the flame

      Вкуснейший свежий завтрак красуется перед Намджуном, а у того кусок в горло не лезет. Еда зверски просится наружу, стоит только представить, что тогда он, чёрт возьми, столкнулся с Юнги. В, мать его, Испании, пока был на пробежке. Судьба слишком жестокая штука. Благо, парень не понял, что это был именно Ким. Иначе бы, как он вообще проснулся сегодня утром, осознавая, что вновь своим появлением, возможно, жизнь ему испортил.       Юнги выглядел таким жизнерадостным, он смеялся, и ничто даже не давало задуматься о том, что несколько месяцев назад он лежал в окровавленной ванной с перерезанными запястьями из-за Намджуна. Эта ужасающая картина теперь Киму каждую ночь снится и никак отпускать не хочет, потому что сам хозяин еще не отпустил. Старается, пытается, винит себя в произошедшем, хочет быть слабым, сдаться, но до конца хранит приносящие дикую боль фотографии в своей памяти, потому что отпустить их — отпустить Юнги, а на это Намджун пока не способен, и вряд ли будет.       Он когда-то слышал от своего отца, что мать его так же самозабвенно любила. Была готова даже погибнуть, отдать всё ради своей семьи, мужа. Она пыталась исправить Чону, пыталась изменить его, прекратить все эти измены, она умоляла мужа хотя бы делать это так, чтобы она об этом не знала. Но старшему Киму было безразлично. Он эту женщину не любил. Он только издевался над ней, не спал в одной кровати и каждый раз, нагло приводя в дом, где жил маленький Джуни, новую даму, безжалостно проезжался бульдозером по чувствам своей жены и психике ребенка. Видимо, эта черта матери — невзирая ни на что, любить, передалась самому Намджуну. Как бы сильно он не пытался, Юнги из себя выселить не может. Он собой оккупировал все внутри и места другим людям на дает. Эта любовь в Намдужне после короткой, ничего не значащей встречи, растёт, почти уже в геометрической прогрессии увеличивается. Невозможно. Мысль вернуть любой ценой уже не кажется такой уж и абсурдной. — Это действительно Мин Юнги, — обливает холодной водой Намджуна мужчина, раскладывающий перед его лицом фотографии Юнги. Рядом с ним девушка. Он улыбается ей и выглядит счастливым. Они пьют кофе и о чем-то непринужденно разговаривают. Юнги совершенно без косметики, настоящий, натуральный. У девушки длинные чёрные кудрявые волосы. Она самая настоящая испанка, но вместе они не выглядят, как пара. Скорее, близкие друзья. Впечатление омрачает только то, насколько худым стал Юнги. Его ноги буквально напоминают две спички, лицо осунулось, а вместо того румянца, который был на лице, когда они только познакомились, и милых щечек, впалые острые скулы и сексуальный лисий взгляд человека, перенесшего что-то крайне ужасное, что обычные люди вряд ли могут понять со своими бытовыми проблемами. — Имя девушки - Анжела Пике, визажистка. Работает в одном модельном агентстве с Юнги. Приставлена к нему, как к модели. А также, вот, — протягивает парень глянцевый журнал и раскрывает его на странице в конце. На целом развороте напечатана огромная горизонтальная фотография с лицом Юнги крупным планом. Прекрасным, идеальным. Совершенным и без изъянов. Бледная, сияющая, почти влажная кожа, уложенные назад каштановые волосы, суровый взгляд в сторону и умопомрачительный профиль. Снизу небольшими буквами написано имя модели: «Шуга». Просто, но как красноречиво. Намджун усмехается и перелистывает страницу. На ней уже фотография Мина в полный рост. Он стоит, засунув руки в карманы свободных горчичных брюк, и с вызовом смотрит в камеру. Пробежавшись по заголовку и самой статье взглядом, Намджун задерживается на строчке: «Шуга, потому что сладкий, как сахар, но, как мы все знаем, он вреден для нашего здоровья, а еще его называют белой смертью. От него бывает зависимость. Помните об этом». Намджун смотрит на достаточно приличный для новой модели список брендов, с которыми Мин сотрудничает, но его вновь прерывает мужчина. — Он живет в Барселоне около двух месяцев и ничем примечательным, кроме модельного бизнеса, не занимается. Гонорары скромные, но в агентстве уже запасся авторитетом. О нём хорошо отзываются все, кого нам удалось опросить. — С этой девушкой вы не общались? — уточняет Намджун, отмечая для себя, что внутри расползлось золотистого цвета чувство гордости за Юнги. — Нет, — испуганно забегал парень глазами, но Намджун расслабленно откинулся на спинку стула, бросив короткий взгляд на фотографии Юнги с дамой. — Правильно, не стоит. Она может что-то заподозрить, — Намджун отпил из чашки кофе и, сделав короткую паузу, принялся собирать по столу фотографии и журнал. Он отложил их в сторону и продолжил разговор. — Присматривайте за мальцом. Если с ним что-то случится, я прикончу всех и каждого в вашей фирме. Следите так, чтобы с его головы ни один волосок не упал. Обо всем докладывайте лично мне.       Мужчина послушно кивает своему заказчику в лице Намджуна и поднимается со своего места, прощаясь.        Аппетит проснулся, и Намджун за обе щеки принимается уплетать сладкие оладьи с джемом. Лучшее утро за последние месяцы. Он радуется, что Юнги хорошо устроился в новой стране, нашел работу и даже друзей. Его мальчик самый лучший и любимый всеми. Шуга. Теперь его зовут Шуга. Намджуну так даже больше нравится. Будто это с него снимает клеймо виновника попытки самоубийства. Будто бы освобождает от ответственности, потому что Мин Юнги больше нет. Есть новый человек, новый парень, прекрасный и сильный мужчина, которого у Намдужна есть вполне все шансы добиться.       Но это только если настоящий Мин Юнги и вправду похоронен где-то под плинтусом. Если он не помешает.

***

      В новом образе и танцуется по-другому. Все, будто в первый раз. Старая работа, брошенная не так давно, сейчас себя в новых красках показывает. Чимин кружится вокруг шеста, задирает попу выше, получает тонны внимания к своему новому образу. И сам ловит чистый природный кайф от происходящего. Как же он чертовски невыносимо скучал по сцене. Как же он жил столько времени без родного сияния на коже, без подлетающих внутренностей, когда, обхватив бедром металлический шпиль, он с высоты в два метра падал вниз, останавливаясь у самой поверхности пола, рискуя собственным здоровьем. Сейчас все эти чувства внутри него, как феникс из пепла возрождаются. И ни то, что время на часах уже за полночь, ни то, что скоро смена заканчивается, и придется возвращаться в обычный мир, становиться Пак Чимином, примерным парнем, который учится в университете искусств на отделении балета, ему совсем неинтересно. Он готов все бросить, потерять всех, но сохранить внутри себя этот огонь, когда движения не заучены, когда никто ни с чьей стороны не ущемляет собственные желания. А движения сами льются, сами собой расплёскиваются, ослепляя всех смотрящих на это слияние страсти, похоти, желания и непомерной любви к тому, что делаешь.       Чимину нравится его новое амплуа — опасный, но сексуальный убийца, который одним взглядом и взмахом ножки отправляет в нокаут. На груди его расклеены патчи с камнями — такого он еще ни у одного танцовщика в этом клубе не видел. Разноцветные камни: сапфировые, бардовые, пурпурные — буквально врастали в его кожу с выходом на сцену. Но это было лишь жалкое дополнение к превосходно обвивающей всё тело кожаной яркой светло-розовой портупее. На поясе самовольно бросалась в разные стороны кобура с глянцевым, таким же розовым пистолетом, придавая опасности образу Пака. Но вершиной, пиком и завершающей деталью была широкая кожаная повязка на атласной шнуровке. Она обрамляла мышцы бедра Чимина, а разлетающиеся от нее ленты так и манили потянуть за одну из них, чтобы хрупкая конструкция развязалась. Наряд был до жути пошлым, Чимин даже сам не ожидал, что сможет выйти в таком на сцену. Но так ему казалось, что это не он предает Хосока, что это не он врет ему, не он работает блядским стриптизёром — это другой Чимин. Свободный и вольный делать то, что он пожелает, и даже выйти одетым, как проститутка, на сцену для него было не проблемой.       Но последняя мелодия Чимина на сегодняшний день завершается нотой сожаления для него самого и всего клуба. Парень по пути в гримерку вытаскивает из резинки коротких черных шорт купюры и подсчитывает их. Несколько тысяч долларов. Неплохо, но можно было и лучше. Хотя, это ведь только начало. Скоро суммы дойдут до десятков тысяч, а за приват богатеи всегда отваливают в пять раз больше обычного, поэтому перспектива остаться именно в «Burn» радовала. — Умничка, просто божественно, Чимин-а, — накинулась на Чимина менеджер, чуть ли не расцеловывая его потное лицо и смазывая сияющий крем с тела. Он бы ей нагрубил за это, не будь это последний танец за сегодняшнюю смену. — Через пару недель будешь в полной форме, заработок станет гораздо больше. Смотри, как бы лопатами деньги грести не пришлось, — рассмеялась она, похлопывая Пака по плечу и взъерошивая его зачесанные гелем уже персиковые волосы. — Ты же знаешь, я не ради денег танцую, — растягивает Чимин губы в сияющей улыбке и приступает к снятию косметики. — Не важно, ради чего ты там танцуешь, но делаешь ты это лучше всех, — хвалит последний раз женщина и скрывается в коридоре.       Чимин, смыв с себя косметику и приняв душ, дабы отмести все подозрения, что он был вовсе не в спортивном зале, вызывает такси и прощается со всеми своими коллегами. Машина приезжает достаточно быстро. Обессиливший Пак падает на заднее сидение, погружаясь, наконец, в тишину и одиночество. Ночной город прекрасен и Чимин вправду скучал по этим видам. Он вспоминает, как когда-то на собственных двоих после смены бежал домой к родителям, придумывал новую ложь каждый день, как совмещал в своем дне все дела и заботы, но был чертовски счастлив. И сейчас, сонный, без каких-либо возможностей, кроме как расплатиться с таксистом и подняться в квартиру, он чувствует внутри удовлетворение от того, что вернулся в тот образ жизни, подходящий ему больше всего. Он вернулся к самому себе, целый и невредимый.       Провернув в замочной скважине ключи, Пак на носочках заходит в квартиру, тихо закрывая за собой дверь. Помещение погружено во мрак, и признаков того, что Хосок бодрствует нет. Чимин тихо разувается и так же тихо прокрадывается в гостиную, чтобы пройти на кухню и немного перекусить. Желудок громко урчит, выдавая дикий голод и прося, чтобы его, наконец, покормили. Чимин нажимает на кнопку включения света, и легкий ночник загорается теплым светом, освещая неподвижное сопящее на диване тело. Хосок мирно спит, а перед ним на кофейном столике стоит потухший ноутбук, расположившийся в соседстве с тремя пустыми кружками и двумя коробками от китайской еды.       Бросив взгляд на часы, Чимин увидел, что стрелка уже давно перешла за два ночи. Он медленно подошел к столику и начал собирать чашки и весь мусор с него, как хриплый и сонный голос пугающе разнёсся по комнате. — Где ты был? — спрашивает Хосок, медленно поднимаясь и скидывая с себя коричневый плед. — Ааа… Эм… Я был на тренировке, я же говорил тебе, — начинает Пак, скорее собирая все со стола и скрываясь на кухне. — А ты почему тут спал? — доносится его голос, перемешанный со стуком посуды и шипением включившейся воды. — Я ждал тебя, но уснул, — зашел Хосок на кухню и присел на стул, наливая воду из фильтра в стакан. Он быстро осушил его и продолжил допрос. — Ты в последнее время так много тренируешься. Уходишь, когда еще светло, и приходишь, когда давно за полночь, — он берет в руки зубочистку и следит за тем, как Чимин в джинсах и домашних тапочках собирает себе бутерброд из того, что оставалось в холодильнике. Он нажимает на кнопку, и чайник начинает тихо посапывать, подогревая воду. — Я понимаю, что твоя учеба в университете очень важна, а мечта стать танцором — тем более. Но прошу, не забывай, что я очень переживаю, когда тебя нет долго дома. Еще твоё здоровье — оно очень важно. Ты даже есть же не успеваешь. — Хосок, — перебил его парень, — Со мной всё в порядке. Видишь, я ем, — показал он тарелку с бутербродом, который поставил в микроволновую печь. — А спать мы ляжем сейчас. — Чимин оперся о столешницу, находясь в ожидании приготовления того, что и ужином назвать сложно. — Может, тебя хотя бы начать забирать с тренировок? — обеспокоенно спросил Хосок. Лицо Чимина исказилось, глаза стали шире обычного, и парень взволнованно сжал края столешницы. — Нет, не стоит… — мямлил он. — Я сам могу добираться и туда, и обратно. — Чимин-а, — подозрительно протянул Чон, вглядываясь в лицо нервничающего Пака. — Ты ничего от меня не скрываешь?       Тишина со страхом заполнили собой воздух, делая его плотным до невозможности. Чимин смотрел на Хосока взглядом загнанного зверя, боясь, что тот все поймет. Тот ждал ответа, но слышал только громкое бурление кипятка в чайнике и гудение микроволновки. Спасительный звонок печи раздался, оповещая Пака о готовности его бутерброда, а чайник щелкнул, отключаясь и уводя его от ответа. — Кончено, нет. Что я могу от тебя скрывать?       Хосок встал со своего места и вышел из кухни, не оборачиваясь говоря: — Жду тебя в постели.

***

      Автомобиль представительского класса останавливается у здания правительственного дворца Каталонии. Кабинет на третьем этаже с массивными деревянными стульями, длинным столом для переговоров, золотыми дверными ручками и небольшим зашторенными зеленым тюлем окнами — новое рабочее место Намджуна на ближайшие две с половиной недели. Водитель открывает ему дверь, приглашая пройти внутрь дворца. Ким делает глубокий вздох и делает шаг на узорную плитку серого цвета, улавливая остатки хвойного запаха из автомобиля, который всю дорогу напоминал только об одном — Юнги, их поцелуе в беседке на даче Чонгука в еловом лесу и вине, не оставляющем со дня расставания чувстве.       В здании его и еще двух представителей Южной Кореи встречает группа, состоящая из переводчиков, экскурсовода и трех помощников. Южнокорейских политиков проводят по дворцу, демонстрируя историческое наследие Испании, рассказывая про королевскую семью, а позже приглашают на переговоры в зал, где Кима и его коллег уже ожидает министр иностранных дел и несколько человек, задумчиво беседующих рядом с ним. Загорелый мужчина с черными вьющимися волосами и карими глазами поднимается со своего места подходя к Намджуну и пожимая руку. — Рад Вас видеть, — говорит он по-испански, а переводчик, вьющийся рядом, как хвостик, вторит его словам уже на родном Киму языке. Только Намджун вполне неплохо знает испанский, поэтому на дежурную фразу отвечает сам и также в знак уважения протягивает свою руку и, согласно корейским традициям, низко поклоняется. — Что ж, присаживайтесь, господа, — суетится дама средних лет, контролирующая процесс проведения встречи.       На огромном эллипсовидном столе белого цвета в небольших вазах стоят милые букеты цветов, разнося не менее прекрасный аромат по кабинету. Все участники беседы усаживаются на свои места. Обсуждение, не таких уж и богатых опытом, но не менее важных, чем с другими странами, отношений с европейским государством длятся не так уж и долго, и вообще Намджун не понимает, зачем для такого короткого, можно сказать, телефонного разговора, он летел практически через половину земного шара. Но показав себя грамотным министром и серьезным человеком, несмотря на то, как он молод, Ким остаётся довольным беседой. Не считая последнего высказывания министра иностранных дел в отношении политики Кима с Азиатскими странами и ограничении торговли с ними. — Мистер Ким, — подошел тот к нему уже после официальной части и заговорил на английском. — Я в восторге от того, что вы так бесстрашно вводите изменения, и, безусловно, отношения вашего государства с Японией и Китаем, не нашего, так сказать, ума дело. Но я крайне симпатизирую Вам, поэтому хочу задать один вопрос и, возможно, дать некие слова напутствия, потому что вы сильный потенциальный политик, — мужчина доброжелательно улыбнулся в ожидании ответа от серьезного до жути Намджуна. — Да, конечно. Я с радостью выслушаю слова более опытных людей и всегда только «за» пообщаться с такими людьми, как вы, — почтительно кивнул Ким. — Боюсь, что вводя такие огромные, почти неподъёмные, таможенные пошлины, вы рискуете потерять расположение стран Азии. Они попросту могут отказаться от сотрудничества с вашим государством, и это им никак не навредит. Чего нельзя сказать о вас, — мужчина оглянулся по сторонам, убеждаясь, что рядом никого нет, и продолжил уже более тихо, почти переходя на шёпот. — Честно говоря, не знаю, какие цели вы преследуете, я уверен, что благородные, но будьте аккуратнее. Проблему нужно устранять изнутри, не ставя под обстрел всю страну, — замолчал он, изучая озадаченное лицо Намджуна. — Повторюсь, из вас может получиться прекрасный министр. В вас огромный потенциал и еще не очерненные этим гнилым миром цели и побуждения. Вы делаете все бескорыстно. Но прошу Вас, иногда паразиты могут быть опаснее, чем мы думаем. Всего Вам доброго! Желаю Вам только огромной удачи в вашей борьбе. Увидимся на приёме, — мужчина пожал Намджуну крепко руку и похлопал по плечу, после чего отправился в сторону своих коллег, ожидающих его у входа в зал.       Оставшийся обескураженным такой щедростью и добротой Намджун одиноко стоял в центре огромной комнаты. Подумать только, как можно было так безрассудно поступать. Теперь ему казалось, что глупее шага он и сделать не мог, а в своей борьбе с Джином совершенно забыл о том, что заделывая одну дыру, он самолично пробил молотом новую. Проблемы одна за другой сваливались на его голову, поэтому под властью эмоций и жалости утраты, раздирающей жеманно на кусочки внутренности, Ким вовсе позабыл о здравомыслии. Только самый настоящий дурак и идиот будет поступать так, только истинный глупец. Исправляться нужно, и у Намдужна вмиг загорается в голове мысль, как припугнуть Джина, но при этом сохранить анонимность и не навредить никому, кроме него самого.       Если Джун борется с беззаконием, то тем же самым беззаконием и несправедливостью с ним нужно бороться. — Господин Ким, мы должны показать Вам ваш кабинет, — прерывает его та же дама, которая отвечала за организацию. Намджун кивает и следует за ней.       Оставшись наедине в своем небольшом пространстве, он присаживается на кресло и достает мобильный телефон. Его мысли в жизнь мог воплотить только Чонгук. Только он мог помочь ему, не привлекая внимание к персоне министра. Но и собачкой для битья он не станет. Потому что тех, кто промышляет в борьбе за качественный товар и продукцию, катастрофически мало. И среди тех, кто может её слегла, совсем немного, подпортить, но при этом грамотно и взвешенно, лучше Чонгука нет никого. И даже способности Сокджина по сравнению с ним ничтожны. После нескольких непродолжительных гудков на той стороне линии раздается родной голос близкого друга: — Да, Ким Намджун. Я чертовски хочу спать, потому что люто бухал по Тэхёну последние несколько дней. А сейчас еду на работу, и, если у тебя есть что-то интересное, то выкладывай быстро и по делу, потому что отнимаешь у меня драгоценные минуты единения с собой. — Мои испанские друзья открыли мне глаза на одну вещь, поэтому мне нужна твоя помощь, дружок. И это, так скажем, незаконно, — с ухмылкой произносит Джун, ликуя от своей гениальной идеи. — Мне нужны подробности, — смеется Чонгук, заметно оживившись относительно начала разговора.

***

— Мин Юнги! — слышит парень разгневанный голос Анжелы в трубке телефона, одним ухом прижимая его к плечу и руками вдевая сережку в другое. — Если через пять земных минут ты не спустишься вниз и не сядешь в наше такси, я сниму с тебя шкуру! — Я уже обуваюсь, — бубнит парень и наклоняется к шнуркам своих дизайнерских ботинок. — Все, спускаюсь, — не дожидаясь ответных криков, сбрасывает звонок и в финальный раз рассматривает себя в зеркале.       Все такой же вызывающий наряд, совершенно не подходящий для подобных мероприятий. Юнги любит нарушать правила. Классический черный костюм двойка был разбавлен аксессуарами: на шее красовалось множество различных подвесок, а в ушах серёжек. Но главным акцентом была красная шёлковая полоса на груди пиджака, расшитая парчовыми золотистыми нитями, украшенная маленькими камешками и обрамляющая собой всю грудную часть тела Юнги. Она нисходила, словно защищая сердце Мина от удара. Волосы, слегка уложенные и отросшие ниже обычного, спадали на ресницы, обрамляли собой темные глаза и густые ресницы.       Спустившись вниз и сев в такси, парень сразу же словил по лбу, но это его только посмешило, потому что за больным ударом последовали по-типичному эмоциональные и экспрессивные извинения и восхваления о том, что Юнги красив, как черт, а одет, как великий соблазнитель. Такси подъехало к зданию дворца. Пройдя немного по площади, Анжела остановилась перед самыми ступеньками дворца и спросила у Юнги: — Как я выгляжу?       Юнги оглядел её полностью. Красивые формы и точеную фигуру подчеркивало шелковое прямое платье, едва прикрывающее щиколотки. Несмотря на прохладную вечернюю погоду, девушка выбрала платье с бретелями, и ничуть не прогадала. Оно идеально сидело на ней. Волосы собраны сзади в небольшой пучок, на ногах босоножки и бросающийся в глаза яркий красный педикюр. На глазах сияющие тени, а на щеках легкий румянец предвкушения. — Превосходно, — правдиво констатировал Юнги и вымученно улыбнулся. Такие девушки должны получать лучших в мире мужчин, такие девушки достойны таких, как Ким Намджун. Не Мин Юнги, и даже не Шуга. Именно такие, как Анжела, должны идти рядом с ними. И у Кима такая была — Хёна.       Пока пара поднималась по лестнице, Юнги словно выпал из реальности. Он вспоминал девушку, вспоминал их дружбу, времена, когда их жизни еще не были такими сложными, а молодость, юношество действительно были тем, что общепринято, и чувствовал, какая тоска внутри обвивает, как хочется встретиться со своими друзьями. Он даже не заметил зеленой ковровой дорожки, подхватившую его под руку Анжелу, освещенный огнями дворец и то, как резко они остановились пред самым входом. — Простите, но вы не можете пройти. Ваши пригласительные не дают вам право на это, если вы не представители прессы, или же вы должны быть в списке, но я не могу найти вашего имени, сеньорита, — жалостливо пытался объяснить Анжеле мужчина, которому она пихала в лицо свой пропуск. — Такого не может быть! В чем тогда их смысл, если он не действуют? — пыталась выяснить она. Юнги молча стоял и слушал их разговор, видя, как для девушки важен этот приём. — Простите, но ничем Вам не могу помочь, — извинялся охранник. — Вас нет в списках. Прошу Вас пройти в сторону.       Девушка топнула каблучком и потянула за собой Юнги, у которого оставался только один козырь в рукаве, воспользовавшись которым, он бы мог обеспечить им безоговорочный пропуск. — Неужели, ты был прав? — восклицала она, размахивая руками перед задумчивым Юнги. Перед ним сейчас стоял выбор: привлечь к себе внимание, появившись на этом приёме, или же видеть разочарованное лицо Анжелы, её слезы и грусть. — Мин? Алло! Ты на этой планете вообще? Нас не пропускают! — Да, Анжела, стой здесь, — парень отбросил в сторону её вцепившуюся ладонь и вновь подошел к охраннику. — Сеньор, — начал он, прокашлявшись. Мужчина был почти на две головы выше него и производил устрашающий вид. — Вы просто не можете не пропустить меня и мою спутницу. Я сын председателя правительства Южной Кореи. Мой отец Мин Ши Хёк. Видимо, в списках произошла какая-то путаница… — он не успевает договорить, как его перебивает громкий смех со стороны мужчины. — А я сын короля, — вытирает он глаза, на которых слезы от заливистого хохота выступили. — Шел бы ты отсюда, — уже серьезным тоном, приказным, попросил мужчина. — Прошу вас, проверьте сп… — Что тут происходит? — в беседу встревает третий человек, и Юнги сейчас готов весь мир одновременно проклинать и благодарить. — Юнги? Боже мой, как мы давно с тобой не виделись! — мужчина обнимает Мина за плечи и, улыбаясь, разглядывает охранника и парня перед ним. — Какие-то проблемы? — Боже мой, Убин, как же ты вовремя! — выдыхает Юнги, подзывая к себе Анжелу. Девушка слушается и быстро подходит, оценивающим взглядом скользя по высокому мужчине азиатской внешности. Она останавливается на лице, не смея отвести глаза от его скул, о которые можно порезаться. Убин так же скользит по её телу, задерживаясь на вырезе и сексуально подчеркнутой груди. — Возникло какое-то недоразумение, и нас с Анжелой, — Юнги отступает в сторону, предоставляя мужчине и женщине возможность разглядеть друг друга получше. — Нас не пускают. Хотя, изначально я просил отца, чтобы нас внесли… — Очень приятно, Анжела, — Убин даже не слушает Мина, а лишь по-джентельменски дарит девушке короткий поцелуй на протянутой ладони. — Юнги, представь нас. — Эм… Анжела, это Убин. Он работник министерства иностранных дел в Южной Корее. Убин, это Анжела, мы работаем с ней в одном агентстве и дружим. — Юнги делает короткую паузу и следит за тем, как Анжела смотрит на мужчину. Влюбилась. Он понимает это, потому что когда-то так же на Намджуна смотрел. — Молодой человек, пропустите наших гостей. Я лично за них ручаюсь.       Мужчина послушно кивает и пропускает компанию, открывая перед ними дверь в огромный холл дворца, уставленного столиками с закусками и множеством мужчин в черных деловых костюмах и девушек в вечерних платьях. Анжела, оказавшись с Убином рядом, сразу же забывает о существовании Юнги и скрывается в толпе. Мину остается только бродить, разглядывая красоты здания.       В одиночестве он сначала проходит через группы людей к небольшому оркестру, вспоминая, как совсем недавно стоял так же поодаль от музыкантов, а к нему подошел человек, перечеркнувший, кажется, всю его жизнь. Юнги задумывается, как бы взглянул ему сейчас в глаза. Что бы увидел в его лице? Что бы почувствовал сам Сокджин? Увидя того, чью судьбу он ради власти разделил на «до» и «после», чьё существование, обретшее хотя бы ненадолго смысл, он сделал вновь бессмысленным и ничтожным. Юнги бы плюнул ему в лицо. Не стал бы церемониться. Он бы лично ему глотку перегрыз, если бы мог.       Но льющаяся из инструментов музыка развеяла все негативные облака мыслей. Юнги продолжал бродить по залу, попеременно сменяя бокалы с шампанским и сталкиваясь со знакомыми людьми, которые, к счастью, его не узнавали. Шум толпы надоел. Хотелось уединения.       Юнги, пройдя немного в сторону от главного холла, увидел огромную лестницу на второй этаж, пол которого был застелен красным ковром. Парень прошел вдоль по коридору, в конце которого была открытая дверь на небольшой, но достаточно просторный балкон с видом на Барселону. Юнги шел, осматривая картины на стенах, и слышал только небольшой гул от голосов за дверью одного из многочисленных кабинетов. Звуки его шагов отпечатывались от стен, превращаясь в слабое эхо. Коридор был настолько длинным, что, пройдя несколько метров, Юнги уже не слышал звук толпы, оркестра. Стало так тихо, что, если бы хотел, Юнги мог услышать звуки лопающихся пузырьков в стакане с шампанским и то, о чем говорили за дверью, которая становилась все ближе и ближе к медленно идущему Мину.       Но подслушивать ему не пришлось. Дверь резко раскрылась, и из нее начали выходить мужчины в костюмах. Все они были испанцы.       За исключением одного.       Он сделал только шаг, а Юнги уже по носу ботинка понял, что этот шаг сделала его смерть. Тот, кто ему о ней поведал, показал и даже на собственном опыте почувствовать позволил. Намджун в группе испанцев о чем-то сосредоточенно разговаривал, но стоило поднять взгляд на того, кто замер посреди широкого коридора, сразу же замолчал, ловя на себе непонятливые взгляды со стороны коллег. Мужчины наблюдали за тем, как два парня бросают друг на друга испуганные взгляды, и непонятно было, кто кого боялся сильнее.       В глазах Намджуна миг их прощания прокручивался, миг несостоявшейся встречи его дополнял. Он поверить не мог, что сейчас на своих ногах стоит. Что это не очередной сон, в котором они встречаются, что сам Мин Юнги сейчас перед ним стоит. Смотрит своим дерзким новым взглядом и внутри все будоражит.       Но дерзким этот взгляд только Киму казался. Юнги будто чудовище увидел; внутри хотел убежать, скрыться где-нибудь в далеком темном лесу, чтобы он его не нашел, прижаться там к холодной сырой земле и слиться с ней воедино, чтобы тот на него так не смотрел, не снимал скальп этими леденящими кожу искрами, играющими на радужке. Та боль, которую Юнги чувствовал, когда резал собственное запястье, разнеслась по организму, сводя мышцы, заставляя все нервные окончания оголиться. Все процессы сейчас сосредоточились только на его собственном горе, которое он столько времени пытался в себе похоронить. Не помогло, всё тщетно.       Намджун первый из ступора вышел, отвёл взгляд, будто это не он сейчас призрака из прошлого увидел и прошел мимо, оставляя только смешанный с чужими аромат своего несменяемого парфюма. Юнги в блаженстве глаза закрыл, но укол обиды, что тот так просто прошел мимо, почувствовал. Он сделал пару несмелых шагов в сторону балкона и одним движением открыл дверь, впуская внутрь своих лёгких свежий воздух, кислород, который вернул в него отнятую не мгновение жизнь. — Господа, простите, я отлучусь ненадолго, — резко остановился Намджун на подходе к самой лестнице.       Он развернулся и быстрым шагом направился к балкону, в окне которого прекрасно мог разглядеть маленькое тело своей любви. Если не сейчас, то он никогда ему это не скажет. Если не сейчас, то он умрет сам в мучениях от недосказанности, от того, что не услышал его голос, когда была такая возможность.       Стоящий с зажмурившимися глазами и пытающийся сделать новый вдох Юнги, чувствует, как из-под ног земля уходит, как он летит в бесконечную пропасть, когда слышит сзади медленное, шепчущее и обдающее горячим дыханием: — Юнги…       На его плечо осторожно ложится ладонь Намджуна. Ким сам глаза закрывает, ощущая всем телом то, что от Юнги исходит. Он его боится. Он боится того, что случилось. Юнги всё еще живет. Он всё еще не исчез. Он тут и слышит биение сердца Кима, он готов на атомы распасться от этого прикосновения, спустившегося на предплечье. — Юнги… Я… — Что ты? — скидывает тот руку Намдужна, громко произнося свой вопрос. Его самоуверенный взгляд и движения не выдают того, что он в пепел превращается. Только руки сами к перилам тянутся, чтобы падающее тело придержать. — Как ты? — спрашивает Намджун самый глупый на свете вопрос. Но это всё, на что он сейчас способен.       Юнги усмехается, чувствуя своё превосходство. — Ты действительно ради этого возвращался? Если это всё, я пойду, — парень попытался обойти грозное тело перед собой, но пути отступления его были закрыты. — Нет, я хотел… — набирается Намджун смелости. — Я хотел извиниться. — Вау! Ну, спасибо! — хлопает в ладоши Мин, окончательно возвращая своё самообладание. — Я пойду. — Нет, — останавливает его Ким. — Прости меня. Слышишь, прости. Я даже и подумать не мог, что такое может случиться. Юнги, я отомщу за нас, за тебя. Он будет страдать так же, как и ты страдал, как страдал я. — Ах. Так это ты у нас страдал? — смеется в лицо Юнги. — Это ты страдалец? Как ты страдал? Быстренько реабилитировавшись? Спустив всех собак на меня? Став министром? Так ты страдал? И это я еще не говорю о том, что ты сейчас прекрасный и примерный жених, которого оклеветали. Как Хёна кстати, не скучает? — выплевывает ему в лицо слова ненависти Юнги, не скрывает всё своё отвращение, рвущееся наружу. — Юнги, я понимаю, тебе очень больно все это слышать. Мне тоже. Нам всем было больно. Хёна любила Джина, она до сих пор его любит, как я люблю тебя. — Что? Что ты только что сказал?       Намджун замолк. Он, сам не веря, что сказал это, стоит и как дурак-подросток смотрит на ту самую девчонку, чувствует, как щеки красным наливаются, как от Юнги гнев исходит волнами. Всеми фибрами его ощущает. — Что люблю тебя. — Любишь, говоришь? — Юнги истерически смеется, пугая Намджуна. Его смех так громок, он ранит собой душу, трескает последнее стеклышко надежды на то, что Юнги еще есть. Оно покрывается паутинками узоров, трещит. — Только поздно. Мне твоя любовь, Ким Намджун, уже нахуй не сдалась, — разбивается.       Юнги смотрит в глаза Намджуна, чувствует, как только что его на лопатки положил. Ким такого исхода не ожидал. Он ошарашенно стоит и сказать ничего не в силах Юнги. Властному. Сильному. Непоколебимому. И теперь уже ему страшно. Теперь уже он себя ничтожным чувствует. Еще большую вину на себя возлагает и понимает, что сильнее в него такого влюбляется, умножает все свои чувства, воздвигает Мина на пантеон Богов, где он — один единственный, неповторимый, глава, Перун. Мин выжидает момент, когда стоит уйти, разворачивается и, открыв дверь, напоследок, делая одолжение, бросает, до конца втирая в землю. — И, да. Знаю, что это ты меня нашел, — говорит он более мягко. — Я знаю, что ты меня из ванны, — осекается, — с того света вытащил. И за это я тебе благодарен, — он закрывает за собой дверь, оставляя Кима одного разбираться с бушующим внутри ураганом непонимания, непринятия, непозволительных чувств.       Гнев. Злость. Юнги, сама свирепость, спускается по лестнице, остервенело находит Анжелу, воркующую с Убином, бросает ей, что покидает приём сейчас же, выбегает на улицу и ловит ближайшее такси, садится внутрь и дает слабину, выплескивает все свои чувства, бьющие аккурат под дых. Так и не увидев, как Намджун за ним успеть пытался, поймать, но не смог. Слезы безжалостно размазывают косметику, скатываясь по впалым щекам, окрашивают собой ткань брюк и останавливаться не собираются. Юнги теперь вновь придется эту рану кровоточащую зашивать без анестезии холодными металлическими иглами и нитями.