the flame

      Треск. Невыносимый треск делит мозг Юнги на две половины. Он щурится от палящего солнца, просачивающегося в незашторенные ночью окна. Глаза жжет от такой яркости, а зрение возвращается постепенно со сверкающими бликами перед глазами и новой порцией пронзающей боли в сосудах мозга.       Мин с трудом поднимается на локти, поворачиваясь в противоположную сторону кровати, и невольно улыбается. В мягких белых одеялах на животе, прижавшись щекой к подушке, лежит Намджун. Волосы на его затылке запутались в небольшой ком, а на боку красные полосы от долгого нахождения в одном положении. Такой домашний и теплый, что хочется потянуться и положить голову на его массивную спину, но Юнги чувствует сильное жжение в желудке и подступающую к горлу кислую жидкость, от которой тянет к белому другу в туалет. Юнги присаживается на постель, опуская ноющие и опухшие от долгих танцев ноги на светлый деревянный пол, топчется немного, ощущая под стопами теплую древесину, и откидывает голову назад, чувствуя, как облегчение приходит само собой. Треск в мозгу сменяется легкой ноющей болью от похмелья, но с которой Юнги вполне может прожить и просуществовать этот день, как единое целое человеческое создание.       Намджун переворачивается с живота на спину и откидывает руку в сторону, где должен лежать Мин, но родного тела рядом не ощущает. Он морщится и кряхтит, привлекая внимание взъерошенного, голого по пояс Юнги, и вновь проваливается в глубокий сон. Юнги усмехается, потирая заспанные глаза и, глубоко вдохнув, поднимается с теплой мягкой кровати. Шурша сухими стопами по полу, он заходит в ванную комнату, не закрывая дверь, и смотрит в маленькое зеркальце, следуя по своему опухшему лицу уставшим, но счастливым взглядом.       Глаза, несмотря на то что их видно едва ли, светятся изнутри, черные зрачки выдают все смешавшиеся в мозгу влюбленные мысли, выдают чувства, Юнги переполняющие. В них все можно прочесть, стоит только приглядеться. Сожалению, грусти и прошлым обидам места больше нет. Пожирающему чувству памяти об ужасных несбывшихся мечтах и провалившихся отношениях, разрушающему Юнги на маленькие песчинки, — тоже. Его мужчина спит в соседней комнате, посапывает своим маленьким аккуратным носиком, рукой по соседней подушке водя в поиске Мина, и все слова, которые хотел, вчера в одном лишь поцелуе высказал.       Юнги проводит по угольным лохматым волосам ладонью, откидывая их назад и, скинув с себя белье, делает шаг на керамическое покрытие душевой кабины, закрывая за собой защитное стекло. Тщательно помывшись и намазав щедро кожу увлажняющим кремом, Юнги натягивает на пояс полотенце и переходит из открытой ванной комнаты в кухню, не заглянув в спальню, где все еще Намджун своим присутствием разбавляет одиночество однокомнатной уютной квартиры. Юнги машинально нажимает на кнопку включения, и чайник загорается голубым неоновым светом, начиная шипеть. Парень собирает небольшой завтрак и садится за стол, подгибая под себя левую ногу. Юнги засовывает в рот кусочек ветчины и запивает ароматным чаем, блаженно закрывая глаза и ощущая горячий напиток стенками своего горла. — Доброе утро, — прерывает его хриплый голос Намджуна, стоящего в дверном проёме и с улыбкой глядящего одним прищуренным глазом, потирая тыльной стороной ладони другой. — Чего не разбудил? — он, не стесняясь подходит и водружается на соседний стул, притягивая Юнги к себе и оставляя невесомый чмок на его лбу. Мин улыбается, покрываясь розовой краской. — Ты слишком хорошо спал, чтобы тебя будить, — Юнги поднимается со своего места и ставит на стол еще одну пустую чашку и тарелку с приборами для мужчины, облокотившегося на одну руку и вдыхающего свежий запах геля для душа, исходящий от Юнги. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Намджун и осторожно наливает горячий напиток, от которого в воздух изящным столбиком поднимается пар. — Неплохо, а ты? — уточняет Юнги, смущенно пропуская новый глоток напитка и давится от того, что засмотрелся на изгибы линий груди Джуна. — Ты в порядке? — подскакивает тот, принимаясь похлопывать кашляющего Мина. — Да, подавился… Кхм… Немного, — улыбается раскрасневшийся Юнги и запивает свой кашель очередной порцией чая. Его глаза слезятся, но от Намджуна отворачиваться боятся. Слишком красивое зрелище, слишком любимый Намджун, слишком интимно близко, по-семейному.       Намджун усмехается и продолжает завтракать, изредка задавая банальные вопросы, подобно: «Есть ли сегодня работа?», Как тебе вчерашняя вечеринка?» Чем занимаешься в Барселоне?». Юнги на все отвечает, задает встречные вопросы, но особой разговорчивостью из-за неловкости не выделяется. Намджун завершает свою трапезу и поднимается со стула, Юнги взволнованно подскакивает за ним. — Мне идти пора, — досадно улыбается мужчина, глядя на мокрые волосы Мина. Внутри чувство влюбленности зашкаливает, хочется прямо тут с него это полотенце ничтожное сорвать и на столе взять всё то, чего так жаждал, отобрать у Юнги последнее, что он еще Намджуну не подарил. Но он пытается себя сдерживать, потому что пока Мин знака о готовности не даст Джун черту позволенного не переступит, его достоинство не принизит и себя наглостью не опорочит. — Сегодня много работы, — Ким быстро отворачивается и второпях, в голове прокручивая лишь одну мысль: «Держи дистанцию», убегает в комнату. Он собирается и через минуту уже стоит у двери, глядя на ничего не понимающего Юнги. Он смотрит, словно ребенок, у которого только что отобрали сладкую конфету, и взглядом умоляет Намджуна дать объяснение такой спешке. — Мы… Встретимся еще? — переминает он меж подушечек пальцев подол накинутого несколько секунд назад халата. Намджун умиляется, его губы расплываются в улыбке от такого вида Юнги, который словно двенадцатилетний мальчишка признается предмету своего воздыхания в чувствах и боится быть отвергнутым. Стеснение трескает всегда неприступный вид Мина, его приобретенную за время расставания уверенность, и сейчас перед Намджуном тот самый Юнги, который его в рваных джинсах до ворот провожал, который в театре пальцы перебирал и на выпускном круглыми пустыми глазами смотрел прямо в душу. Юнги, сидящий в беседке среди хвойного бесконечного леса и прижимающийся к плечу любимого, роняющий горючие слезы боязни потерять. Только сейчас он светится, ожидает от Намджуна ответа, сгорает в своей любви, которую за день всего приобрел. — Конечно, — смеётся Намджун, делая шаг навстречу. — Как насчет завтра? Проведем вместе целый день. — Я только за, — расцветает Мин, округляя в интересе глаза и совершенно не замечая, что подходит к Джуну на расстояние, гораздо ближе того, в котором Ким себя мог бы держать в руках.       Намджун смотрит в этот бесконечный черный океан напротив, подается вперед, придерживая приоткрытую дверь за спиной и прижимается к губам Юнги, отпечатывая на них свой след, проталкивается в его рот языком и жадно упивается. Юнги ближе тянется, закидывает чувственно ладони на его плечи и сам в поцелуе тонет. Чувства, которые за все утро накопились, в этой схватке вымещает. Намджун кладет руки на талию Юнги и впивается в мягкие пухлые губы, терзает рот Юнги своими зубами, языком, но отстраняется. Юнги тянется, как бабочка на свет, улавливая последнюю слюнку, соединяющую их, словно божья нить, и облизывает влажные губы, заводя руки за спину и сцепляя в удерживающий его на ногах замочек. Он смущенно отшатывается назад, как подросток, переминаясь с ноги на ногу. — Завтра в двенадцать заеду за тобой, — улыбается на прощание Джун и смеется, опуская глаза на пах Юнги. — До завтра, — подмигивает он и захлопывает за собой дверь.       Юноша непонимающе опускает глаза вниз и закрывает потными пятнистыми от переизбытка эмоций ладонями свое раскрасневшееся лицо. Небольшой, слегка приподнятый член упирается в халат, оттопыривая ткань вперед. Юнги смеется и сползает на пол, обхватывая себя руками, визжит от радости и щемящего внутри чувства, которое будто все органы в удовольствии сделало в разы меньше, а нервные окончания оголило так, что холодный деревянный пол квартиры кажется огненной жидкой лавой, которая засасывает Мина и сжигает разгоряченную кожу.

***

      Тэхён потягивается в мягкой двуспальной кровати, раскидывает ноги в стороны, разваливаясь в форме морской звезды в серых простынях и падая лицом в мягкую, пахнущую элитным ароматом гуччи флоры подушку. Губы самовольно поднимаются в улыбке выше к глазам. Парень размыкает веки и видит любимую изящную люстру, идеально подходящую своими лампами в форме подсвечников в современный интерьер комнаты и разбавляющую собой строгость помещения. Тэхён бросает взгляд на шатающиеся из стороны в сторону ветки дерева за окном второго этажа и быстро поднимается с постели, вытягиваясь в струнку до хруста в позвоночнике. Он наклоняется пару раз из стороны в сторону и, мысленно поприветствовав новый день, встречает его с распростертыми объятиями.       Сигареты, с которых начиналось привычное утро Ким Тэхёна, отброшены в сторону. Уже который день единственная пачка, оставшаяся у Кима, встречает новое утро в кармане пальто, брошенного в день прибытия в особняк на кресло дивана. Сейчас тренчкот висит в шкафу на одной из многочисленных вешалок, а пачка Мальборо все еще грустит с тремя сигаретами внутри.       Все это время Тэхён занимался приведением в уют своего родного дома, расставлял все заново, создавал новую атмосферу, которая соответствовала бы его нынешним внутренним ощущениям. И это вовсе не потому, что он уже тогда был готов ответить Мие согласием, нет. Этот дом у него в душе, он его увидел почти сразу же после темного притона без окон и лишь с одной дверью — выходом на сырую улочку с неоновыми вывесками, за одной из которых с названием «Прачечная», крылось вовсе не место для стирки.       Тэхён распылял свои любимые ароматы по пустому холодному дому, разводил камин, внося запах древесины и дыма в главную комнату особняка, ожидающего гостей. Это он и сделал сегодня утром. Он взял в руку розовый флакон, который предназначен лишь только для того, чтобы освежать воздух, и нажал на золотистый распылитель, глядя как жидкость микроскопическими каплями рассыпается словно в невесомости. Он спустился вниз по стеклянной лестнице и подошел к почти потухшему камину, взял брусок, лежащий на подставке, и подкинул в топку, наблюдая за разлетающимися по сторонам искорками встревоженного костра. Тэхён укутался в шелковый цветочный халат из пижамного комплекта со штанами такого же принта, который остался от него прошлого в шкафу гардероба, и налил в чашку подогретый кофе. Тэхён облокотился одной рукой о подоконник, разглядывая запотевшее огромное кухонное окно. В стороне гостиной трещала древесина, в воздухе витал цветочный аромат. Парень закрыл сонные глаза, откидывая свои порозовевшие бледные волосы назад и глубоко вдохнул, резко, словно вспомнил что-то очень важное.       Тэхён схватил чашку и направился к выходу из особняка, быстро сбежал по влажным ступенькам в своих домашних тапочках и поежился, от задуваемого под халат холодного ветра. Он крепко сжал в пальцах кружку и медленно пошел по брусчатке в сторону пруда. Там он еще не был, единственное место, которое Тэхён не успел посетить за время пребывания за городом.       Говорят, одиночество положительно влияет на человека. Одиночество в квартире, за объективом фотоаппарата и с сигаретами по утрам — губило Тэхёна. Одиночество с запахом цветов, шелковыми халатами, меховыми тапочками, сползающими, как маленькие насекомые, капельками дождя по стеклам светлых широких окон огромного особняка и треском горящих дров — Тэхёна, как феникса, из пепла заставляло восставать, вдыхало в него жизнь.       Парень старался не думать о том, что от него скоро потребуют ответ. Тэхён наслаждался этим временем, наслаждался пребыванием далеко от города, нахождением за чертой всех проблем и бед, там, где тот, чьё имя он разучился прокручивать в своей голове, просыпаясь и засыпая, его с вероятностью сто процентов не найдет. Тэхён вдыхал каждый день один и тот же аромат, слушал каждый день одни и те же звуки, занимался каждый день одним и тем же — могло казаться со стороны. Но для него все было по-разному. И запах постоянно обретал новые краски, которые выцветали из алых прядей с каждым новым мытьем головы, волосы становились бледнее, оголяли Тэхёна, раскрывали его душу. Ему должно было быть страшно, но он был один. Ему не нужно было закрывать свой одинокий взгляд от чьих-то глаз, отвлекать внимание пламенными прядями и сногсшибательными брендовыми вещами, сейчас для него это все было типичной мишурой, которую он ненавидит. Тэхён отдыхал ото всего мира. И так хорошо, так спокойно и умиротворенно он себя никогда еще не ощущал.       Зима постепенно отступала, засохший газон начинал обретать зеленые цвета — то ли из-за присутствия жизни в доме, то ли из-за времени года. Тэхён волок ноги по камню в сторону пруда и, подойдя, остановился, глубоко вдыхая аромат сырости. Не той сырости, которая была в неоновой подворотне, а той, которая в его недолгом одиночестве знаком свободы и настоящей жизни является.       В голове воспоминания о побеге мелькают, а перед глазами водная гладь и мостик, греющие тело в весенний холод. Тэхён разворачивается и уходит прочь от места, из-за которого сердце кровью обливается. Хочется убежать совсем от всей планеты, запереться с любимыми ароматами и звуками, спрятаться в этой своей берлоге, потому что решать постоянные проблемы — надоело, терпеть муки — надоело, жить — надоело. Тэхён забегает в дом, скидывая с голых стоп грязные тапочки, и укутывается в плед перед камином. Он тянется к телефону, открывает ленту социальной сети, которую просматривает каждый день, чтобы совсем не стать затворником, и видит только что пришедшее от Мии сообщение: «Сегодня мне нужно твоё согласие. Больше ждать я не могу»       Тэхён откидывает мобильный, с ненавистными мучающими словами в сторону, и закрывает глаза, пытаясь пустить мысли на самотек. Если ни о чем не думать, решение придет само.

***

      Юнги выходит из подъезда своего многоквартирного домика и видит стоящий перед тротуаром серебристый мерседес с откинутой крышей. Намджун по-хозяйски расположился на водительском сидении, закинув одну руку на руль, а другую на дверь автомобиля, прямо как в романтических голливудских комедиях. Юнги улыбается этой комичности и тащит своё тело, вмиг приобретшее температуру далеко за 39 градусов по Цельсию, в сторону машины. — Привет, — говорит ему Намджун, опуская вниз свои темные солнечные очки с металлической оправой и приветствуя белоснежной улыбкой, прямо под цвет свободной футболки с немногозначным рисунком. — Привет, — водружается Юнги на кожаное кресло рядом своими голыми наполовину ногами в темно-синих шортах с поворотами. Намджун сразу же притягивает его к себе и целует, засасывая губы Юнги и проталкиваясь в его рот глубже, делает поцелуй развратным. — Ты чего? — брыкается Мин. — Тут люди ходят, — он взволнованно раскрывает глаза и пялится по сторонам, разглядывая, нет ли случайных прохожих, заметивших порыв их чувств. — Успокойся, — смеется Намджун, нажимая на кнопку зажигания. — Ты в Европе находишься, — бросает он взгляд на Юнги и трогается с места, выезжая на трассу. — Здесь к отношениям между мужчинами относятся гораздо проще и толерантнее, чем в Корее, — Намджун лавирует меж автомобилей, увеличивая скорость движения, вжимает педаль газа в пол почти до упора. — Тем более, это Барселона — здесь концентрация геев на один квадратный метр больше, чем вагончиков с едой во всем Сеуле. — Но все же неудобно… — мнется Юнги, рассматривая обтянутые в голубые джинсовые шорты жилистые бедра Намдужна, его обрамленные часами из белого золота и различными браслетами запястья. Юнги следит за перекатывающимися при движениях венками и упивается, забывает совсем, что вести себя так не должен. Их близость с Намджуном уже настолько сильна, что любое стеснение в сторону должно отходить, но Юнги из-за своей натуры все еще краснеет каждый раз, когда видит его. — Забей… — поворачивается мужчина к нему, внимательно глядя на скорость поднятия стрелки на спидометре панели передач. — Куда мы едем? — переводит тему Юнги, заметив, что Намджун сконцентрировал не на нем, а на автомобиле. А для Юнги это в радость только — можно рассматривать любимого и радоваться, что такой самый лучший рядом с ним. — О-о-у, — смеется Джун, задирая подбородок выше и подозрительно поглядывая на Юнги. — День будет длинным и полным интересных вещей. Я надеюсь, ты еще не успел сходить на корриду, — воодушевленно говорит Ким, пытаясь перекричать громкий ветер, поднимающий уложенные волнистые волосы Юнги назад. — Коррида? — разносится удивленный возглас Юнги. — Нет, еще не был! — Да ладно? Это же одна из самых главных достопримечательностей Испании. — Да как-то не до этого было, — оседает Юнги, отворачиваясь в сторону и думая о своем. — Залечивал раны, в прямом смысле, — усмехается парень и видит, как у Намджуна лицо гневнее становится, челюсти напрягаются.       Остальной путь они молчат. Намджун переваривает в голове информацию, полученную от Юнги, а Юнги жалеет о том, что ляпнул лишнего, и смотрит на горячее солнце, ласкающее холодную бледную кожу. Намджун заезжает на территорию парковки большого комплекса, привлекающего Юнги огромной ареной, совсем не похожую на современное место. Здание комплекса окружено зелеными лиственными деревьями, а стены, будто объекты архитектурного наследия, сверкают от выложенной на красной глине сапфировой мозаики. Стиль арок больше напоминает арабский, нежели европейский, а открытые для посещающих двери, как в средние века, все еще по-европейски деревянные и ветхие, с огромными замками и щеколдами. — Приехали, — Намджун отстегивает ремень безопасности и выходит из машины, ожидая Юнги. Тот расправляется со своей защитой и подходит к Джуну, вытянувшему свою руку вперед в приглашающем жесте. Юнги на него смотрит вопросительно, вложить ладонь не осмеливается. — Ну, — кивает Намджун. — Что, прямо за ручку пойдем? — Да, — прыскает Ким, хватая ладонь Юнги и переплетая его пальцы со своими, — Пойдем, малыш, — тянется Джун к затылку Мина и чмокает по-отечески.       Юнги чувствует себя мягким маслицем под солнечными горячими лучами — растечься бы от этих шершавых пальцев, в которых потерял собственные, и этого совершенно безобидного поцелуя, вводившего в состояние эйфории, как лучший амфетамин.       Держась за руки, они входят в огромную площадку, по которой бегают в суматохе люди, торопятся, стремясь успеть на представление. — Нам туда, — указывает рукой на выход к зоне сидячих мест Намджун, а Юнги послушно следует за ним, ни на шаг не отставая, чтобы не потеряться в толпе.       Ким выводит их в ряд, усаживая Юнги, что крайне странно, не на специальный пластиковый стул, а на что-то, похожее на бетонный блок, но только меньше в разы и с подписанным на каждом кирпичном сером кубе числом — номером места. Все от этого места веяло традициями и историей, вплоть до мест, куда зрители кладут свои богатые попы. Джун аккуратно, как весенняя пчелка, суетится вокруг Мина, чтобы тому было удобно и комфортно. Юнги успокаивает своей ухмылкой, говорит: — Сам садись, все в порядке.       Только Намджун водружается на действительно мерзкий серый блок, на арене поднимается гул, узорчатые оранжевые ворота открываются и из темноты начинают один за одним выходить матадоры на лошадях. Их костюмы больше напоминают сценические, выглядят совершенно непрактичными: разноцветная парча, неудобные обтягивающие штаны и до смеха забавные головные уборы и цвета, в которых выполнены наряды. Юнги оглядывается по сторонам и замечает удивленные и сконцентрированные на начавшемся представлении взгляды людей. Намджун пристально смотрит на готовящихся к шоу тореадоров, которые чертят причудливые рисунки на песочной поверхности арены: кресты на удачу, видимо.       Гул затихает, матадоры по одному уходят. На площадке остаются лишь несколько человек, на защищенных специальными щитами лошадях, и тройка главных участников первого представления. Юнги тянет свою руку к руке Намджуна, словно невзначай касается его смуглой кожи. Она горячая, словно только что вынутая из кипятка. Солнце палит, слепит и жарит, голову сильно печёт, а капельки пота сами начинают выступать на лбу от одного лишь значения на термометре. У Юнги внутри все тает. По выстраиваемой ледяной стене равнодушия начинают бежать ничтожные ручьи, прямо как капельки пота со лба Намджуна, увлеченного ожиданием представления, унося с собой всю токсичность и внося в происходящее рассудок и холод ума. Юнги смотрит на его удивительный вид, улыбается, кажется, уже в миллиардный раз, так, что челюсти устали, обхватает руку Джуна своими миниатюрными ладошками и только наклоняет голову к его плечу, как люди один за другим начинают приподниматься на своих местах, заглядывая вглубь арены.       В темном, только что открывшемся коридоре разъяренные красные глаза светятся, как будто сам дьявол из преисподней поднялся в смертный мир. Юнги буквально слышит тяжелое злое пыхтение, чувствует пробирающий до костного мозга страх. Из темени коридора первыми показываются бледные рога, сужающиеся к концу в однозначных завитках, в себе всю главную опасность несущие. Матадоры встают по стойке смирно, все люди напрягаются, ожидая самого главного. Бык медленно ступает по мягкому песку, поднимая за собой небольшой слой пыли, окружая себя туманом и завесой тайны. Он словно знает, что на него смотрят тысячи людей и старается себя в лучшем виде показать, победителем, даже и не понимая, что является пешкой в людской игре, развлечением, глупцом на смех общественности. Главный матадор вытягивает большой алый платок, раскрывая его и глядя прямо в глаза разъяренному животному. Бык скользит, буксует проваливающимися в почву копытами, поднимая больше пыли, словно дорогой дрифтующий автомобиль, и срывается с места. Он несется на мужчину, бесстрашно держащего ничтожный кусочек ткани, фыркает гневно, мычит, уже почти у цели, выставляет рога вперед, но брюнет в цветастом костюме убирает материю и отходит резко в сторону, одурачивая животное. Бык не понимает ничего, стоит и ищет ненавистный цвет, но перед ним только забор, защищающий зрителей. Юнги подскакивает на ноги, видя исчадие ада прямо перед собой, хочет подойти ближе к ограждению, чтобы разглядеть его разгневанные глаза на расстоянии почти вытянутой руки. Он всматривается в мохнатую черную морду, рассматривает рога, которые симметрично, как произведение искусства, придают власти над всем происходящим животному.       За спиной быка разносится непонятный свист, вперемешку с криком, он отвлекается от маленького мальчишки, вцепившегося в руку своего возлюбленного и, будто и не пялился секунду назад на такого же дурачка, как и он сам, подчиняется своим инстинктам и бежит на красную ткань. Тореадор обманывает вновь, раз за разом раздражая и сворачивая к своей груди маток цвета волос друга Юнги. — Нравится? — шепчет Намджун на ухо, широко улыбающемуся Юнги, следящему за действиями, развернувшимися на арене. — Да! Очень! — поворачивается он, светящимися глазами вглядываясь в темную радужку глаз Намджуна. Юнги отворачивается к шоу, Намджун крепче зажимает меж своих пальцев пальцы Мина, не смея отпустить ни на секунду. Он наблюдает за его искренним смехом, удивлением, когда бык почти налетает на матадора, но тот искусно уходит в сторону, задирая руку и подбородок театрально кверху. — Ты видел, Намджун? — восклицает он, а Ким глазами-сердечками смотрит на их пальцы, гладит родную кожу, не обращая внимание на шрамы от порезов, расположившихся на пару сантиметров выше.       Бык вновь слишком рискованно приближается к мужчине, наездники на лошадях подрываются обеспокоенно с места, но ситуация налаживается. Бедное животное вновь в дураках.

***

— Меня даже слишком хорошо приняли! — воодушевленно рассказывает Юнги, смотря себе под ноги на красную, цвета обожжённого кирпича, плитку вечерней Барселоны.       Туристы, подняв подбородки и глаза выше, разглядывают интересную архитектуру, развешанные, словно в воздухе на нитях, фонарики освещают проспект, маленькие ресторанчики завлекают ароматом вяленого мяса и вина. Юнги вдыхает полной грудью запах копченостей и тормозит возле маленькой террасы одной из кафешек. Вывеска гласит, что кафе принадлежит неким братьям Сантес. Всего два одиноких столика стоят практически на прохожей части, но люди послушно обходят их, лишь довольствуясь ароматами. — Хочешь зайти? — тормозит Намджун и вопросительно вглядывается в Юнги. Тот кивает. Ким проходит к одному из столиков, тому, что чуть ближе к аккуратному стеклянному окну у входа в ресторанчик. Грузный мужчина сразу же подходит и приветствует гостей, раскладывая перед каждым книги с меню. Обе достаточно тонкие, а значит, выбор будет невелик. Но за всю свою небольшую практику Юнги понял, что в Испании именно в таких ресторанах самая вкусная еда и самые лучшие напитки. Мин открывает первую страницу и видит яркую цветную фотографию того, чей запах так соблазнил его на этот визит. — Хамон и красное вино на ваш вкус, — говорит мужчине Юнги, приветливо улыбаясь. Сеньор кивает и уходит, оставляя пару наедине. — Вот, а потом, здесь трудно не вжиться в коллектив. Люди все очень добрые и открытые, каждый готов помочь в нужной ситуации… — Юнги, — перебивает его Намджун. Мин складывает руки в замок перед своим лицом, ставя локти на край стола, наплевав на все правила этикета. Люди проходят мимо по освещаемой огнями улочке; деревья, почти покрывшиеся листвой и цветущими плодами, позволяют сквозь себя проходить свету темно-синего небосклона, солнце на котором село, но легкий оттенок его из-за горизонта еще окрашивает полотно в светлые краски, не давая ночи и звездам окончательно завладеть городом. Юнги внимательно смотрит на Намджуна, о чем-то сосредоточенно думающего. Он взвешивает все за и против, заключает руки Юнги в свои, поднося к губам, и медленно целует, бережно касаясь губами, как хрупкой фигурки из песка. Выглядит так, будто он скажет что-то страшное, что может расстроить Юнги, поэтому таким образом успокаивает его. — Я хочу сказать… Я хочу сказать, что мне очень стыдно перед тобой. Мне так жаль, что тогда на выпускном я повел себя, как последняя скотина. Я не должен был уходить, не сказав и слова. Я не должен был оставлять тебя. А я только и делал, что думал о своей собственной репутации. Прости меня, я самый настоящий урод.       Юнги сразу вянет, теряется, не знает, что ответить, потому что Намджун говорит чистую правду, которая только подтверждает мысли самого Мина. Намджун берет одну из рук Юнги, переворачивает медленно, рассматривая изрезанное запястье. — Что ты? — пытается вырваться юноша, тянет руку на себя, но старший не отпускает, он прислоняется губами к рубцам, выцеловывает каждый, и Юнги чувствует, как кожа под этими прикосновениями выравнивается, заживает окончательно. Ему ничего больше не нужно, только приглушенные звуки сальсы, под которую танцуют люди на площади недалеко, запах вяленого мяса и чеснока, вино и этот поцелуй, который интимнее, чем самая близкая близость, самый откровенный поцелуй в мире. — Что ты делаешь? — Намджун закрывает глаза, водит губами по внутренней стороне предплечья, изуродованной ужасными шрамами, и хочет себя убить, наказать за то, что виной этому уродству, граничащему с красотой, он сам стал. Его задачей теперь является никогда не допустить, чтобы Юнги на себя вновь руки наложить пытался. Ведь он слабенький совсем. Он малыш, ничего в этом мире не понимающий. Характер иногда свой колючий показывает, но на самом деле хрупкий и нежный, именно такой, каким Намджун его любит. — Я так перед тобой виноват, — Намджун поднимает голову, глядя полными искреннего сожаления глазами на Юнги, который в шоке следит за каждым следующим касанием. Джун поглаживает своими подушечками пальцев искалеченное место, пытается вымолить прощения. — Я клянусь, что больше никогда не причиню тебе боли, даже если это будет причиной моей смерти, даже если из-за этого разрушится моя жизнь. Я всегда буду рядом, Юнги. Я так тебя люблю.       Юнги улыбается сквозь слезы, пытается собрать себя в кучу. Самого чувства изнутри разрывают. Там ядерный реактор любви взрывается. Он разлагается, дымит в округе, разносит вредные вещества по всему свету, и Юнги все равно, что он этим может всех вокруг отравить, ведь главный человек уже отравлен. Погибать так вместе. — Не нужно давать общений. Ты их не сможешь выполнить. У нас такая судьба. И чем раньше мы с этим смиримся, тем лучше будет нам обоим, — с сожалением произносит Юнги. — Что ты имеешь ввиду? — озадаченно уставляется Намджун. — До тех пор, пока ты будешь политиком, ты не собственник своей жизни. Ты будешь прогибаться под систему, все твои начинания будут сжираться, и рано или поздно ты опустишься так же низко, как и Джин. Я не хочу тебя этим задевать, я знаю, что ты прекрасный, добрый, великодушный человек, достойный нести в этот гнилой мир свет. Но ты не там. Сейчас сидя здесь со мной, ты — это ты. Ты сейчас — настоящий Ким Намджун, который смотрит на меня влюбленными глазами, заботится о моем состоянии и водит меня на корриду, держит меня за руку под голоса людей. Но стоит тебе уехать, ты вновь станешь министром Ким Намджуном, вновь начнешь бороться за справедливость. Сейчас в Корее в правительстве идет война, о которой обычные жители не знают. Они должны и дальше ничего не подозревать. Их жизнь не должна подвергаться риску из-за амбиций нескольких идиотов. Ты там нужен больше, потому что ты можешь внести в этот запутанный клубок хотя бы каплю ясности, ты можешь победить. Я очень сильно люблю тебя. Ты даже и представить не можешь, насколько. Но это будет только здесь, — грузный мужчина подходит с огромным подносом, на котором нарезано свежее приготовленное мясо. Он ставит перед лицами Намджуна и Юнги графин с кровавой жидкостью и, заметив напряжение, испаряется, будто его и не было вовсе. — Тогда поехали со мной в Корею, — сокрушает Намджун. — Нет, — усмехается Юнги, нанизывая на вилку тонкий ломтик красноватой свинины. — Почему? — следует его примеру Намджун, в дополнение разливает в два стакана напиток. — Потому что тут я могу быть с тобой, могу не думать о том, что нас где-то сфотографируют, поймают, заметят. Послушай, — Юнги откладывает стакан и вновь смотрит пристально на Джуна, будто глазами вопрошая, чтобы тот понял его положение, — Сейчас я счастлив, и в этом твоя заслуга. Сейчас я ем вкуснейшее мясо, сижу с любимым мужчиной, я в легкой одежде, потому что совсем недалеко голубое море. Сейчас мы вместе, и ни о чем плохом думать я больше не хочу. Кушай, — Мин протягивает Намджуну свою вилку с одиноким кусочком, и тот послушно открывает рот, упиваясь таким разговорчивым Юнги. Звуки сальсы становятся громче, видимо, люди действительно веселятся на славу, танцуют и пьют вино. Они счастливы. Юнги смотрит на своего Намджуна и тоже чувствует непреодолимый порыв желания никогда его не отпускать от себя.

***

      Серебристый мерседес с откидной крышей мчится по автостраде к дому Юнги. На часах уже полночь, Юнги откидывает голову на спинку и наслаждается теплым ветерком, обдувающим его огненную жгущую кожу: на арене было слишком солнечно, загар теперь обеспечен и Юнги, и Намджуну. Алкоголь слегка бьет по вискам, а мелодия стучит в ушах приятным битом. Намджун аккуратно меняет полосы, обгоняя мешающие редкие автомобили, и с наслаждением кладет одну из рук на дверцу авто, представляя, что мчится по американским великолепным трассам Техаса, хотя, в Барселоне тоже весьма неплохо. — А знаешь? — пытается перекричать ветер Намджун. — Ты был полностью прав.       Сонный Юнги поворачивает шею в сторону, не поднимая головы со спинки, и озадаченно глядит на Кима. — В чем? — В том, что здесь мы счастливы.       Юнги смеется, оголяя свои десны и, закрыв глаза, вновь отворачивается к обочинам и сменяющимся автомобилям. Слишком хорошо для того, чтобы быть реальностью. Но машина замедляет ход, дремлющий Мин разлепляет нехотя глаза и видит, что Джун подъезжает к знакомому дому. Автомобиль плавно тормозит у тротуара, Намджун выходит, а за ним Юнги. Дверь в подъезд открывается и Юнги, неловко прижатый Намджуном к стене, оказывается заключенным в жаркие объятия. Руки обхватывают его хрупкую спину, пухлые винные губы мажут по щекам. — Эй, ты чего творишь? — пытается Юнги отлепить от себя Джуна, беспорядочно касающегося его бедер и открытых рук. — Я? Люблю тебя, — коротко и убедительно отвечает Намджун.       Юнги приходит в себя. Окончательно просыпается и отпихивает Намдужна от себя. Тот отшатывается немного, но Юнги хватает его за руку и ведет по лестнице на свой этаж, периодически останавливаясь для очередного слияния губ.       Мин пытается вставить ключ в замочную скважину двери своей квартиры, а Намджун сзади, обхватив Мина и притягивая к себе за талию, покрывает шею жадными поцелуями, в которых вся его жизнь заключена. Спустя несколько секунд копошений дверь открыта. Юнги делает шаг в квартиру, Намджун облокачивается одной рукой о косяк, с прищуром глядя в звенящую тишину коридора. Юнги пытается удержаться за ручку двери, стоит как вкопанный, глядит через порог на прикрытые глаза, которые его уже почти раздели, но контроль из последних сил пытаются держать, себя не выдают. В подъезде темно. В квартире темно не менее. Но Юнги этот блеск в глазах развидит и в кромешной ночи, в сумраке будет следовать этому сверканию, которое никогда не обманет. — Ну, что, — Намджун трет переносицу и опускает взгляд на свои ботинки. — Пока?       Юнги секунду думает, смотрит на него и решается, пытается в голове у себя окончательные барьеры стеснений снести, размышляет: готов ли? — Может… — едва шепчет он неуверенно. Намджун сразу глаза на него поднимает, безнадежно глядя на Мина. — Может, останешься на ночь? — наконец спрашивает младший.       Больше слов не нужно. Намджун, будто обессиленный, вваливается в квартиру, на Юнги чуть ли не набрасывается. Он впивается в его губы, вжимает в стену и пальцами жестко хватает его тело, оставляя следы от своих ладоней на бледной коже сквозь слой одежды. Дверь захлопывается сама по себе, в квартире слышится сбитое копошение двух тел и дыхание из губ в губы. Юнги тянется нетерпеливо к футболке Намджуна и задирает края наверх. Тот оторваться от родного вынужден, стягивает с себя ненужную ткань и, подхватив Юнги под бедра, несет в комнату, где день назад проснулся утром. Завтра уже совсем по-другому проснется. Юнги охает от неожиданности, но ногами сзади обнимает Джуна, чтобы крепче держаться, и улыбчиво смотрит в его лицо, держит любимые щеки в ладонях. Намджун целует медленно в шею, оставляет невидимые засосы, потому что такое тело нельзя по-свински уродовать синяками. Он слегка затягивает кожицу вакуумом, а потом отпускает, смотря, как в его фантазиях по шее Мина рассыпаются синие узоры, а в реальности перед ним только сжатое стеснительное тело, явно ужасающееся, но получающее удовольствие.       Ким медленно кладет Юнги на мягкое покрывало кровати, сминая вновь бедра и ягодицы. Он приподнимает край майки Мина и оттягивает кверху, оголяя впалый живот и четко видимые ребра. Он пересчитывает их губами, все еще и следа не оставляя на сахарной коже. Юнги запускает пальцы в пушистые волосы и откидывает голову в блаженстве, когда Намджун начинает языком опускаться к пупку, обводит его осторожно, оставляет холодок после горячего поцелуя.       Юнги в голове пытается все вновь под контроль взять, потому что знает, что с ним сейчас делать будут. Ужас охватывает. Парень подскакивает, заметив, что Намджун приподнялся на колени и расстёгивает свою ширинку, доставая из кармана сверкающую упаковку из фольги. Мин отползает в страхе к изголовью, а Намджун непонимающе следит за ним. Он обнимает себя руками за плечи, пытается защититься, от чего, сам не понимает. И Намджуну страшно становится на секунду, что это вновь его вина. — Я… — начинает было Юнги, бегая глазами-ягодками по комнате. Он останавливается на Намджуне, стоящем над ним, как повелитель, как его личный Зевс. Юнги опускает взгляд ниже на почти расстегнутые джинсовые шорты, через которые просвечивают черные боксеры с характерной полоской от Версаче. Возбужденный член отчетливо видно. Такое вряд ли не увидишь. У Юнги у самого тесно в штанах, но страх сильнее. Он вновь начинает думать. Былого шквала захлестывающих чувств и следа не осталось, он прикрывается краем одеяла, а Намджун по-доброму успокаивающе улыбается на его реакцию. — Я еще не готов. Не сегодня, — Мин отворачивается от соблазнительного тела Намджуна, на которое свет от уличных фонарей попадет и обволакивает собой каждый натренированный кубик, каждую мышцу выделяет. Юнги чувствует, как член еще тверже становится, а в голове вновь желание страх начинает побеждать. — Ты уверен? — уточняет Намджун, опасливо подползая ближе к забившемуся, как испуганный зверек, Юнги. — Нет, — честно выдает Юнги. Намджун присаживается рядом, водя по волосам и лицу младшего своими мягкими искусными пальчиками. — Мне страшно, — одними губами шепчет Юнги, глядя на приближающееся к его губам лицо Намджуна. Он аккуратно расставляет ноги парня и усаживается между ними, обдавая своим дыханием испуганное лицо, выбивая им всю неуверенность в Мине, ставящую совершенно никчемные запреты. — Твоё тело хочет, — Намджун опускается к бугорку меж разведенных для него ног и кладет ладони на бедра Юнги, начиная медленно поглаживая поднимать шаловливые пальцы выше к ширинке, пока Юнги бдительность теряет постепенно. — Это будет не больно. Не нужно бояться. Все будет хорошо, малыш, — Намджун накрывает его губы своими, забирая себе все ужасы, которые Юнги нарисовал у себя в голове. Юнги открывает рот шире, ноги расставляет так же. Намджун, не отставая от лица Юнги, медленно расстёгивает ширинку шорт, стягивает их по согнутым в коленях ножкам и откидывает в сторону. Мин тянется к шортам Намджуна в ответ и следует тому же примеру, стягивает их вниз. Ким раздевается скрупулёзно, оставаясь в одних трусах, как и Юнги перед ним. И возбуждение двоих пробивается через ткань такого узкого белья. Юнги приподнимается немного и закидывает ноги на бедра Намджуна, максимально близко усаживаясь к его лицу. — Не бойся, — шепчет Намджун в ухо Мина, обнимая его спину, водя по ней ледяными пальцами. Мин немного в спине прогибается и начинает Джуну доверять. Если говорит, что больно не сделает, значит не сделает. Одинокая металлическая упаковочка сияет где-то в смятых одеялах, а два тела жмутся друг к другу, чтобы получить больше тепла, получить больше друг друга. Они сталкиваются грудями, будто передавая друг другу частицы души и соединяя сердца. Юнги обнимает Намджуна за шею, а тот его изгибы, ключицы, все тело ласкает и укладывает совершенно обезоруженного на простыни, успевшие стать холодными. Они Юнги будто ждали, они его тело в себя принимают, по-хозяйски говоря: «Ты дома». Намджун поднимает Мина за бедра и стягивает его боксеры, освобождая член, который сразу же к животу тянется. Совершенно идеально гладкая кожа на лобке, будто сигнал для Джуна, что Юнги готовился. Мин сразу же стесняется. Тянет руки к паху, чтобы прикрыться. Но Намджун его тормозит, руки в стороны расставляя. — Прекрати прикрываться. У тебя самое прекрасное тело, которое я когда-либо видел в жизни, — он кладет на аккуратный розоватый орган ладонь, оттягивая лишнюю кожу и освобождая головку, которая уже влажная от ожидания. Намджун пристает губами к низу живота Юнги, целует чувственно, совершенно не торопится. Резких движений, дабы не испугать невинного Юнги, не допускает. Тот следит широко раскрытыми глазами за каждым движением Намджуна, ладонью, то вверх, то вниз скользящей. От действий его крышу едва ли не сносит. Внизу все пульсирует, совершенно не так, как тогда, когда Юнги сам себе удовольствие приносил. Сейчас на кончиках пальцев будто электричество проходит, а чувства в сотни раз страшнее. Волнение не дает расслабиться, но чистый кайф, который Намджун своими пальцами приносит, все затмевает. Юнги дышит глубоко, боится звуки издать, чтобы глупым не показаться, но, когда Намджун большим пальцем на уретру, сочащуюся, надавливает, не выдерживает. Пошлый извращенский стон срывается с его губ, а Намджун от этого звука уже кончить готов. Он этот голос с таким тоном уже полгода мечтает услышать. И вот, оно свершилось. Терпеть больше нет сил. Контроль давно потерян, все запреты сорваны, замки открыты. Джун переворачивает парня на живот. — Приподними попу, — командует он, стягивая с себя собственные трусы и тянется к упаковке с презервативом, чтобы раньше времени Мина не пугать. Но у того по телу заряд ужаса проходит, когда он прижатым животом к горячей ткани оказывается, теряет зрение. Момент Х близится. И Юнги невыносимо уже. Либо пусть это уже случится, либо пусть Намджун мучить перестанет. Пусть этого совсем не будет. Юнги видел много раз в порно, что мужчины делают друг с другом, и тот факт, что сейчас с ним будут делать то же самое, его не радует. В порно мужчины всегда готовы, им совсем не больно, но единожды попробовав палец себе в задницу засунуть, Юнги понял, что это гораздо больнее, чем то показывают на экране. Люди в эротических фильмах всегда довольны, в них хоть руку по самый локоть запихай, в жизни же все не так. Юнги пробирает от самых пяток до кончиков волос. Он ерзает и пытается разглядеть, что Намджун делает. Боковым зрением Юнги разглядывает, что Намджун по-прежнему стоит на коленях прямо перед его все еще не поднятой задницей и надевает себе на член презерватив, растягивая по стволу латексную резинку и оставляя небольшое пространство на конце. — Малыш, приподними попу, прошу тебя, — Намджун кладет на одну из ягодиц свою большую ладонь, полностью покрывая ее, и смотрит на задравшего кверху вбок лицо Мина. — Ты сделаешь это сразу? — не смелеет подчиняться Юнги. — Ты что? — поднимает уголки губ Ким, обхватывая Юнги снизу за живот, и сам поднимает его попу. Юнги все же помогает ему и слегка выгибается в пояснице. Намджун опускает ладонь на член Юнги, продолжая невесомыми движениями разжигать в нем огонь. Юнги утыкается в подушку лицом, а Намджун в это время любуется оттопыренной задницей и дырочкой, сжимающейся в нетерпении. Пару секунд он просто наслаждается этой картиной и ощущениям наполненности своей ладони. Юнги сам подается вперед, толкаясь глубже в его руку, торопится. Ким наклоняется к манящему колечку мышц, разводит половинки. Юнги ошарашенно поднимает голову, вскакивая на локти и прерывая Джуна. — Что ты будешь делать? — чуть не кричит он. — Тебе понравится, — Намджун надавливает на спину, и Юнги, не сопротивляясь, вновь прижимается к мягким простыням, чувствуя, как его ягодицы вновь разводят, как горячие губы целуют сначала одну половинку, словно зализывая раны и касаясь кончиком языка чувствительной кожи, а потом другую. Юнги чувствует эти ожоги, чувствует успокаивающие мятные льдинки, которые, кажется, сейчас его касаются. Все перемешивается. Чувства путаются. Намджун с каждым поцелуем становится ближе к пульсирующему колечку, он накрывает его своими губами, и Юнги выгибается. Даже и представить боится, что Намджун там сейчас вытворяет. Его язык поглаживает кожу вокруг, упирается в отверстие, вновь отстраняется, лаская небольшое пространство вокруг, а потом вновь, уже сильнее надавливая назойливо и проникая внутрь тонким кончиком. Намджун чувствует солоноватый привкус на своих рецепторах, понимает, что сейчас Юнги ловит звездочки и огоньки из-за его чертового языка, способного довести одним своим присутствием между ними обоих до оргазма. От этих мыслей, от этого солёного (сахарного) вкуса на зубах, от ощущения полной власти хочется еще сильнее Юнги удовольствие приносить. Намджун тщательно смазывает слюной проход, облизывает свой палец и медленно, наблюдая за реакцией Юнги, с осторожностью вводит первую фалангу указательного пальца в слегка растянутую языком попу, чувствуя, как мышцы вокруг его пальца жутко сжимаются, напрягаются. — Больно! — выкрикивает Мин и порывается вперед, но вторая рука Намджуна удерживает его на месте. — Придется немножко потерпеть, родной, — подрывается Намджун к уху Юнги, змеиным шипением шепча тому слова успокоения. — В следующий раз будет проще, — он водит носом по оголенной коже Юнги, упирающегося локтям в мягкие перины. Палец входит глубже и Юнги недовольно сводит брови, жалобно мыча, но терпит боль, ведь Намджун пообещал, что будет приятно. — В следующий? А-а-х! — усмехается Юнги, закрывая глаза и собственным языком облизывая пересохшие губы, как чувствует глубокое проникновение, от которого внутренности сводит, а член подскакивает выше. Указательный палец Намджуна внутри него, чувствует его, такого слабого, немощного, подвластного и скорчившегося от невыносимой, казалось бы, боли, но отважно принимающего свою участь, потому что верит слепо.       Дав немного времени для Юнги, чтобы тот привык, Намджун начинает двигать пальцем, стараясь растянуть узкую дырочку. Юнги стонет от непривычки, чувствует в себе что-то лишнее, но больше не пугается, больше не старается убежать. Укрыться. Прикрыться. Скрыться. Для него самое страшное позади. — Сейчас будет немного больно, постарайся максимально расслабиться, — просит Джун, подставляя второй палец к дырочке и толкаясь, не дождавшись ответа. Юнги дергается немного, но выдохнув как можно сильнее, терпит. — Ну, знаешь… — пытается он отвечать, сбивчиво дыша и касаясь спиной нависшего над ним влажного тела Намджуна. — Это сложно, когда внутри тебя все разрывается.       Намджун его слушает, жалеет мягкими поглаживаниями внутри, но понимает, что по-другому никак. Ведь тогда дальше боль будет совсем адской и Юнги его больше к себе никогда не подпустит, а Ким такой пытки не выдержит, он теперь в нем острую необходимость испытывает. Он разводит пальцы, растягивая Юнги сильнее, двигая пальцами настойчивее. Дырочка становится шире, Юнги расслабляется и поддается ощущению наполненности. Но наполненность эта все еще неприятная, хочется чего-то другого, чего, понять сам не может, но насаживаться на пальцы Джуна продолжает. Тот, почувствовав, что Юнги уже почти готов, пальцы добавляет и растягивает сильнее, чтобы себе и Мину существование облегчить. Как вдруг, Юнги выводит из транса и сосредоточения на ощущении внутри хлюпающий звук вынутых пальцев. — Эй! — восклицает он. — Како… — не успевает он договорить, как чувствует, что к его свободному, доступному колечку подставляют что-то гораздо большее, чем подушечки пальцев. — Сейчас, — Намджун наклоняется вновь, прислоняется к уху Мина и оттягивает мочку зубами, слегка покусывая, отвлекает, обманывает. Он подается вперед и чувствует, что Юнги достаточно растянут, что от слюны смазки вполне достаточно, что Юнги готов. Он медленно входит, ощущает, как Юнги пытается вновь вырваться, но тянет за кожу на шее и замирает. — Всё хорошо? — уточняет он, боясь сделать лишнее движение. Юнги молчит с полминуты, а потом сам приподнимается и глубже насаживается. Сам начинает двигаться, прикусывая нижнюю губу и прикрывая веки в удовольствии. Уровень доверия колоссальный. — Да! — отвечает он на первом стоне, когда Намджун подается вперед и попадает в простату. По телу проносится волна удовольствия, несравнимая ни с чем доселе испытанным в жизни Юнги. Он растягивает губы, как чеширский кот, закусывает и без того алую губу едва ли не до крови и по-блядски гнется. Намджуну это нравится. Нравится такая власть, податливость. Мин оценил его старания. Юнги сам хочет сейчас его невыносимо, сам готов все сделать. Он будто знает наизусть движения. Юнги трется пахом о простыни и одеяло, задевая струящуюся смазкой головку, от чего член подскакивает выше, а внутри мышцы крепче обхватывают Наджуна, совсем потерявшегося во времени. На серой ткани остаются влажные следы разврата, в комнате властвует спертый воздух, аромат похоти, звуки разврата и непреодолимого желания.       Все мысли в головах двоих смешиваются, остается только долбящее изнутри чувство любви. У Намджуна нет сил целовать, он только водит губами и языком по лицу Юнги, врывается в него, выходя до конца и входя вновь. Юнги стонет, чуть не воет и не плачет. Невыносимая резь в районе задницы, адский зуд и жжение вперемешку с пронзающим электричеством эйфории разливаются в крови. Он тянется к губам Намджуна склонившимся к его правой щеке, открывает глаза, смотрит прямо в темные омуты, поворачиваясь набок, обретая и находя новый угол, под которым ощущения еще прекраснее. Эти глаза, эти толчки и эти губы, в которые Юнги выдыхает своё нетерпение и накал, — доводят его до пика, до точки, когда брови сходятся, создавая морщинку между ними, когда рот открывается в немом крике, конечности не слушаются, и весь мир меркнет, звуки становятся тише. Все сосредотачивается на собственном члене и выстреливающей из него сперме, на сокращающихся в тебе мышцах и родном человеке рядом, который непонятно врезается губами в шею, который обхватил тебя, словно ты маленький комочек. Он толкается глубже, ожидая собственной разрядки. Юнги обмякает, внутри него все набито, одна рука на обхватившей его за грудь ладони Намджуна, другая на его мускулистом бедре, по-хозяйски устроившемся позади. Юнги лежит на боку, выставив согнутую ногу вперед, чтобы дать Намджуну больше места, власти и удобства. Юнги улыбается, размазывая по животу собственный эякулят, который испачкал всё пространство перед ним. Намджун вжимается в потное тело Юнги, по спине которого стекают вымученные капельки, и изливается внутри в презерватив, машинально двигается глубже. Юнги чувствует эти судороги, и на лице сразу блаженство, успокоение и созидание расцветают. Он смотрит в зеркало на шкафу перед кроватью и видит своё такое маленькое тельце, зажатое в огромном теле Намджуна. Он его собой закрывает, как главное сокровище, чмокает в висок и не отпускает, не выходит из него. Он готов прямо так уснуть, прямо в нем остаться, чтобы утром трудиться не пришлось и заново его растягивать, ведь одного раза для них теперь недостаточно. Юнги улыбается, глядя на собственное отражение и впадает в сон. Он так устал. Так устал от всего произошедшего, и сейчас, оказавшись совершенно вымотанным в родных объятиях, он чувствует себя именно там, куда шел столько лет, столько мучительных месяцев.       Все старания и страдания были для того, чтобы вот так смотреть на отпечатанные на закрытых веках картины отражения в зеркале, на следы его пальцев на своем теле, на все же оставленные в секунды особенной жажды фиолетовые засосы. Наконец, оба там, где и должны быть.

***

      Тэхён сидит и смотрит на табло перед собой. Стрелка спидометра на нуле. Ни красок, ни привычных неоновых свечений. Мотор заглушен. Ручник поднят. Он сидит и уже около получаса ждет. Он знает, что Мия там, в ресторане, ожидает его. На телефоне уже сорок пропущенных от нее. И Тэхён пойдет. Он уже давно знает, что ей ответить, но всё же последней детали в паззле, как будто бы не хватает. Неуверенность в его жизни в последнее время завладела всем. Он поднимает взгляд на зеркало заднего вида и взъерошивает выкрашенные с час назад кипельно-белые волосы. На груди черной рубашки от Версаче, кинутой им превращаться в тряпье в особняке, красуется символический золотой орнамент бренда в форме колеса, наполненного различными рисунками. Тэхён делает глубокий вдох, наполняя себя кислородом, способным улучшить его мыслительную деятельность, поправляет цепь на шее и выходит из автомобиля, поправляя смявшиеся на изгибе брюки и золотой ремень. Он идет ко входу в ресторан и сразу же отдает прислуживающему персоналу свой тренчкот, направляясь к одиноко ждущей его Мие. — Ты долго, — гневно говорит она. — Я и так дала тебе гораздо больше времени, чем два дня. Ты заставил меня ждать, поэтому я надеюсь, на твой положительный ответ. — Прости, — Тэхён виновато опускает глаза вниз и садится напротив, отпивая из приготовленного для него бокала белого вина. Остывшее блюдо всё еще выглядит вполне аппетитным, но у парня кусок в горло не лезет. — Твои волосы удивительны. Теперь у нас одинаковый цвет волос. Чем обязаны таким изменениям? — женщина начерчивает круги по горлышку своего бокала алым длинным ногтем, заостренным на конце, как когти у диких кошек.       Тэхён поднимает взгляд с её пальцев на поднявшееся у входа копошение и теряется. Мия ожидает ответа, повернуться не желает, потому что и так по глазам, чуть ли нетонущим в слезах и разочаровании, все читает. Время и место подобраны специально. Даже с расчетом опоздания, женщина не прогадала. — Почему у тебя такой взгляд, будто ты мертвеца увидел? — усмехается она, закидывая одну из ног в ботфортах на другую. — Увидел, — тихо говорит Тэхён, сталкиваясь взглядом с Чоном, направляющимся в сторону их столика под руку с какой-то длинноногой мадам, которая на своих метровых каблуках выглядит даже выше самого Гука. Мертвец? И правда, мертвец. Тэхён его хоронит, хоронит в своей голове, но постоянно сталкивается, и все его попытки медным тазом накрываются. Он сейчас идет и равнодушно за руку держит другую, взгляд отводит, полный ненависти, всю свою неприязнь выражает и проходит мимо, в конец зала, чтобы присесть и приступить к заказу.       У Тэхёна злость впервые дикая просыпается внутри. Он такого взгляда, словно он грязь, дерьмо, не заслужил. И отношения такого он к себе не заслужил. Тэхён, как по струнке, вытягивается, выпрямляет спину, горделиво поднимая подбородок и вмиг с глаз пелену сбрасывая, уставляется совершенно другим человеком на Мию. — Я обдумал твоё предложение, — начинает он громко и отчетливо. Женщина обращает свое внимание на него, отрываясь от сигареты и наблюдений за Чонгуком, ухаживающим за своей леди, хотя леди эту блядь назвать язык не поворачивается. — Я решил принять его. Твои условия меня устраивают. Особняк я люблю, поэтому жить буду там. Работать фотографом я продолжу. И единственным условием будет лишь то, чтобы деятельность твоего борделя не мешала моей основной деятельности. И еще, спать ни с кем я не буду ни при каких условиях. Надеюсь, тебя это устроит, — Тэхён надменно поднимается со своего кресла, выходит из-за стола и встает рядом с довольно скорчившей рожу в сторону Гука Мией. Женщина стряхивает пепел с тонкой сигареты в предназначенную для этого темно-синюю хрустальную чашечку и вызывающе поднимает на него взгляд. — В целом, другого я от тебя и не ждала, — усмехается она. Раздражитель и провокация сработали на сто процентов. Теперь еще и Чон будет неделю, как минимум, злым ходить, срываться на всех. А это ли не удовольствие — видеть разъяренного Чонгука? — Конечно, все твои требования будут выполнены. Работать приступишь с завтрашнего дня, — она заканчивает фразу и тушит сигарету, поднимаясь со своего места и вставая рядом с Тэхёном, подставившим для неё плечо. Женщина обхватывает его своей костлявой рукой и следует за своим новым коллегой, который в сыновья ей годится. Который вырос на её глазах и нервах, самый родной и близкий человек, несмотря на ненависть и предательство с его стороны.       Чонгук провожает исчезающие в двери фигуры, пытаясь разрезать стейк в своей тарелке, но начинает неприятно царапать фарфор и издавать характерные скрипучие звуки, раздражающие чужие уши. Блюдо вот-вот треснет под напором металла и груды мышц. — Ты чего? — непонятливо спрашивает девушка напротив. — А? Ничего, — произносит Чонгук, отложив ненавистный нож в сторону и пытаясь обуздать внутренний гнев и желание пойти и выстрелить Мие в висок, увидеть её растекающиеся по асфальту гениальные мозги.