the flame

— Может, сегодня без тренировки? — с надеждой в голосе спрашивает Хосок? — Тренировки не бывают лишними, — продолжает складывать в спортивную сумку все нужные вещи Чимин. — Но ты же только пришел с учебы, неужели тебе там было мало? — Хосок, — останавливается Чимин с совершенно ненужными ему лосинами в руках. — Мне нужно усердно работать, чтобы добиться высот. Я и так потерял очень много времени, мне повезло, что меня взяли в академию с тем, что я имею. — Но ты практически не ночуешь дома, приходишь спать, а потом уходишь вновь. Ты вчера заявился в четыре утра, Чимин. А в шесть уже проснулся, чтобы поехать в университет, ты даже не питаешься нормально. Издеваться так над своим организмом, как минимум, глупо, — Хосок закинул ногу на ногу и откинулся на мягкую спинку дивана, глядя на то, как Чимин тянется к разложенным на полу вещам. Он бережно складывает каждую из них одну за другой, как младенца в кроватку, укладывает в черную сумку.       Пак отвлекается от сборов и подходит вплотную к Хосоку, кладя аккуратно свои ладони ему на плечи, поднимается вверх, обхватывает шею и усаживается на колени, расставляя свою бедра как можно шире. — Солнышко, — мило улыбается Чимин, приближаясь к лицу своего мужчины. — Ты что, ревнуешь? — Чего? Нет, конечно, — Хосок недовольно пыхтит, отворачиваясь от Чимина, но тот уже совсем близко к губам, медленно целует, не проникая языком, оставляет сладость своих губ на чужих лёгким намеком. — Просто я уже и забыл, когда последний раз мы засыпали вместе, когда перед сном у нас был секс, а не где-нибудь на кухонном столе в перерывах между тренировками. — Так тебе не хватает секса? — смеется Чимин. — Сейчас мы это исправим, у меня есть двадцать минут до выхода, — он тянется к ширинке Хосока, но тот останавливает его руку, преграждает путь. Пак глядит на него недоуменно и пытается понять, почему Хосок своим же словам противоречит. — Не сейчас, иди на свою тренировку, — он поднимает его с колен и встает сам. — Я тебя подвезу. — Но я могу сам добраться, — у Чимина страх появляется, потому что от зала минут сорок до клуба ехать, а смена начинается ровно через час. Чимин забывается совсем, на автомате тянется к косметичке, которая ему нужна для клуба, но никак не для тренировки. И Хосок замечает. — А с каких пор на тренировки косметички носят? — мертвой хваткой он вцепляется в запястье Чимина. Тот едва не морщится от неожиданности и боли, начинает нервничать, но внешне не показывает. — А это я потом подкрашусь, — смещается он, выдавая первое, что в голову приходит. — Зачем? Ты домой потом. И времени много будет, — жестче произносит Хосок.       Чимин злиться начинает, понимает, что пора бы начать защищаться, иначе его сразу же рассекретят. Хосок не так слабоумен, чтобы его такими глупыми отмазками изо дня в день откармливать. — Ты во мне сомневаешься? Что за допросы вообще, Хосок? — говорит он громче, чем ожидал. — Я беспокоюсь о тебе, — в ответ повышает голос парень. — Это уже не беспокойство, это паранойя какая-то! — Чимин нервно хватает свою сумку, кидает в нее все, что оставалось на полу. — А вообще, знаешь, что? Не надо меня подвозить никуда! Я сам способен решать: когда, куда, с кем и для чего мне передвигаться! Мне уже надоели твои нападки! Если не доверяешь мне, может, вообще лучше расстаться? — смотрит он разъяренно прямо Чону в глаза без малейшего сожаления и стыда за свои слова, прекрасно осознавая, что в душу плюет.       Хосок в шоке стоит, пошевелиться не может. Он Чимина никогда таким злым даже представить не мог, а тут сам дьявол во плоти, он своими словами в нем надрезает всё, чувства раздавливает. Хосоку страшно, но он уверен, что Чимин это в шутку, Чимин несерьезно. — А знаешь? Давай! — обрушивается он, внутри закипает котел с рвением назло что-нибудь сделать. — Ну и прекрасно! — бежит Чимин к двери, обувается быстро, руками машет, но ключи от квартиры захватывает. — Ну и вали! — Хосок хватает первую попавшуюся подушку с дивана в руку и кидает её в захлопнувшуюся секунду назад дверь. Стук этот громкий, оглушающий, от перепонок отскакивает, в чувство приводит. Хосок до последнего верит, что Чимин это в шутку, Чимин несерьезно, он вернется.

***

      Тэхён после тяжелого съемочного дня выходит со студии и двигается к своей красотке. Она его встречает, подмигивает фарами и щелчком открытых дверей. Он садится на водительское кресло и погружается в его любимую в последнее время тишину, которая всегда ему рада. Так приятно вновь со своими мыслями наедине оказаться. Он кладет свои изящные пальцы на руль и водит сверху вниз по приятной, потертой, но мягкой кожаной обивке. На ней швы нитяные натянуты, они скользят по нежной коже ладони, создают контраст наравне с материей руля. Тэхён закрывает глаза и откидывает гудящую изнутри голову назад. Как же он устал. В сознании только мечты о горячей ванной, которая отекшие от целого дня в стоячем положении ноги распарит и расслабит, об ужине и сигарете перед сном.       Парень выходит из состояния ожидания, переходит в режим действия. Он поворачивает ключ зажигания и по салону разносится любимое тихое гудение мотора, а многочисленные лампочки и кнопки освещают и без того светлые от уличного фонаря сидения. Тэхён откидывает свою сумку в сторону, но слышит, как в ней вибрация внимание привлекает. Ни от кого звонка он не ждет, если только заказчики новые не решили его обрадовать. Но на часах десять вечера, в такое время все люди уже отдыхают с семьями, и только такие одинокие трудоголики, как Тэхён, влюбленные в своё дело, собираются в свои пустые дома. Он тянется к сумочке и выуживает оттуда свой мобильный. На экране незнакомый номер высвечивается. Тэхён обычно такие не берет, но сейчас вопреки привычке нутро будто молит провести по экрану и принять вызов, что Тэхён и делает. — Ким Тэхён, слушаю, — произносит он в тишину. — Тэхён, это Мия, — звучит по ту сторону. Тэхён сразу сбросить тянется, но женщина убедительно тараторит. — Не сбрасывай, прошу тебя. У меня очень важный разговор. — Зачем ты мне звонишь? Как ты вообще мой номер нашла? — задается больше сам себе вопросом парень. — Я могла бы тебя и тогда найти, если бы захотела. Так что не удивляйся. Это сейчас не важно, — она останавливается, ожидая заинтересованности в голосе Тэхёна, но тот продолжает молча слушать каждое её слово. — Нам нужно встретиться. — Еще чего, — пытается уверенно звучать Тэхён, хотя у самого поджилки трясутся. Если Мия и правда захочет, его ей живым или мертвым принесут на блюдечке. Тэхён впервые жалеет, что тогда не из страны бежал, а только из борделя, еще и машину оставил. — Это действительно важно. Я знаю твою нынешнюю ситуацию, знаю, что на твоём счете деньги заканчиваются, знаю, что Чонгук тебя бросил. Знаю обо всем. Ты сейчас мне того мальчишку, которого я подобрала, напоминаешь. Такой же одинокий и беспомощный. Так что не отказывайся.       Тэхён пытается от себя все её слова отстранить, не вслушиваться в них, потому что это очередная ложь. Эта женщина знает, как её преподносить, знает, как людей в заблуждение вводить, по больному месту еще сильнее ударить, под каким бы углом надрезать так, чтобы без возражений, и с Тэхёном у неё это лучше всех работает из-за его детской наивности. — Когда? — Сейчас. Тебя заберут из твоей квартиры и привезут.  — Нет. Я помню дорогу и приеду сам. Мне нужна хотя бы какая-то гарантия моей безопасности, — Тэхён сомневается в принятом решении, но глупое, совершенно неуместное любопытство верх над рассудком берет. Ему сейчас, кроме себя, нечего терять, а себя ему хранить не за чем. — Ты будешь в полной безопасности. Это я тебе обещаю, ты должен знать, что свои слова я всегда сдерживаю, поэтому бояться тебе нечего. — Через час буду.

***

      Размашистыми шагами Джин двигается ко входу в «Burn». Настолько, как сейчас, его жизнь имела только единожды. И опыт этот был малоприятным, повторять не хочется. Чтобы забыться, ему нужно отвлечься. Чтобы отвлечься, лучше места, чем клуб — нет. Алкоголь, красавчики и красотки, танцующие только для него одного, наркотики — вот он, залог хорошей работы.       Только Джин шаг сделал, к нему сразу длинноногая брюнетка подбежала, скорее за vip-столик повела. Свет софитов пурпурный глаза слепит, от запаха кальяна уже дурман в свой плен окутывает. Чонгук — враг, но дело в бизнесе этом знает. Лучше его клуба в городе нет, и даже если война развернется, Джин никогда от «Burn» не откажется, потому что так, как тут нигде люди отдыхать не умеют. Тут словно ад в лучшем своём проявлении собрался, бал нечисти кружит на танцполе, все головы закидывают, своими влажными телами и волосами размахивают, а потом сливаются в похоти и изврате.       Киму приносят напитки, а рядом с ним на сцене розововолосый красавец задницей виляет на каблуках сантиметров, если не тридцать, высотой. Мышцы на его ногах перекатываются, а как он вращается, опускаясь вниз, как ноги широко разводит, будто это его последний раз, будто его жизнь сейчас прямо тут на атомы рассыпается. Джин в себя вливает алкоголь ни стаканами, ни бутылками, ни литрами. Он пьян настолько, что кажется, цистерну виски выпил. Все закуски на столе остаются нетронутыми, охранники стоят по бокам, за своим хозяином приглядывают, а тот только следит за движением пурпурной бестии.       Очередная мелодия прекращается, переливаясь в новую. От неё в висках всё пульсирует, Джин уже не соображает ничего, ему кажется, что он один и для него одного этот паренек в розовой портупее танцует. Одним движением пальца Джин подзывает к себе девушку, которая его сопровождала, просит, приказывает, чтобы этого мальчика ему дали на часок. — Он только для того, чтобы смотреть. Простите, господин Ким. — Я его трахать не собираюсь. Просто сюда приведите.       Девушка кивает, а через пять минут Чимин уже, смущенно сложив ладони на коленях, смотрит на мужчину, которого только раз на встрече в школе видел. У него внутри страх животный быть изнасилованным впервые за всю его деятельность просыпается. От Джина пышет злостью, могуществом, необузданной дикостью, которую он сам не знает, откуда черпает, и куда её направить.       Джин тянется к наполовину пустому стакану и делает еще один глоток. Его полузакрытые мутные глаза смотрят на Пака, а непослушные трясущиеся руки тянутся к чистому стакану. Джин неконтролируемо льет мимо, но все-таки попадает, отчего Чимин улыбается краем губ. — Пей. Мне нужно, чтобы ты был пьян, — произносит Ким заплетающимся языком.       Чимин тянет пальцы к еле держащемуся в воздухе на двух пальцах стакану просто для того, чтобы на него не вылили обжигающий напиток: пить на смене противоречит контракту. Он берет в руки хрустальный предмет и держит, опустив глаза вниз. — Пей, чего боишься? — Я не боюсь. Нам нельзя пить на работе, — Чимин взволнованно тянется к своим волосам и заправляет одну выпавшую из уложенной гелем прически прядь обратно. Он поднимает взгляд и видит, как Ким упивается этим его движением, поглощает в свой известный только ему тайный сундучок с лучшими моментами своей жизни. — Прекрати, тебе сегодня можно всё, — Джин берет в руки свой стакан и тянется им к Чимину, приглашая чокнуться. Пак сомневается несколько секунд, мнется, но все-таки неуверенно принимает предложение. Ледяной хрусталь касается розовых губ, а янтарный напиток глотку обжигает, как острый соус. Чимин скорее тянется к лимону, разложенному поодаль, кашляет. Его глаза слезятся предательски, а Джин только издевается, всё продолжает гипнотизировать своими этими глазами хитрыми, надоедает.       После одного стакана, сразу же идет другой, который уже легче заходит. Потом и третий, четвертый, и так Чимин не замечает, как уже на коленях у Джина сидит, шутки смешные рассказывает, а тот ему в лицо пристально смотрит, улыбается в ответ. — А потом, представляешь, он поднимает свою ногу в гранд батман, и его лосины трещат прямо по шву, освобождая всё его достоинство наружу, — хохочет Чимин, опуская свою пьяную голову на плечо Кима. Тот посмеивается ему в ответ, больше от экспрессивности, с которой Пак говорит. — Ну, с видом твоей деятельности мы разобрались, а что насчет второй половинки. Ты в отношениях? — спрашивает Чимин. Джин задумывается на секунду. — Это сложно объяснить, — качает он головой, прикусывая щеку с обратной стороны и щурясь. — Как так? — Скорее нет, чем да, — Джин следит за тем, как Чимин тянется к клубнике и закидывает её целиком себе в рот. — Так скажем, мы поссорились, — ягода оказывается настолько большой, что небольшая розовая струйка по подбородку Пака стекает. Джин пальцем медленно её утирает, свой палец потом облизывая. — Вкусно. Сладко, — Чимин следит за каждым его движением, чувствует, как внутри просыпается непрошенное возбуждение. — Мы тоже с моим поругались, — обиженно надувает он губки. — Да? Из-за чего же? — Джин самовольно водит по спине Чимина. Его взгляд теперь только к его рту прикован, он как будто не слушает совсем, по губам читает, измазанным соком сахарной клубники. — Он не дает мне достаточно свободы, — Чимин кладет свои руки на плечи Джина, гладит их, а ладонь на его спине спускается вниз и обхватывает одну ягодицу властно. Чимин пальцами в затылок Джина врезается, но то, что ему нравится до чертиков, лицом не показывает, продолжает свой рассказ. — Я раньше здесь работал, а потом его встретил. Он меня забрал, сказал, что его любовь в этом притоне работать не будет, — Джин уже нагло пристает к шее, за талию Чимина к себе притягивает, делает вид, что слушает. Ему уже далеко не до истории Чимина, он только приторный запах ощущает, который ему Хёну напоминает. На секунду его тошнить от себя самого начинает, он отстраняется и продолжает мягкий голос в ухо шепчущий слова слушать. — Я послушал, бросил. На какое-то время вообще от танцев отказался. Но вовремя сюда вновь попал. Вернулся, а сейчас втайне от него тут танцую.       Джин усмехается, вновь к ключице голой прислоняется и водит кончиком носа. — А ты у нас плохой мальчик, — он обдает её своим дыханием, обжигающим кожу. У Чимина уже внизу ноет, болит. Джин пока держится, старается контроль не потерять, потому что потом себя не простит. Но запах этих губ, речи его, мозг запудривающие — они согрешить толкают. — А самое ужасное, знаешь, что? — притягивает Чимин его к своему лицо. Он смотрит в звенящую темноту, пустоту. Он в ней родственную душу гнилую губящую находит. — Мне нравится ему врать. Мне не стыдно ни капельки. Я тут себя живым чувствую, а с ним вяну.       Джин его губы своими захватывает, сразу же язык нетерпеливо проталкивает, исследует чужой рот. Всё еще сладко, всё еще приторно, всё еще возбуждает. Но всё еще не его, всё еще родной образ, лицо Хёны теплится, пеленой в сжатых глазах стоит. Хочется думать, что это пьяный мозг в неадекватном состоянии такие картинки подкидывает, но нет. Это нутро, это змей. Он брыкается, отказывается теперь другое принимать. Ему нужно его, то, что заставляет цепи рваться, от чего яда в крови больше становится. Джин заглушить это шипение внутри пробует — не получается. Он сильнее впивается в губы Чимина, прокусывает до крови, как голодный вампир его испивает, руками везде, где только можно, сжимает так, что у того, наверняка, синяки останутся.       Чимин мычит в этой дикий поцелуй, ему воздуха мало. С Хосоком так не было; с Хосоком всё нежно, все правильно, как должно быть. А тут опасностью на него дышат, которой ему так не хватает. Он тянется к верхней пуговице рубашки Джина, расстегивает её нетерпеливо, оттягивает назад волосы цвета воронового крыла в своих ладонях. Оба перепутали камень, тянущий на дно, со спасательным кругом.       Все пуговицы расстегнуты, Чимин по рельефному торсу водит пальчиками и все ниже и ниже опускается. Еще чуть-чуть, и он до пряжки от Dolce&Gabbana доберется. Но Джину будто молотком по раскаленному металлу в голове бьют. Мозг пронзает боль дикая, боль неприятия. Он скидывает испуганного Чимина с себя и сжимает виски, сам не понимая, что за хрень с ним происходит. Он воет, как зверь раненный. — Какого хуя? — орет он сам на себя.       Чимин в шоке на крае диванчика сидит, будто вмиг отрезвевший. Ему осознание всего того, что он натворил приходит. Чувство стыда, наконец, появляется. Он смотрит стеклянным взглядом на скорчившегося Джина и не знает, как ему поступать. Мужчина наконец кричать перестает, садится, упираясь локтями в свои бедра и слегка лоб массирует. Дыхание сбивчивое с хрипом вырывается из легких. — Всё… Всё нормально? — тихо бормочет Чимин, поднимаясь на подкашивающиеся колени. Он чувствует себя таким маленьким, ничтожным. — Да, — коротко констатирует Джин. Он встаёт, пошатывается слегка и первым делом рубашку застегнуть пытается. В глазах ни грамма опьянения, в них шок только невиданный. Джин себя в форму быстро приводит, но чувствует, как до сих пор боль вопит подкоркой. — За всё заплачено. Прости, и… Если тебе понадобится моя помощь, ты можешь всегда обратиться, — он протягивает Чимину трясущейся рукой лаконичную черную визитку с номером телефона и адресом офиса. Чимин кивает, сжимая пальцами листок картона.       Джин оставляет его, медленно уходя и пытаясь успокоить спазмы массажными движениями. Чимин под себя ноги в красных следах от пальцев Кима подтаскивает, опускает голову на синие колени и дает волю слезам. Как дальше жить с тем, что он изменщик, предатель, он не знает.

***

      Юнги бросает взгляд в огромное зеркало на входе в ночной клуб. Музыка изнутри долбит по ушам, а отражение в зеркале не может не радовать. Юнги сегодня один. Он нарядился так, как никогда не наряжался, накрасился так, как никогда не красился, уложил волосы так, как никогда не укладывал. Сегодня все в его внешнем виде буквально кричало: «Я само совершенство, и я это знаю!»       Шелковая серебристая рубашка отсвечивает яркими огнями от мерцающего света, когда Юнги делает шаг в атмосферу танцев и веселья. Его слегка свободные брюки не прилегают к телу, отчего двигаться легче, потому парень, сразу же подхваченный мелодией, начинает двигаться, протискиваясь через танцующую толпу к бару. Там его ждет алкоголь, который Юнги, к слову, пить совсем не умеет, но целенаправленно собирается сегодня надраться, потому что терпеть все эти съедающие мысли о Намджуне в голове больше невозможно.       Люди толкаются, наступая на ноги, а тело, будто подхваченное волной шума и гула уже опьянело: слабость в мышцах появляется. Прийти в клуб одному, конечно, было весьма опрометчиво, но Мин Юнги легких путей не ищет. Приключения на его задницу гораздо важнее, чем безопасность.       Парень все-таки пробирается к барной стойке, и в шуме кричит бармену название коктейля, с которого собирается сегодня начать. Через минуту активных взвешиваний и манипуляций различного типа, от подливания большего количества водки до добавления листочка мяты, как вишенки на тортике, перед Юнги ставят высокий стакан. Парень потягивает его через трубочку, наслаждаясь, как слегка легкая горечь бьет по рецепторам. Вся прелесть коктейлей в том, что в большинстве из них алкоголь не чувствуется, но ударяет по мозгу они все приятнее, медленнее, и эффект от них ошеломляющий и длится дольше, чем от чистых напитков. Да и, в конце концов, разве Юнги не заслужил за несколько месяцев своей жизни в Барселоне прочувствовать её ночную жизнь? Настало время начать открываться людям и брать все преимущества от курортного города, где он живет уже два месяца.       Коктейль номер один особого влияния на Юнги не оказал. В ход идет следующий, более крепкий и уже красного цвета. Мозг начинает немного мутнеть, но Юнги мало. После красного он заказывает синий, потом вновь прозрачный, опять красный, и так еще пару кругов. Юнги уже чуть не валится на барную стойку, тело расслаблено, но тянется ко всем тем, кто на танцполе под испанские мотивы зажигает. Люди тут совсем другие, не как в Сеуле. Они двигаются, будто совсем без костей, девушки все до одной крутят перед парнями своими идеальными формами. Юнги встает, не задумываясь совершенно о том, как он выглядит, что бы делал, будь он трезв. Тело само в такт музыке подскакивает, капелька пота стекает по шее, руки липкие, хотят прижаться к чьему-нибудь такому же горячему телу.       Юнги представляет, что он сейчас не в душном помещении. Он сейчас на берегу моря, а легкие касания от сталкивания с другими людьми — это порывы ветра, которые его кожи загорелой касаются. В голове уже полюбившийся язык звучит, страсть разжигает. Юнги еще выпить хочет, а если он сегодня цель видит — он к ней идет. Парень чуть не падает на барную стойку, опирается животом о неё и тянется к бармену, своё ухо подставляющему, как вдруг на его ягодицы незнакомые ледяные ладони опускаются. Они сжимают сильно, бесстыдно. Юнги до последнего надеялся, что его одиночный поход ему сойдет с рук, что никакие больные извращенцы свои руки распускать не будут. Но не тут-то было. Юнги поворачивается к тому, кто его облапал, и видит вполне симпатичного молодого человека.       Его влажные кудри закрывают половину лба, глаза голубые, большие, как у куклы с длинными ресницами, тело подтянутое, ухоженное, как и лицо. Он стоит близко, что Юнги его приятный парфюм чувствовать может. Парень этот молод, но старше Юнги определенно. Впечатления насильника, который убьет и расчленит в подворотне, парень не создает. Перепил, с кем не бывает (даже с Юнги сегодня случилось). Но окончить вечер в постели незнакомца девственно невинный Мин, по крайней мере сегодня, не планировал. — Ты очень красивый, — выдает кудрявый, озаряя своей безупречной белоснежной улыбкой. — Какие планы сегодня? — Если ты ищешь перепихона, то ты ошибся адресом, — встает Юнги к нему боком, подхватывая влажный охлаждающий стакан. — Какие мы дерзкие, — смеется парень, подходя непозволительно близко. — Все вы так сначала говорите… — Юнги? — останавливается мимо проходящий Намджун рядом с развернувшейся картиной съема. — Нужна помощь? — обеспокоенно переключает он внимание с шокированного Юнги на кудрявого парня. Мин в ступор впадает, слова вымолвить не может, стоит только своим взглядом Намджуна уловить, такого же влажного, с прилипшей серой майкой к груди. В руке у Джуна полупустой бокал, с него капли прямо на его бронзовые пальцы стекают, Юнги на секунду слизать одну из них хочется. Вода сейчас почему-то деликатесом, редкостью представляется. — Все в порядке, можешь дальше по своим делам идти, — отвечает Юнги, косо поднимая уголки губ, пытается заверить, что контроль над его собственным телом и ситуацией еще не потерян. — Точно? — уточняет Намджун. — Точно, — отвечает ему еще ближе прижавшийся к Юнги брюнет.       Намджун стоит несколько секунд, смотрит на Юнги, потом вновь на кудрявого. То, что ему не место в жизни Юнги, он уже понял, но что-то уверенности в правильности ситуации слова Мина совсем не внушили. Намджун кивает осторожно и скрывается в толпе, оставляя Юнги вновь наедине, только теперь уже с выросшей вмиг проблемой.       Парень Юнги за талию резко хватает, к себе притягивает, ладонь на задницу спускает. — Какого хрена? Отпусти! — кричит Юнги, что есть мочи. — Ну, что ты? Ты же сам ему сказал, что все в порядке, — пытается тот к его губам присосаться. — Отпусти, говорю! — Юнги вновь мычит, но его словно не слышит никто, словно все люди привыкли. Что кого-то так прижимают, никому нет дела до чужих проблем.       Намджун останавливается в пяти метрах, когда слышит будто у себя внутри этот голос испуганный. Он сразу же срывается с места, но люди преграждают путь. Намуджн успевает и только помнит, как ставит свой коктейль на стойку рядом с Юнги, как «кудряш» свои руки распускает. Он берет его за ворот рубахи и с размаху бьет в челюсть, раздирая в кровь его губу. Это оказывается больнее, чем Джун ожидал, потому что руку сводит. Парень, который к Юнги приставал, нос потирает и только гневный взгляд голубых глаз бросает, но сразу же уходит, понимает, что это не его территория. — Господи, да что ты творишь? — Юнги бросается к шипящему Намджуну, потирающему свой собственный кулак, и хватает его ладонь, сжимает и дует на покрасневшие костяшки так ласково и нежно, как только может. — Тебя защищаю, — у Намджуна в душе теплота разливается от вида вновь заботливого Юнги, и губы сами в улыбке расплываются. Тот в ладонях его пальцы перебирает, как лучшую награду в своей жизни, исследует, как реликвию, будто впервые в жизни видит. — Он мог ударить тебя в ответ, дурак, — Юнги бьет Намджуна по плечу и отходит к барной стойке. — Ну, не ударил же, — Намджун трясет кистью в последний раз и встаёт рядом с Юнги. — Глупо было идти сюда одному. — Я уже понял это, — Мин тянется к трубочке и делает глоток, увлажняя пересохшее от нервов горло. Намджун повторяет то же самое, только со своим коктейлем. — А ты чего тут забыл? — Захотелось расслабиться. — А, вообще, я бы справился сам, — для убедительности Юнги машет своей рукой перед носом Кима. — Не было на то похоже. — Может, я хотел… Секса с ним? — Юнги сам себе не верит, но лишний раз Намджуну доказать, что у него всё лучше, чем тот может себе представить, обязан. — Секса? — уточняет Намджун, усмехаясь в лицо. — Если бы и правда хотел, то за ним бы пошел, а не со мной сейчас сидел, — его слова Мина задели. Для кого Юнги эту комедию разыгрывает, Намджун не понимает. — А знаешь, — делает Намджун быстрый вдох, — Я не держу, можешь его догнать, если ты и правда хочешь секса с ним, — говорит он, ехидно выделяя слово «секс». Ким запивает свои слова алкоголем, безмолвно аплодируя этой дерзости.       Юнги медленно поворачивает свою голову на Намджуна и они сталкиваются взглядами. У Намджуна он расплывчатый, немного опьяненный, но сфокусированный на вырезе Юнги. Небольшой участок груди выглядывает из-под рубашки, а массивная цепь из белого золота обрамляет алебастровую кожу. Она блестит от влажности, и так Киму хочется к ней припасть, так он соскучился по его телу, соленому, или сладкому. Как вата сахарная — ему все равно, главное, чтобы этот вкус на языке перманентно отпечатался, от которого слюнки текут. — Выпьем вместе? — разрывает зрительный контакт Джун, отворачиваясь вновь зазывающе к бармену. Ему даже ответ не нужен, Юнги своей легкой улыбкой повиновения согласие негласное дал. — Что-нибудь покрепче, — подмигивает ему Намджун.       Перед Юнги стоит десять шотов текилы, на горлышке каждого маленькая долька лайма свисает, но всё равно страх совсем на тот свет, в неизвестный Юнги мир, отъехать не покидает. — Пять тебе, пять мне, на скорость, — выдает сам Мин. Намджун удивленно раскрывает глаза.  — Ты уверен? — уточняет он, Юнги кивает. Намуджун молчит секунду, а потом, неуверенно покачав головой, говорит, — Ну что же, надеюсь, ты знаешь, как правильно её пить, — Юнги вновь головой положительно мотает, а потом разворачивается на стуле к ряду рюмочек.       Намджун отсчитывает до трех, и в то время, как Юнги одну стопку еле-еле осиливает, он уже две уничтожает. Юнги пыхтит, старается, но до четвертой только доходит, смотрит на пятую и понимает, что больше не может. Намджун давно закончил, сидит только и упивается тем, как Юнги напивается. Пятый шот у обоих нетронут, и никто, кажется, выигрывать не собирается. — Погоди, — Намджун кладет на ладонь Юнги, тянущуюся к последней дозе, и останавливает. — Не можешь больше? — Юнги вновь только головой одобрительно шатает. — Давай кое-что покажу, только расстегни рубашку посильнее, — он гипнотическим голосом и легкими поглаживаниями по ладони Юнги в транс вводит, что тот слушается. Неумело тянется к блузе и расстегивает две пуговицы, не разрывая зрительного контакта. Вырез шире становится, вид на белую грудь Намджуна дурманом с ума сводит. Он берет дольку с одной из стопок и нежно проводит полосу от подбородка Мина до места, где ткань преграждает путь к остальному телу, как будто художник ведет бережную линию на своём холсте, вкладывает всё терпение и любовь в этот занимательный процесс. Юнги за каждым действием Намджуна следит, но препятствовать не собирается, потому что холодный лайм кожу, огнем пылающую, охлаждает приятно. Тошнота отступает вмиг, музыки не слышно, только стук собственного сердца, из груди выскакивающего, спокойствие разрывает. — Готов? — больше себя спрашивает Намджун, зажимая меж пальцев поднятую с глянцевой поверхности столешницы стопку. — Готов, — одними губами шепчет Юнги, и Намджун сразу же напиток опрокидывает, морщится слегка от горечи, а потом тянется своими губами влажными, на которых еще текила отблески бросает, к с ума сводящим ключицам.       В свете ночного клуба, в шуме и гуле других людей, губы Намджуна касаются подбородка Юнги, тот сразу горячий язык на себе ощущает и голову назад закидывает, выдыхая резко от неожиданности. Блаженство, как от лучшего первосортного наркотика, по крови разносится, подключает те клетки мозга, которые за удовольствие отвечают. По спине сразу табун мурашек проходит.       Намджун медлит, мучительно спускается вниз, сам закрывает глаза, чтобы только чувствовать пульсацию груди Юнги, чтобы чувствовать кисловатый вкус его плоти и запоминать. Запоминать каждую секунду счастья, которое ему досталось, чтобы потом ценить каждый этот момент, любовь в себе взращивать. Ему и без слов понятно, что Юнги без него не может. Юнги сам же убеждается, что те три слова, сказанные в тишине ночи на балконе дворца — чистая правда, которую только они с Намджуном знают. Никто им сейчас помешать не может, есть они двое и сумбур ночного клуба, который их маленького, воссозданного из руин мирка не касается.       Юнги ладонью зарывается в уложенные волосы Кима, сжимает их. Если бы он мог — прямо тут разделся. Ему так жарко, что кажется температура вокруг до кипения уже дошла, а кожа его сейчас волдырями покроется, пузыри терпения и воздержания лопаться начнут. Намджун все не отпускает, языком своим диким выцеловывает грудь, руки на плечах Юнги держит. Запах Юнги смешался с запахом алкоголя, с его собственным запахом. Намджун себя диким животным ощущает, потому что еще немного, и сорвет крышу окончательно, он думал, помучает Юнги немного, но оказалось, что мозг его предал, расчёты обманули: он так над собой поиздеваться только смог.       Джун отстраняется от Юнги и обдает своим пламенным дыханием влажные участки, у Юнги новая порция мурашек по телу пробегает, он глаза слегка приоткрывает. Пересохшая глотка начинает драть мучительно, но Юнги всё равно. Он с полуоткрытым ртом на ноги поднимается и падает в объятия Намджуна. Тот его своими руками обвивает, ловит, а Мин припадает к шее, как зависимый. Он гладит его плечо одной рукой, поднимается и вновь опускается, на ощупь запоминает, чтобы потом ни с кем не спутать. И эти тактильные ощущения ни с какими взглядами, ни с какими словами не сравнятся. От слов мозг не взрывается, от слов все сомнения в серый пепел не превращаются. Слова о любви — ничего не значат. Значение имеет только то, как Намджун губами к шее Юнги припадает, а тот щекой нежится о его.       Юнги тянется к своему последнему шоту и, не отстраняясь от Намджуна, выпивает последние миллилитры, способные его в сознании удержать. Он следует примеру Намджуна и так же жаркими поцелуями шею своей любви осыпает, только жестче, он его пометить хочет. Он оставляет свои следы, расцветающие красным засосы, чтобы никто не смел больше к его прелести, к его награде, к его Намджуну прикасаться.       Намджун проходится от плеча до подбородка языком, пытается Юнги поймать в клетку, найти его губы, но тот отворачивается. Трется всем телом о его тело, дышит в шею, но поцеловать себя не дает, потому что сдаться сложно, столько пережив, внутри пока еще борьба ведется, «за» и «против» пытаются внести разум. Он так близко, в сантиметре от Намджуна что все раздумья сейчас не важны совершенно, ничего не важно. Юнги вновь к шее пристает, а Намджун в это время поворачивает к нему лицо и видит, как у того щеки раскраснелись, Юнги смотрит то в глаза, то на губы, в них испуг кроется вместе с диким желанием. Но Намджуну это неинтересно, он видит только обведенные красным губы, как пункт своего назначения, куда он всю жизнь стремился. Никакая власть, никакие заслуги, никакие деньги не сравнятся с этими губами. — Ты проиграл, — шепчет Джун в губы Юнги, зажимает между своих бедер, чтобы тот не вырвался, и аккуратно лицо в ладонях к себе прислоняет, наклоняется и губы чужие своими накрывает. Юнги пытается себя в охапку собрать, но колени подкашиваются, стоять практически нет сил, в голове всё плывет, крутится, как на адской карусели, а его губы в чужом рту мнут.       Ему сначала страшно, а потом он родной вкус распознает, вспоминает, что когда-то так же сам их искусывал. Юнги приоткрывает рот и языком по губе Наджуна проводит. Тот это чувствует, нетерпеливо ладони на ягодицы опускает и сжимает, языком глубже проталкиваясь. У обоих нехватка кислорода, оба в этом поцелуе возрождаются, как фениксы из пепла восстают. Их губы в крови от нетерпения, они будто сливаются воедино, им никакой секс не нужен, им и так хватает. Намджун первый отрывается, а Юнги его отпускать не хочет. Он смотрит, улыбается и вновь в поцелуй утягивает. — Ты проиграл, сахарочек, — Юнги слышит все, но обижаться не собирается. Он и правда проиграл. Он теперь навеки одному принадлежит.

***

— Намджун, у меня что-то подступает к горлу, — Юнги крепко вцепляется в предплечье Джуна и наклоняется ближе к асфальту. — Ой, ой, Намджун, меня сейчас вытошнит. — Тихо, тихо! — Ким перехватывает его поперек живота и прижимает к себе. Такси останавливается прямо перед ними, приглашая в мир тишины. — Потерпи до дома, — он поглаживает его мокрые волосы и открывает дверь автомобиля, осторожно укладывая почти бездыханное тело. — Отель «Барселона», — называет Намджун адрес, куда их нужно отвезти. Юнги начинает недовольно мычать, поднимаясь с колен Джуна и размахивая руками, едва ли не попадая Намджуну по лицу. — Нет, нет, нет, — возражает Мин. — Я хочу к себе домой, — Юнги называет адрес и падает на бедра, которые, как мягкая подушка, предназначены для его головы.       Намджун краем губ улыбается и чувствует, как усталость дает о себе знать. Он раскрывает рот в зевоте, поглаживая огненный лоб Юнги, но внутри щемит от радости. Все как будто встаёт на свои места. — Намджун мне очень плохо, — бормочет Юнги в голубые джинсы Кима. — Намджун, — зовет он. Тот наклоняется ближе, вытирает капельку пота со лба. — Намджун, я, кажется, умираю…       Юнги отключается, а Ким с довольной улыбкой кота, только что напившегося молока, глаз оторвать от черных волос, рассыпавшихся на своих ногах, не может.       Горячее испанское солнце проникает в салон, а машина мчится через летние яркие улочки, провожаемая спокойствием, пальмами и периодическими приглушенными стонами Юнги. Барселона — их город.

***

      Темная ауди Тэхёна тормозит перед воротами огромного особняка, построенного в стиле модерн. Дома почти не видно — все окружено глухим каменным забором. Охранник с огромным псом — немецкой овчаркой — выходит из своей будки. Тэхён опускает наполовину стекло своей двери и произносит глухим голосом: — Меня ждут.       Охранник осматривает его машину, после чего автоматизированные коричневые металлические ворота открываются. Тэхён жмет на педаль газа и въезжает во двор, который на двор обычного жилого дома не похож. Дорожка, не покрытая специальным камнем, а усыпанная белым щебнем, по краям жестко переходит в почти сухой газон. Сразу заметно, что хозяева здесь бывают редко. Но Тэхён наизусть каждый закоулок этого двора знает, потому что это его дом. Там, за зданием, есть небольшой пруд, через пруд проходит мостик, который ведет в лес, и там каменный забор, преграждающий выход в мир людей, заканчивается. Так Тэхён и сбежал, прямиком через опушку, спотыкаясь о шишки и желуди.       Он тормозит перед входом и, заглушив двигатель, постукивает по рулю, обдумывает еще раз правильность принятого решения. Он выдыхает все сомнения и выходит, волоча за собой пистолет, который всегда покоится в бардачке и ждет своего часа.       Тэхён знал, что рано или поздно его прошлое даст о себе знать. Но то, что он сам в лапы Мии придет, представить себе не мог. Парень делает несколько шагов в свой бывший родной дом, где до сих пор, наверное, его наряды в шкафу нетронутыми хранятся. Охранники на входе пути не преграждают. А наоборот, даже дверь приоткрывают. Тэхён чувствует пустой запах, а в сердце ностальгия властвует. Все стоит на своих местах, так же, как помнит Тэхён, ничего не изменилось. Даже разбитая ваза во время побега осталась лежать на паркете холодного тона. Тэхён интуитивно поднимается по стеклянной лестнице на второй этаж и идет в сторону кабинета, в котором обычно Мия восседала, когда навещала его.       Дверь открыта, и Тэхён видит, как всегда, безупречную женщину. Её губы накрашены матовой красной помадой, блондинистые волосы с одной стороны заправлены за ухо гелем. На ней соболиный полушубок, который она, кажется, всю свою жизнь уже носит. Тэхён сразу понимает, что надолго она здесь задерживаться не намерена. — Ну, что ты стоишь в проёме, как чужой. Проходи, это твой дом, — делает она акцент на слове «твой» и указывает рукой на кресло рядом с массивным дубовым столом. Тэхён проходит настороженно и присаживается. Охраны на втором этаже нет, только у входа в дом два идиота, что уже радует. В случае чего, Мия сама с Тэхёном не справится. Он больше стал, по сравнению с тем шестнадцатилетним мальчиком, которого она нашла. — Пистолет тебе не понадобится. Кстати, мне нравится твоя прическа, — говорит она, разглядывая свой идеальный алый, под цвет волос Тэхёна, маникюр. — Что? О чём ты? — делает он вид, что не понимает её. — О том, что у тебя торчит из-под плаща, — отвлекается она от своих ногтей и улыбается Киму. — Тэ, ты можешь в любой момент уйти. — Мия, давай ближе к делу. Чего ты от меня хотела? — Хочу тебе помочь. — Мне не нужна твоя помощь. Ты уже достаточно мне помогла, рассказав всё Чонгуку. — Я сделала лишь то, что ты не смог. Рано или поздно он бы всё равно узнал, — Мия скрещивает на груди руки и ждет реакции Тэ, но тот сидит, как камень, не подает виду, что у него сердце в бешеном ритме стучит, что он женщину эту ненавидит. — Я знаю, что ты меня ненавидишь, но у меня есть для тебя весьма выгодное предложение, моя самая сладкая Вишенка, — тянет она обворожительным голосом последние слова. Тэхён сглатывает громко, отчего Мия усмехается и откидывается на спинку кожаного стула. — Так вот, хочу, чтобы ты стал моим заместителем, — Тэхён на неё уставился вопросительно. — Я? — указывает он пальцем себе в грудь. — Да, ты, — кивает она. — Но я же… — Да, ты сбежал когда-то. Ты предал меня. Но, признаюсь, в этом была и моя вина. Не нужно было заставлять тебя ублажать того старика, — женщина опускает виновато взгляд, а после продолжает. — И все-таки ты лучше всех знаешь это дело. Ты все те годы был рядом со мной, ты отлично разбираешься во всей это «кухне». Хочу, чтобы ты шел рядом со мной вновь, чтобы мы вместе преумножали моё… Наше могущество в этом городе, в этой стране. Без тебя мне не справиться, — её слова звучат для Тэхёна, как бред сумасшедшего, но то, как она просит, как она льстит, делает своё дело. Тэхён задумывается. — А мне какая с этого выгода? У меня в жизни сейчас всё прекрасно. У меня есть работа, квартира, я люблю то, что я делаю. И смотреть каждый день на задницы, перетянутые красными чулками и подвязками я не собираюсь, и тем более подставлять кому-то свою, чтобы доказать верность. — Я не запрещу тебе заниматься своим делом. Первое время ты будешь просто помощником, будешь отправлять ребят на вызовы. Тебе не нужно будет спать с кем-то самому, твоей задачей будет кооперация: будешь следить за тем, чтобы никто не отклонялся от протокола, как это случилось с тобой, чтобы никакие сумасшедшие не поднимали на моих детей руки. А насчёт задниц… Ну, таков наш бизнес, к тому же я знаю, что тебе понравится, — Мия дергает краем своих алых губ. — Если сильно кто-то приглянется, можешь даже воспользоваться им. У нас сейчас много топов.       Тэхён обдумывает представившуюся перед ним возможность, но Мия вновь его мысли перебивает. — Дом, деньги, новая машина: всё, что хочешь. Будешь полностью на моём попечении, как раньше, только теперь не нужно ни с кем трахаться, Тэхён, — она наклоняется, а у Кима сердце в пятки уходит от её напора. Внутри него две личности борются — одна говорит, чтобы он бежал отсюда, никогда не возвращался, а другая просит остаться, ведь, по сути, ему жить незачем, достигать больше нечего. Тэхён к стабильности стремился — она у него была — было скучно. Нашел Чонгука — Чонгук бросил, теперь не для чего вновь прикидываться, что ему в этой стабильности жить приятно. Ему до тошноты надоело уже каждый день одно и то же делать, жать кнопку спуска затвора, отсматривать все эти снимки, как бы сильно он не любил творчество, как бы сильно его искусство не вдохновляло, все равно нутро к приключениям тянется, к похоти и разврату. — Я должен подумать, — говорит он, обнадеживая. — Подумай, — Мия встаёт со своего места. Тэхён поднимается за ней по привычке и следует до самой двери. — Если хочешь, можешь остаться здесь, через два дня я приеду за твоим решением, — предлагает она. Тэхён кивает. Он по этому дому соскучился. — Отлично, охрана будет только на въезде, можешь уехать или приехать в любое время. Вот ключи, — она выуживает связку из своей сумочки и протягивает её Киму, и тот принимает звенящий металл. — Думай, Вишенка, — женщина подходит ближе и целует Тэхёна в щеку, как родного сына. — Надеюсь, что ты сделаешь правильный выбор, — она слегка хлопает его по мужественной широкой груди и выходит.