то, что наконец Хёна не будет чувствовать себя так одиноко в этом мире, он сам невольно задумывался о том, как же приятно дарить своему ребенку такие эмоции. Но у него был Юнги, с которым он ощущал всё это вдвойне.       И любовь, и радость, и счастье — всё это было в его жизни. И появилось только с приходом в неё маленького, щупленького паренька с черными, как уголь волосами и полными горести глазами, который, несмотря на всю боль, что пережил, и на деспотичного отца, всё равно умудрялся бросать жизни вызов. Он сейчас стоял и успокаивал свою маму, которая уже не на шутку расплакалась, а Намджун вспоминал, каким заботливым сам себя рядом с ним чувствовал.       В кармане завибрировал телефон и, потянувшись к нему, Ким увидел сомнительного содержания сообщение от своего секретаря. Он открыл текс и перешел по указанной ссылке, которая красовалась синими буквами и заинтересовывала отсутствием любой информации, прикрепленной к ней, и других сообщений, которые обычно следовали, когда секретарю требовалось о чем-то проинформировать босса.       Через пару секунд загрузки, Намджун увидел сайт телеканала KBS, который продвигал его, как будущего министра. Челюсть невольно подвисла, а мозг отказывался воспринимать то, что передавало ему зрение. Кричащий заголовок: «Открыта тайна двух семей», а внизу, для уточнения, добавление журналистов:«Кандидат в министры иностранных дел, Ким Намжун, был замечен с сыном председателя правительства Мин Юнги», совершенно на правду похожими не были. Это всё напоминало какой-то страшный сон, о котором Намджун раньше думал, но в реальность воплощать, представлять, что это может произойти, наотрез отказывался. Он поднял взгляд на людей вокруг и увидел Юнги, протянувшего руку в карман своих брюк.       Как подорванный, Намджун кинулся к парню. В его голове он должен был перехватить запястье Мина, остановить того, не дать прочитать, то что ему прислали. Но было слишком поздно. Юнги открыл ту же самую ссылку и увидел проклятый заголовок, а под ним и свои собственные фотографии, где он обнимает Намджуна в машине, где целует его, где улыбается, отстраняясь от родных губ. Земля из-под ног уходит. Сердце направляется в ту же пропасть, в открывшуюся воронку под ногами Юнги. Она затягивала его. Он только видел, как Намджун, такой же испуганный, такой же шокированный, бежит, а отец с матерью, так же, как и он сам секунды назад, в свои телефоны уткнулись и стоят, недоуменно таращась на то, как Ким целенаправленно делал шаг за шагом к Мину.       У Юнги даже слез не было. Он просто ждал, когда Намджун его настигнет. Когда добьет окончательно, либо же спасёт. Он приближался к нему, за секунду став разгневанным. На лице его эмоции менялись со скоростью света. Мин пытался их ловить, но не понимал, за что ему это всё. За что всегда судьба с ним так обращается. Только он встречает своего человека, только привычка к другому вырабатывается, как сразу топором руки, желающие протянуться к счастью, обрубали безжалостно, разрушали и без того неустойчивый плот под ним. Сердце из груди вырывали с оттяжкой. Юнги чувствовал, как сосуды лопались, окрашивая его грудь налитыми синяками. Такая участь у страдальцев. Но если тогда, когда Джэхёна забрали, то биться в истерике и плакать хотелось, то сейчас сил не было. Рухнуть бы тут, в ту самую воронку, и чтобы отец перестал своим убийственным взглядом донимать, Намджун не бежал на него на кусочки растерзать, а слезы у матери на щеках и то, как она их скрыть пытаетсяне видеть.       Намджуну больно. Он впервые не знает, что ему делать, как быть. Ему и защитить, и убить Юнги хочется. Он себе глаза хочет выколоть, только не лицезреть отчаяние, с которым Юнги опустил голову и ждал, кто и что дальше предпринимать будет. Ненавидеть себя бессмысленно, Намджун решает эту ненависть на Юнги перенаправить. Зачем было вставать на его пути? Зачем было так врываться в чужую жизнь? Зачем было разрушать всё своим присутствием? Сначала дарить лучшие ощущения, а потом переламывать надвое. Он знает, что произошедшая утечка — не вина Юнги, а его. Но тем, что Юнги появился, он уже виноват. Не было бы его, не было бы проблем. Намджуну больно и страшно за своё будущее. Юнги больно из-за любви, из-за чувств и отношений, так и неудавшихся.       Ши Хёк видит, какой злобный Намджун идёт к Юнги. Видит, что он его разорвет сейчас на части. Приходится отбросить все свои предубеждения. Сейчас его ребенок в защите и поддержке нуждается. Мужчина выходит и останавливается прямо перед Кимом. Не давая ему подойти к Юнги. Малыш сзади стоит, еще больше уменьшаясь, видя, как рвется через руки отца к нему Намджун, кричит что-то невнятно, перемешивает «прости» с «ненавижу». — Намджун, успокойся, здесь люди. — приказывает сквозь зубы Ши Хёк, а обеспокоенный Джитхэ подбегает и утаскивает его на выход. Парень сопротивляется, кричит. — Мне нужно поговорить с Юнги! Пропустите меня!       Отец хватает Юнги за плечи и уводит в другую сторону. Тот ногами еле перебирает, каждый шаг — как испытание даётся. Его, как под гипнозом, сломленного, усаживают на заднее сидение машины и приказывают водителю везти домой. Ни одной слезинки, только пустой взгляд, направленный куда-то в спинку сидения напротив, и прокручивание воспоминаний, которые специально сейчас самые прекрасные моменты подкидывают.       Намджун выбегает на крыльцо школы вырвавшись из рук Джитхэ, машет руками по воздуху. Ярость, гнев, злость — все они перемешиваются в нём. Хочется ударить того, кто посмел это сделать. И он знает, кто это. Он его в порошок сотрет. Он ему шею свернет, хрустом костей наслаждаться будет. Он его заживо похоронит. Несколько раз родиться заставит. Никто не имеет права отбирать у Намджуна его счастье. Но его отобрали дважды. Сначала отобрали мать, а потом отобрали Юнги. В первый раз он был слишком мал, чтобы мстить. Не понимал всего. А сейчас всё осознает, сейчас он способен отплатить той же монетой. Он женится на Хёне, он найдет его ахиллесову пяту, уже знает, что нашёл. — Да что, чем возьми, тут происходит? — подбегает Хёна к отцу, наблюдающему, как Намджун на холодные ступеньки оседает и кричит. Вопль его разносится по всей улице, разрывает холодный воздух, в котором сейчас концентрация боли абсолютная. Прохожие останавливаются, интересуются, что за крик, что за звук исходит.       У Кима уже нет больше сил глотку свою терзать, он только воет, как одинокий волк с оторванной лапой, поскуливает внутри и выдыхает, пытается себя собрать, но ничего не выходит. Он корит себя за то, что тогда Ши Хёка не послушался, что себя сам не смог остановить. — Мне кто-нибудь объяснит? — обращается девушка к обоим, но Джитхэ лишь разводит руками, потому что сам не понимает, а Намджуну не до её голоса. В этот же момент и этим двоим заветное сообщение приходит. Девушка ладонью рот прикрывает и, как и Намджун, вниз оседает. Джитхэ к ней подсаживается и за плечи, подрагивающие, обнимает. Успокоить пытается и утирает слезы из глаз градом падающие. Уж очень сильный удар решила нанести жизнь по ним с Юнги, уж очень много горя на долю маленького мальчишки приходится.  — Как он мог, пап? — утыкается она мужчине в пиджак. — Он же знал. Он знал, как я это буду переживать. Пап, он не мог. Я уверена, что это не Джин.       Имя соперника на Намджуна, как сигнал действует. Он вспоминает сразу, кто он и зачем на этом свете. Быстро себя в руки взять не получится. Долгая терапия алкоголем и одиночеством в своей квартире его вернут в привычное состояние. Он, шатаясь и смахивая с лица все эмоции, поднимается и пятерней поправляя волосы, бросает Джитхэ, прижавшего к себе ребенка. — Свадьба будет в апреле. Мы объявим о ней завтра же. Чтобы опровергнуть все эти выдуманные слухи, подстроенные фотографии, Моя репутация будет запятнана, но её еще можно спасти. Джитхэ, ты получишь своё место заместителя, а Хёна получит заботу и искренне любящего и заботящегося о ней мужа. Я сделаю всё, чтобы никто больше и никогда не причинил ей вред. Она здесь, — дрожащим голом, продолжает тарабанить словами Намджун, пиная со злости ступеньку. — Вообще не при чём. Как и Юнги. Эта гниль, в которой все мы сейчас оказались, исчезнет, даже не успев получить полную огласку, а Сокджин будет корчиться от зубастой пасти монстра, сомкнувшейся вокруг его горла, когда я отниму у него всё.       Хёна смотрит на Намджуна и впервые силу в нем неизмеримую видит. Впервые верит каждому его слову и обещанию. Она чувствует в нём мужчину, даже больше, чем чувствовала в Джине. Ей противно становится от того, как она отдавалась ему. Но чувства так просто не уходят. Они будут вместе с Намджуном бороться со своими демонами. Помогать друг другу, вытаскивать других людей из своих сердец, чтобы больше никогда и никого туда не пустить.       Через несколько дней рождество. Праздник, в который люди обязаны радоваться, дарить подарки родным, близким и любимым людям. А им придется себя собирать, чтобы не развалиться, как старый автомобиль. Им придется бороться за каждый вдох, скованный.

***

      Джина новость застает на работе. Он подписывал бумаги, как в кабинет ворвалась секретарша и включила телевизор, висевший на стене. Ведущая новостей вещала, что в сеть попали фотографии Намджуна, которые они, в силу своих правил, показать не могут в эфире, но рассказывают во всех красках о содержании. О сути и о том, что, фактически, в ворота Намджуна прилетел еще один гол. Джин всё еще ведет. И он этому рад до покалывания на кончиках пальцев.       Выпроводив секретаршу из кабинета, он берется за свой телефон, хочет набрать Хёну, но в последний момент сомневается. Перебирает пальцами корпус, на иконку вызова нажать боится.       Своё внутренне животное Сокджин обратно на цепь посадил, и теперь полностью во власти своего разума. Недолгое помутнением — «влюблённость», которую он испытывал к Хёне уходит на второй план. Змея приручена, слушается каждого указания хозяина и больше с места не сходит. Шипит временами, но и тут Джин ей кислород перекрывает, душит, чтобы молчала.       Ему лишь жалко немного девушку, жалко похороненные дни, которые они провели вместе и жалко маленький огонёк надежды, потухший вместе с щелкнувшим замком в его душу. Все светлые чувства, которые были в Джине, остались вместе с Хёной. Они будут дарить ей теплые воспоминания, они теперь только её одной касаются, потому что это было до. Это было не по-настоящему.       А сейчас он решился. Спустя время, забыв обиду и печаль, которые пришлись на слабый характер, девушка станет взрослее и умнее, и тогда Джин будет у неё прощения просить. Только тогда вымаливать на коленях придется, чтобы она к нему обратно вернулась. Но она его любит. Как и Джин её. Она поймёт, поднимет с земли, прижавшись щекой к родной груди, пустит его обратно. И будет совсем не поздно, потому что у них еще вся жизнь впереди, чтобы всё заново начать.       По крайней мере, Джин в это верит.

***

      Намджун, приехав в свою квартиру. Сразу же отправляется в кабинет, где, открыв бутылку ликера, распивает её в одиночестве. Телефон разрывается от звонков Чонгука, поэтому приходится выключить его. Встречи все на ближайшие сутки отменены, либо перенесены, потому что дерьмо это разгребать придется самому.       Мужчина откидывается в кресле и закрывает глаза, ослабляя стягивающий горло галстук. В воздухе пахнет ликёром, а в стакане мутная жидкость плещется. Всё вокруг будто спёрло, сосредоточилось на уничтоженной чистой репутации Намджуна, и лишь только находясь в своём кресле, ему удавалось не предаться отчаянию полностью.       От работы нельзя было отказываться ни на минуту. От цели раздавить Сокджина — тоже. Но хотелось сидеть тут и жалеть себя и свою судьбу, вовсе забыв о существовании Юнги, которому с вероятностью в сто процентов сейчас ничуть не легче.       За парня становится беспокойно, потому что, зная, что он может натворить с собой, не мудрено, что и в этот раз последствия будут теми же. Мыслей таких допускать Намджун не хочет. Он уверен, что Ши Хёк за своим сыном уследит, что мама Юнги о его благополучии больше всех переживает. Но тревога всё равно брала верх.       Нужно было переждать эту бурю, а не бросаться в самый её разгар и вытаскивать из вихря чужую душонку.

***

      Через три дня на пресс-конференции, которая была срочно созвана в министерстве и транслировалась по всей стране, присутствовала Хёна. — Ну, и напоследок, чтобы опровергнуть все недавние слухи, которым подверглась моя семья и семья Мин, мне хотелось бы объявить очень важную новость. На пресс-конференции присутствует женщина, девушка, которая пленила моё сердце сразу же, как только я её увидел, — остановился он, чтобы перевести дыхание. — Прошу, Хёна, поднимись на сцену, — девушка неуверенно встала, но, вспомнив, что она репетировала достаточное количество раз свои слова, подошла к Киму и села рядом. Намджун поднял палец с кольцом, которое подарил ей только сегодня, и уверенно произнес. — И в скором времени она станет моей женой.       Зал зашелся в овациях, многочисленные вспышки камер и возгласы репортёров разорвали сосредоточенную тишину. Все, как сумасшедшие бросились к молодым, чтобы задать интересующие их вопросы.       «Господин Ким, но как Мин Юнги отнесётся к этому?»       «Госпожа Ким, при каких условиях было получено предложение?»       «Господин Ким, где вы проведёте медовый месяц?»       «Госпожа Ким, сколько карат бриллиант в вашем кольце?»       Мерзкие вопросы прилетали, как волейбольные мячи в лоб Намджуна и Хёны, поэтому посмотрев друг на друга и, взявшись за руки, они скрылись за дверью. Оказавшись там, они сразу же отошли друг от друга, не сказав и слова. Девушка сняла кольцо и протянула его Намджуну, но тот покачал головой и произнёс: — Оставь. Тебе теперь придется носить его часто.       Сразу же после наступления нового года прошли выборы. Теперь примерный семьянин, которого оклеветали, Ким Намджун, стал министром иностранных дел.

***

      Джису бегает по дому, как сумасшедшая, пытается собрать три дня не вылезающего из кровати Юнги и ведет того в гостиную. Она расставляет перед ним еду, буквально поднося каждую ложечку к его губкам и умоляя раскрыть ротик. Вся семья отправилась по делам. Отец решает проблемы, возникшие после статьи и фотографий, разрывается в попытке доказать, что всё было подставлено и сфабриковано, что фото эти чистой воды фотошоп, и сын у него, что называется «нормальный». Мать, пытающаяся скрыть свою нервозность и переживания, пропадает целыми днями на кулинарных курсах и у подруг, лишь бы только не сталкиваться с сыном, превратившимся в бледное холодное тело, только бы не видеть его муки и страдания.       Юнги пытается взять себя в руки. Он изо всех сил старается выбраться из этого кокона, но времени прошло слишком мало. На него давит то, что все вдруг стали к нему так добры, и даже отец, который никогда особой любви не проявлял, каждый вечер заходил в комнату, в которой воздух, несмотря на то, что Джису регулярно открывала окно и проветривала, пах гарью, и проведывал. Полумертвый ребенок, разбитая душа — это он наблюдал каждый свой визит и понимал, что отчасти сам виноват в этом. Он зажимал в своих руках ледяные пальцы Юнги и пытался достучаться, но видел только равнодушный и отрешенный взгляд. Юнги находился в своём мире. Он закрылся там и залечивал свои раны, не давая никому помочь наложить на кровоточащие порезы заживляющую мазь.       На столике перед парнем были расставлены вкусности: свежая выпечка, горячее какао, конфеты и шоколад, но Юнги тошнило от вида этого всего. Он потянулся к пульту и включил телевизор. По всем каналам крутили телепрограммы с айдолами. Джису протирала пыль и приговаривала, чтобы Юнги съел хотя бы дольку шоколада, ему ведь легче и веселее станет, но парень пропускал все её слова мимо ушей. Найдя в списке каналов KBS, Юнги остановил свой выбор и увидел знакомое до боли лицо. Намджун вещал о чем-то, совершенно их личной жизни не касающемся. Рассказывал о своих планах на ближайшее будущее — какие изменения планирует ввести во внешней торговле и отношениях с Китаем.       Завороженный Юнги шевелил губами, вторя каждому его слову, разглядывал родное лицо, и даже легче становилось. Лицо всё так же его эмоций никаких не показывало, но внутри всё фейерверками взрывалось. Хотелось протянуть руку к экрану и коснуться лица Намджуна. Даже искусственной картинки хватило бы, чтобы жажду утолить.       Тот продолжал что-то рассказывать, даже не подозревая, что на него сейчас любовь всей жизни смотрит. Джису замерла, наблюдая за тем, как Юнги стреляет своим взглядом в телевизор, как замер он и в ступоре просто пялился в экран. Намджун заканчивает свою речь и, сделав небольшую паузу, объявляет о своей невесте. Юнги лишь ухмыляется горестно, пытается на кнопку выключения на пульте нажать, но не получается, пальцы не слушаются, и всё тело онемело. — Выключи ты это, зачем себя мучаешь? — подбежала женщина, выхватывая из рук его пульт. Экран потух. Картинка с камеры, направленной на палец Хёны с огромным камнем, заменилась чернотой, в которой Юнги даже своё отражение не видел. — Мальчик мой, живи дальше. Не губи себя, — прислоняется Джису к макушке Юнги, обнимая со спины. — Время лечит, и ты справишься, как бы плохо сейчас не было.       Юнги исчезнуть хочется в сотый раз. Ему бы испариться вместе со всей болью изнутри его разрывающей. Намджун его окончательно предал, и вернуть уже точно ничего не получится. Своим существованием парень только беды всем приносит — родителям в первую очередь. Отец теперь никогда репутацию свою не вычистит. Всю оставшуюся жизнь на Минов будут косо смотреть, вспоминая то, что произошло. — Я пойду. Хочу принять ванну, — не реагируя на Джису, поднимается он, скидывая с себя плед. — А это правильно, нужно расслабиться, — улыбается женщина и поднимается за юношей. — Не нужно, я сам справлюсь, — останавливает он её и уходит по лестнице на второй этаж.       Он словно в тумане захлопывает дверь своей комнаты. Заходит в ванную комнату и поворачивает кран, из которого сразу же начинает литься горячая вода. Пока ванна набирается, Юнги снимает с себя всю одежду, за столько дней уже вросшую в его кожу. Парень становится перед большим зеркалом в своей комнате и разглядывает каждый участок белесой кожи. В нём красиво всё, и он об этом знает. Он только не понимает, почему с ним так обходятся, не понимает, как будет жить эту жизнь дальше с такой пустотой внутри, с этой зовущей бездной.       Под одной из стопок одежды Юнги прятал лезвие, которое, как чувствовал, пригодится ему еще. В этот раз он всё сделает правильно. Ванна уже почти полная. Шаркая по полу ногами, Юнги смог дотащить себя до места назначения. Он сделал шаг в кристальную воду, обволакивающую его мягкую кожу. Она окутывала его своим теплом, звала за собой в мир спокойствия. Он улегся поудобнее и положил одну руку на бортик. Другую, ту, в которой было лезвие, он аккуратно, дрожа от страха и воспоминаний о жгущей боли от увечий, себе наносящихся, поднес к запястью. Он закрыл глаза, пытаясь найти хотя бы одну причину жить, но не находил. Пара глубоких вздохов, и уверенность в правильности своего выбора уже была стопроцентная.       Острый край небольшого предмета, от которого человеческая жизнь зависела, коснулся кожи. Немного надавив и скорчившись от пронзающего режущего чувства, Юнги провел немного по горизонтали. Больно было невыносимо. Слезы скатывались по щекам в первый раз после того потрясения, лицо перекашивалось в ужасе и крике от вида распарывающейся кожи и вытекающей красной жидкости. Она капала в воду, окрашивая её сначала в легкий оттенок, а потом растворяясь и превращая воду в ту самую, мутную, которую Юнги во сне видел.       Капли спадали с запястья одна за другой, боль постепенно уходила, заменяясь забвением. Юнги чувствовал, как соленые слезы попадали на губы, как душа наконец-то открылась горю. Только почувствовав невыносимую физическую боль, он сполна ощутил боль моральную. Она охватывала его с новой силой. Темная старушка с косой не пришла. Пришел вместо неё образ, который нёс окровавленное тело Юнги. Парню казалось, что он наблюдает за собой со стороны, что душа из тела на время вышла, что это не он сейчас умирает от потери необходимой для своего жалкого существования крови, а кто-то другой. Неизвестный ему человек. Слабый, немощный, неспособный справиться со своим отчаянием.       Сам Юнги — настоящий, сильный, дерзкий, знающий чего он хочет от себя и других людей, острый на язык и ум. Тот Юнги, который жил во имя себя и для себя, испарился и оставил вместо себя силуэт, который, еще пару секунд, и умрет. Противно было наблюдать свое тело таким, окрашивающим стенки и пол ванной комнаты багровой жидкостью.       Приходило осознание, что жить-то хочется, даже несмотря на зияющую пустоту внутри. Жить, чтобы спастись от самого себя такого ничтожного. Но конечности уже отнимались, отказывались слушаться. Лезвие из левой руки выпало на холодный кафель, а звук падения его раздался громким стуком по всему помещению, отражаясь от стен в сознании Юнги.       За дверью комнаты мутно можно было расслышать голос рвущейся Джису, её стуки и просьбы открыть. Спустя несколько секунд, за дверью послышался и мужской тон. В дверь долбили кулаками, пытались выломать, но ничего не выходило.       Юнги уже чувствовал, как вода из ванной переливалась через край и стекала на пол. Голоса становились всё ближе, но слышно их было всё хуже, они расплывались, превращаясь в один долгий гудок. Крики превращались в тихий шепот, а собственные мысли — в размытые картинки, словами не сопровождающиеся. Осознание реальности уходило. Тянуло в сон.       Всё, что было дальше, похоже было на ночной кошмар. Намджун ворвался в спальню, ища тельце Юнги. Повернувшись в сторону открытой в ванную двери, он в ужасе бросился вытаскивать парня из алой воды. Джису ворвалась в комнату и вмиг оказалась рядом, скатываясь по стенке вниз. Женщина прикрывала ладонью рот и тихо плакала. Уже второй раз на её глазах Юнги совершает это. То, что в её голове даже не укладывается. — Вызывайте скорую, звоните Ши Хёку! — панически кричал Намджун, зажимая запястье, из которого кровь продолжала стекать уже по его ладоням. Тело Юнги было почти бездыханным, но жизнь в нём еще была. Глаза открывались время от времени, пока Джису трясущимися пальцами набирала старшего Мина. — Юнги, малыш, прости меня, прости, — молил Ким. — Только не уходи, потерпи немного. Врачи спасут тебя. Всё будет хорошо, — продолжал Намджун, словно зачитывать выученный наизусть текст. Слова о том, что всё будет хорошо были его мантрой.       Он чувствовал невозможное беспокойство, поэтому сразу же после конференции сорвался в дом Минов. И, как оказалось, не зря. Ещё бы минуту он раздумывал, и Юнги было бы не спасти. Жизнь покидала его на глазах Намджуна. Он держал полумертвое тело на своих руках и впервые, кажется, молился. Если Юнги оставит этот мир, он за ним пойдет, потому что не вынесет вины, которую на себя водрузит. Груз будет слишком тяжелым. Ему его не удержать. Он раздавит его рано или поздно своим весом, как раздавил бы сорвавшийся с вершины горы каменный осколок.       Намджун всячески пытался остановить кровь, но ей было всё равно. Она просачивалась сквозь его пальцы, оставляя огромные мокрые пятна на его брюках и белоснежной рубашке. Ей было всё равно на муки и страдания. Ей показали свободу, и она к ней стремилась.       Доктора, забежавшие в помещение, сразу же оттащили парня от тела. Всех отправили вниз. Джису ушла на кухню, весь персонал дома собрался в гостиной. А Намджун сидел на лестнице, закрывая своё лицо, омрачённое позором, ладонями. В голове одна за другой сменялись картинки догола раздетого Юнги с бледными губами и полураскрытыми глазами, которыми он смотрел на него. На руках засохшей коркой еще красовалась кровь, а на одежде следы обретали более выраженные черты, чем были до этого. Это уже были не просто красные пятна. Намджун в них видел чужую смерть.       Спустя некоторое время в дом ворвался Ши Хёк, а за ним и жена. Завидев Кима на лестнице, грузный мужчина бросился к нему: — Ах, ты, скотина! Как у тебя совести еще хватило сюда заявиться! — он совершенно неконтролируемо бросился на Намдужна и одним взмахом руки ударил, попадая кулаком в бровь. Намджуну не больно. Ему хочется на колени перед семьёй Минов упасть, чтобы хотя бы не прощения — помилования и вечной леденящей ненависти выпросить. — Исчезни отсюда, глаза мои тебя видеть не хотят! — слезно, но ни на секунду не дрогнувшим голосом парировала мать. — Наша семья больше не будет иметь с семьей Кимов ничего общего! — ответил отец и, пройдя мимо, направился к вышедшим из комнаты докторам. — Попрошу вас не беспокоиться, — уравновешенным тоном заверил всех мужчина средних лет. — Нам удалось остановить кровотечение. Да и порез был не очень глубоким. Сознание парень потерял больше от испуга, нежели от потери крови. Сейчас ему нужен покой. Никаких нервных потрясений. А вообще, советую вам обратиться к психотерапевту, — похлопал он по плечу Ши Хёка, вросшего в пол.       Намджун, отметив для себя, что ему лучше уйти, поднялся и направился к выходу. Никто даже и не заметил, как за ним закрылась дверь. Он оставил там своё сердце. Он свою кровь отдал Юнги.

***

      Спустя несколько часов Юнги очнулся. В кресле напротив кровати сидела мать, сложившая руки на груди. Она дремала. Свет был приглушен, лишь светильник на наименьшей мощности освещал столик рядом с креслом, на котором лежали очки и газета. В горле было невыносимо сухо. До жути хотелось воды. Превозмогая дикую головную боль, парень попытался встать, но все его попытки были тщетны. Он увидел перемотанную руку и вновь провалился в царство Морфея.

***

      Юнги проснулся уже не от жажды, а от нудящего запястья. По нему словно вновь проходились острием, а резь отдавала в самый мозг. В комнате ничего не изменилось. Разве что, теперь отец сидел в кресле и, надев те самые очки, читал газету. Он увидел, что Юнги, укутанный в несколько одеял, двигается. — Ты очнулся? — подскочил мужчина, вмиг оказываясь у постели.       Юнги пытался что-то сказать, но выдавить мог лишь жалкое шипение. Во рту всё еще было сухо. Парень попытался приподняться, чтобы взять с тумбочки стакан воды, но получалось у него слабо. Отец помог ему, и вновь переспросил: — Как ты себя чувствуешь? — Лучше всех, — легкая ухмылка тронула края губ Мина младшего.       Ши Хёк молча сидел рядом, смотря на сына жалостливо. Он выглядел так, будто собирается что-то сказать. Что-то очень важное для него самого, но страшное для Юнги. — Сын, сейчас не время, но… — сделал он паузу, вдохнул глубоко и продолжил. —…может, тебе стоит уехать из страны. Ты можешь выбрать любое место на карте. Я обеспечу тебя всем, что тебе нужно. Ты можешь заниматься, чем хочешь. Только прошу, не повторяй больше никогда подобного. Слышишь меня, никогда больше не повторяй то, что ты сделал. Подумай о нас с матерью. Я позволю тебе жить так, как ты мечтал раньше, беззаботно. Я даже закрою глаза на твои «увлечения». Ты и мама… Вы всё, что у меня есть. Я живу для вас. Я так люблю тебя, сын.       У Юнги из глаз слезы градом текут вниз, смачивая ворот пижамной рубашки. Он чувствовал, что сейчас больше на оголенный нерв похож, чем на человека. Слова отца заставляли сердце заходиться и биться о стенки, грозясь выскочить. Ему сразу же вспомнилось предложение из Испании. Он осознавал, что там сможет начать всё сначала. Он сможет забыть и отпустить всё дерьмо, что происходило с ним в Сеуле. И всё, что будет связывать его со страной, которая причинила столько боли — это семья и вид деятельности. Юнги неуверенно кивает, а отец, улыбаясь, оседает на колени перед кроватью, не останавливается повторять слова благодарности, спрашивает: — Куда ты хочешь? — В Испанию, пап, — шепчет Юнги. — Я хочу в Испанию. Как можно быстрее. Пожалуйста. И встань. Встань, молю.       Ши Хёк быстро кивает, поднимаясь на ноги. — Послезавтра Рождество. Проведёшь праздник с нами или улетишь? — Улечу.

***

      Праздничная ёлка провожает своими огнями, мать улыбается сквозь слезы, обнимая крепко Юнги. Силы к нему всё еще не вернулись окончательно, но ходить он может. Агентство, которое предлагало тогда парню работу, охотно согласилось принять его и предоставить жильё. Отец поклялся приезжать чаще, а мать вообще пообещала, что прилетит сразу же, как только Юнги обустроится в чужой для него стране.       Водитель погрузил в багажник автомобиля чемоданы с одеждой, которую по приезде Юнги сразу же сожжет, как напоминание о ненавистных событиях, и, готовый отправляться, занял своё место. — Будь счастлив. С Рождеством! — обнимает напоследок отец.       По мере удаления машины от особняка, Юнги осознает, как же тяжело ему будет вдали от семьи. Но жить ему хочется сильнее. Хочется хотя бы немного почувствовать себя лучше. Чтобы люди перестали причинять ему боль. Чтобы не нужно было ненавидеть себя за каждый шаг. Юнги из последних сил теперь будет цепляться за любой шанс почувствовать себя человеком, а не существом. Будет жить, а не выживать.       Серебристый самолет отрывает шасси от земли, взмывая вверх, как птица. Сеул выглядит таким ничтожно маленьким с высоты в пять тысяч метров. Все тревоги, печали, люди и вещи, хоть каплю напоминающие Юнги о его прошлой жизни — остались там. Впереди у него только солнечные испанские дни, работа и сангрия по вечерам в маленьком ресторанчике, в который они ходили с матерью в свой последний визит в Барселону. Юнги откидывает голову на спинку кресла и погружается в сон, провожая слабого паренька и приветствуя уверенного, способного на покорение горных вершин, сексуального и безжалостного Шугу.