the flame

      12:45.       Тишина.       Гробовая.       В комнате витает слабый запах отчаяния и солевые остатки испарения от пропитанных слезами подушек. На них каждый час расцветают новые влажные круги, а на глазах Чимина появляются новые опухлости, которые уже почти заслонили собой всю красоту и молодость. Они оставили только две щелочки, через которые парень пытается смотреть в зеркало каждый вечер, нанося косметику, чтобы скрыть следы изнеможения и искусанные губы, которые от недостатка жидкости в организме покрылись шелушениями и красными трещинками, через которые последнее жидкое вещество, способное давать жизнь Чимину, кровь, вытекает при малейшей потуге Чимина растянуть губы в улыбке. Скорее истеричной, в очередном немом крике ночью, нежели в улыбке счастья.       Невидимая кукушка вылетает из часов, оповещающих своим тиканьем об очередной прошедшей минуте жизни. Она постоянно видится Чимину, как знак того, что время быстротечно, что секунды сменяют одна другую, а клетки в организме стареют, как и сам Чимин, лежа на одном боку сутками. А вообще, никакой кукушки в их пропитанном серостью и мраком доме нет, и даже настенных часов, стрелка которых могла бы издавать тиканье — тоже.       Хосок ушел четыре дня назад, сразу же после ссоры. Чимин планировал прийти домой и лечь в постель, прижаться к нему, чтобы отдать всю свою боль и сожаление, сказать неслышное «прости», покаяться, вновь тая самое главное, за что именно слезы роняет, извиняется.       Но в квартире юношу ждала только пустота: плечики от рубашек валялись хаотично на мягком ковровом покрытии в гардеробе, из комода было выпотрошено все белье, как и органы из тела Чимина, нашедшего утешение в ещё пахнущем парфюмом Хосока покрывале. Чимин открыл шкаф, где обычно висели идеально выглаженные брюки его любви — та же звенящая пустота. Он не поскупился, не пожалел, забрал все необходимое и даже то, что ему совершенно не нужно. Видимо, хотел показать свою гордость, показать, что тоже может хлопнуть дверью и повернуться к любимому человеку спиной, выказать свое полнейшее неуважение и тем самым плюнуть в душу.       Чимин как упал в ту ночь в постель, так из нее без особой надобности и не выходил. Пытался колени согнуть и на пол поставить, но выходило слабо и жалко. Не думая, он поднимался только на работу, а потом приходил и вновь погружался в сон — спасение от депрессии. Он прокручивал в голове все свои поступки, искал поворот, где свернул не туда, где оступился, почему же все так случилось и вывернулось задницей для него. Из человека брошенного, оставленного, он сам превратился в предателя, изменника, вруна. От себя самого противно. Хочется руками, раздирая глотку и пищевод, достать этот комок изнутри, разложиться перед Хосоком, но раскрывать эту тайну он никому и сметь не может. Это разрушит всю его шаткую стабильность, разрушит все то, что он выстраивал, сломает окончательно. Поэтому врать себе и окружающим уже вошло в привычку, которой Чимин непременно и непоколебимо следует уже который месяц.       Парень выпутывается из одеяла и двух пледов, под которыми все равно холод ледяной, несмотря на плюс двадцать за окном, и делает шаг оголенной ступней на такой же промозглый пыльный пол, усыпанный крошками и грязью, пытается найти равновесие. Он тянет за собой одно небольшое одеяло и подходит к окну, вид из которого выводит в небольшой двор. Маленькие детишки играют на детской площадке, скатываются по ярким горкам и крутятся, весело крича на каруселях. Деревья покрываются зеленью, и все больше и больше Сеул начинает окрашиваться в весенние цвета. Но у Чимина все внутри гнилью и зеленым, но мерзко пахнущим влажностью и сыростью, мхом поросло от, кажется, уже векового одиночества и стыда, пожирающего изнутри остатки органов.       В прихожей слышится щелчок двери. У Чимина в голове мысль о том, что его воспаленному мозгу уже мерещится всякое, кажется. За щелчком следует тихий хлопок. В квартиру и правда кто-то вошел. Воры, бандиты, — не важно. Чимин продолжает пустым стеклянным взглядом гипнотизировать детскую площадку и мягкие, воздушные вязаные шапочки детишек. Небольшое копошение, звук открывшейся молнии багажной сумки, а за ними легкие шаги, шуршание хлопковых носков по паркету. Чимину все еще кажется. А может, это вообще сон? Может, сейчас ему приснится, что Хосок зайдет в комнату и обнимет его, поцелует, а потом он проснется во все еще пасмурный и дождливый день, и следа наступления его любимого времени года не будет, а детская площадка с играющими мальчуганами и девчонками сменится кладбищем, созданным специально для Чимина, чтобы даже из могилы он видел окно дома, в котором был счастлив и потерял человека, его спасшего. — Это правда ты? — почти шепотом произносит Чимин, услышав, как в дверном проёме остановился человек. Его запах заслоняет собой соль в воздухе, заслоняет чувство недоверия к самому себе. Чимин тянется к руке и сильно щиплет, чтобы убедиться. Не спит. — Да, — его голос, как гром, обрушивается на Чимина, ужасая своей глубиной и жестокостью. Он устрашающий, будто пришел не с помилованием, а пришел отправить последний выстрел в висок.       Хосок настороженно подходит к смотрящему в окно Чимину и становится сзади. Он закрывает глаза, носом ведет по чистым волосам, пахнущим дешевым лаком для волос и клубничным розовым красителем. Пряди, как сахарная вата, касаются его кожи, раздражают, что хочется чихнуть. Но родное тело манит, он его как будто не четыре дня не видел, а вечность. Он как будто принц, который прошел огромный путь, поднялся на самую вершину башни, победил злого огнедышащего дракона, пронзил его сердце и услышал последнее издыхание монстра, преодолел столько трудностей и, наконец, дошел до своей награды, сокровища: сладкого поцелуя розововолосой принцессы. Но принцесса стоит спиной, льнет, но дотянуться не может, запрещает сама себе его принца касаться, потому что принцесса последняя блядь, принца своего не дождалась, променяла на эгоизм и самобичевание. Хосок прислоняется ближе и утыкается носом в шею, обнимает руками заледенелое тело, в ладонях переплетает его пальцы со своими и поглаживает синие костяшки, согревает. — Я так по тебе скучал, — Хосок своим дыханием обдает ухо Чимина и касается невесомо проколотой мочки, тянет колечко и целует, ранку зализывает. — Прости, что я тогда так поступил. Прости за недоверие, за все слова. Прости, что ушел на столько дней, оставил тебя одного. Ты, наверное, места себе не находил, — его голос с хрипотцой прошибает Чимина насквозь, он поджимает трясущуюся губу, закусывает, чтобы себя не выдать, хочет уши заткнуть, лишь бы не слышать эти унизительные «прости», которые ровным счётом не заслужил. По щеке катится слеза, она капает на запястье Хосока. Он думает, что она из-за сожаления, что это его вина, редко он так ошибается. — Не плачь, прошу. Знаешь, мне тоже было очень плохо. Я только и делал, что думал, как бы скорее смелости набраться, гордость свою куда подальше засунуть, к тебе вернуться, но как последний трус сидел и ждал, что проблема сама собой решится. Я готов на колени упасть, только не роняй слез, только меня прости. — Прекрати, прошу тебя. — по щекам Чимина сверкающие бриллианты уже без разбора катятся. Прикрывающий его дрожащее в истерике тело от собственной безвыходности и тщетности положения плед спадает на пол, прикрывает отваливающиеся от обморожения пальцы, превратившиеся в ледышки, своей шерстью. Лучше бы душа Чимина атрофировалось, лучше бы совесть его окончательно убила, лучше бы его сердце ампутировали. — Ты ни в чем не виноват. — Виноват, еще как виноват. Как я только мог допустить то, что ты меня обманывать можешь? Ты же мой Чимин. Я так сильно тебя люблю, а ты так сильно любишь меня. Прости… Прости… Никогда больше не уйду, — он подхватывает начинающего падать и уже в голос рыдающего Чимина и укладывает на кровать, в свои объятия заключает его крохотное тельце. Грудь его вздымается в громких вдохах. Хрипы из его горла о помощи молят, о спасении, и Хосок крепче его к себе прижимает, ни слова больше не говорит, лишь бы этот выброс токсичный унять, ждет окончания этих рыданий. Но страх распространяется по его крови с каждым новым всхлипом Чимина. Чону хочется хотя бы толику этой боли, которую он не понимает, себе забрать, пожалеть. Чимин бьется в его руках, как птица в клетке, кричит: «Отпусти», «Уходи», — сам, видимо, не понимает, что творит, зачем он такие слова выпаливает. — Ты ничего не знаешь! — Чимин орет, но из объятий не вырывается больше, только плечами иногда подрагивает и ноги к груди ближе притягивает, руки Хосока мощные на себе ощущает, как в защитном панцире в них утонуть пытается. — Ничего, ты, блядь, не знаешь! Я ненавижу это всё! Ненавижу себя! Ненавижу… — срывается на последнем слове его голос.       Хосок ничерта не понимает, знает только, что Чимину тяжко. Почему? Отчего? Как ему помочь с этим справиться? На эти вопросы ответа нет. Остается только слушать благой мат, крики и всхлипы, мириться со всем и быть рядом, своим существованием тепло нести. — Не знаю. Ты прав, понятия не имею. Но как бы плохо не было, буду рядом, — он прислоняется к алому виску с выступившей от напряжения венкой и губами собирает скатывающиеся по щекам слезы.

***

      Освежающие кубики льда касаются губ Юнги, потягивающего «Секс на пляже», как бы то ни было иронично, на белом песчаном пляже. Средиземноморский ветерок своим горячим воздухом обдает загорелую кожу, скрытую от солнца зонтиком, тщетно пытающимся защитить её от ультрафиолетовых лучей, слишком безжалостно бьющих по организму. Юнги ловит зубами один из охлаждающих кубиков в смеси апельсинового сока и водки, украшенной долькой апельсина и клюквенным привкусом и, перекатывая по рту тающий лед, смотрит на увлеченно беседующего и что-то показывающего на высокой доске для серфинга инструктору Намджуна.       Через три дня после близости и полнейшей изоляции от всего мира, Намджун настоял на том, чтобы они вместе с Юнги уехали за город в одну небольшую деревеньку со старыми дикими пляжами, нетронутыми руками человека и туристами. Именно здесь большинство богатой политической элиты, коих немного, собираются для того, чтобы поймать хорошие волны голубого моря и прокатиться по ним на собственной доске, выточенной лучшими мастерами мира персонально для них.       Мин зажимает меж передних зубов ледышку и, наклонив голову, сдвигает темные очки «Ray-Ban» на переносицу, чтобы получше увидеть Намджуна, светящего своим телом перед ним, его перекатывающиеся бицепсы и подкаченные груди. В плавках становится тесно, но от холода во рту чувствительные маленькие зубки сводит, и Юнги, скорчив смешную рожицу, со смехом выплевывает льдинку обратно в запотевший стакан. — Юнги! — кричит Намджун, подзывая его взмахом руки. Юнги, внимания не обращая, лениво раскладывается на шезлонге и прикрывает глаза, одним из-под прищура подглядывая за недовольным лицом бежащего к нему, как спасатель Малибу, только без красного спасательного жилета, Намджуном. — Ну ты чего? Не слышишь меня? — Ким присаживается рядом с загорающим парнем и поглаживает аккуратно его щеку. Мин льнет к его сухим от песка пальцам, как котенок к рукам своего хозяина, нежится под этими ощущениями, от которых кожу на месте, где он прислоняется, покалывает. — Угу-у-у, — протягивает Юнги самодовольно, едва подтягивая кончики губ кверху. Он делает вид, что присутствие Намджуна рядом — не его ума дело, погружается в свою умиротворённую вселенную, где суетливому Намджуну места, к сожалению, нет. — Я знаю, что слышишь, — Намджун этот спектакль быстро пресекает горячим поцелуем, втягивает алкогольные налитые сочные губы в свои. Юнги под таким напором трескается, и, досадно выдохнув, признавая свой проигрыш, поднимает глаза на Намдужна, с волос которого капает соленая вода, скатывается по груди и торсу прямо… туда. Юнги сглатывает громко, что Намджун его чувства улавливает и руку прямо между его ног задиристо ставит на шезлонг, поднимаясь на ноги и нависая сверху над беззащитным и таким крохотным Мином, чувствующим, что вот-вот, как пубертатный подросток, возбудится. — Не хочешь прокатиться? — Не-а, — Юнги поджимает колени к себе и шустро присаживается на шезлонге. — Я голоден, — делает короткое умозаключение он, как хитрая лисица хватает недопитый коктейль и, буквально виляя хвостиком, уходит в сторону небольшой виллы, терраса которой завешана белыми полупрозрачными шифоновыми занавесками. — Я хотел пообедать на яхте, — кричит ему вслед Намджун. Юнги тормозит у плетеной кокосовой дорожки рядом с лестницей и украшенной небольшими пальмами и папоротниками тропинкой. — Сейчас, только оденусь, — Мин подмигивает Намджуну, скрываясь за символизирующим жаркое лето деревом, преграждающим Намджуну вид на тонкое любимое тело массивными листьями кустарника. — Бестия, — смеется он сам с собой, закапываясь глубже стопами в огненный песок, просачивающийся меж пальцев и завладевающий душой. Намджун откидывается на спинку мягкой подушки шезлонга.

***

— Думаю, лангусты были лишними, — Юнги откладывает в сторону вилку и нож, поглаживая свой полный желудок по часовой стрелке. — Я сейчас лопну, — закатывает он глаза, тяжело выдыхая, чувствует наполненность, от которой тянет в сон. — А мне нравится эта новая складочка, — Намджун отпивает из стакана немного ледяного виски, ухмыляется, самодовольно выгибая бровь, и ставит на стол наполовину полный стакан, наблюдая, как напиток покачивается от волн, ударяясь по стеклянными стенками. — Эй, ты что, охренел? — Юнги сразу в дикого зверька превращается, брови вместе сводит и живот сразу же локтями прикрывает. — Нет, правда. Она такая милая! — Я тебе вмажу! — Юнги кидает в Намджуна салфетку, подскочив на сиденье и, отвернувшись, разглядывает свою ровную, слегка покрасневшую кожу. — Нет тут никакой складки… — обиженно бурчит он себе под нос, больше себя стараясь убедить. — Хорошо, нет, так нет. Но ночью я отчетливо чувствовал ее. Этот комочек жира перекатывался, я прямо ощущал его… — Заткнись, Ким Намджун. Иначе будешь сегодня себя рукой ублажать! — Юнги метает еще один полотенец в Намджуна, тот смеется издевательски и ловит, утирает уголки губ брошенной материей и, увидев действительно рассматривающего свой животик Юнги и пытающегося сжать его так, чтобы и правда увидеть эту несчастную складочку, смеется громко, заливисто. — Я пошутил, — Ким тянет медленно, наблюдая за заметно расслабившимся Юнги. — Нет там никакой складочки, но, если бы была, я бы был очень даже рад. — За такие шутки, Намджун… Погоди, это что? — Юнги не договаривает. Поворачивает голову в сторону узкого ущелья, к которому подплывает яхта и подскакивает к ограждению, всматриваясь вдаль. — Яхта туда не пройдет? — он с интересом вглядывается в подошедшего к нему из-за спины Намджуна с надеждой в глазах. — Вряд ли… Мы можем подплыть как можно ближе и, если ты не против искупаться, заплыть внутрь сами. Но не думаю, что там что-то интересное есть. — Поплыли, — коротко отвечает Юнги, срываясь в капитанскую рубку. Намджун поворачивается к нему и смотрит, как парень объясняет что-то старому мужчине с седой бородой и показывает пальцем на громадную гору в другой стороне от их направления.

***

      Яхта, замедляя ход, подплывает на максимально близкое расстояние к ущелью, за которым, чем ближе подходишь к щели, тем ярче виднеется бирюзовая гладь, небольшой песчаный пляж, как тот, что своей красотой очаровывает людей на стандартных обоях любого персонального компьютера. — Капитан сказал, что у нас есть время до заката, а потом за нами вернутся, потому что в семь вечера тут происходит прилив — Юнги походит к небольшой дверце, закрывающей выход к бортику, с которого можно спрыгнуть в глубины морской глади. — Не многовато? Почти до самой ночи тут проторчим, — с сомнением выдает Джун, следуя за Юнги и вставая рядом с ним. Он берет его руку в свою и с любовью смотрит в полные радости и приятного ожидания глаза парня. — Не думаю, — качает отрицательно головой Юнги, скользя взглядом по губам Намджуна. — Ну, что? На счет три? — он выжидающе отворачивается и вглядывается в прозрачную кристально чистую воду под своими ногами. Она отсвечивает и слепит бликами, а из-за волн каменное дно, усыпанное кораллами, моллюсками и морскими звездами, разглядеть почти невозможно — все смазывается в одно сплошное слепящее пятно. — Раз — Юнги подходит ближе к краю. — Два, — он подкручивает пальцы ног, обвивая ими выступающий край белоснежной яхты и готовится к грандиозному прыжку, сгибая колени и в последний раз глядя на Намджуна, так же готового прыгнуть. — Три! — выкрикивает Мин. Намджун срывается вниз, а Юнги, сцепившись с ним пальцами, как самым крепким во вселенной замком, выпрыгивает за ним. Два тела погружаются в воду, а брызги от них разлетаются драгоценными камнями в стороны, вода пенится от попавшего в нее лишнего воздуха.       Намджун открывает глаза и видит Юнги, сильно зажмурившегося и заткнувшего нос пальцами, от него исходят маленькие пузырьки, а тело его, как поплавок, стремительно идет к поверхности. Джун срывается к нему, неожиданно для юноши обхватывает его тело и тянет к себе, в глубину, обнимая, едва ли не потонув. Он зажимает его в своих тисках. Юнги распахивает в страхе глаза, но увидев, что в любимых объятиях, расслабляется, обнимая в ответ. Теплая вода укутывает их, пропуская через себя небольшие лучи, сияние которых падает на их сплетенные тела. Намджун заторможено касается лбом лба Юнги, накрывает его губы своими, водоворот кружит их, как одно целое, а архимедова сила выталкивает их наружу, как ненужный, нежданный, лишний тут объект. Они всплывают, раскрывают рты, громко вдыхая. Но вновь погружаются в воду, не желая расцеплять поцелуй. Дыхания чертовски мало; вода теплая, как утренняя постель, но обоим кажется, что они в арктических льдах тонут, и сейчас же пойдут ко дну, если сил выплыть не найдут.       У Юнги все тело немеет, он ничего не чувствует: ни желания кислород в своих легких ощутить, ни щиплющие от соли глаза, ни запутавшиеся руки и ноги, переплетенные с ногами Намджуна. Только крепкие мышцы, сжавшие его в этом проявлении, о котором будут знать лишь одни они, обволакивающее их море и стаи рыбок, врезающиеся в них, таких бесстыдников, преграждающих им путь. Мин чувствует его губы на своих, просачивающуюся вместе с поцелуем воду в легких, от которой хочется кашлять, вытолкнуть из себя жидкость, но его мягкие дольки на своих — и сразу все забывается. Умри они сейчас здесь — жалеть не о чем. Оба бы пошли ко дну с самым любимым человеком рядом; оба бы утонули не в зыбучем море, в море чувств, их переполняющем.       Намджун отрывается наконец от губ Юнги и со всей силы срывается на поверхность, за руку потягивая Юнги за собой. Они выныривают, обнимают друг друга, смахивают лишнюю воду с глаз, разъедающую сетчатку, волосы назад зачесывают идентичными движениями, и ни слова не проронив, плывут с улыбками в сторону подсвечивающейся, словно изнутри, пещеры в ущелье.       Руки и ноги устают уже через несколько десятков метров, когда пара оказывается прямо под массивным камнем, который, кажется, чуть коснись, сразу опадет, как небо обрушится на их затуманенные чувствами головы. Юнги следит за отстающим от него Намджуном, некоторое время ждёт и по глади ладонью бьет, как ребенок нашкодивший, высматривает, что на него будут ругаться, специально задирает, чтобы вывести, поиздеваться, не со злом, с игрой. — Опасно тут, поплыли, — тянет за собой заинтересовавшегося висящим сверху, как множество гирлянд, кристаллами Юнги Намджун.       Ущелье заканчивается. Оказывается, между раем и настоящим миром — всего лишь небольшой пролив в Средиземном море, все лишь несколько метров под скалой, усыпанной драгоценными камнями, и завораживающая хрустальным блеском пещера, на дне которой четко видна морская жизнь, где рыбки стайками врезаются в ноги, щекоча кожу. Оказывается, рай — это небольшое место, напоминающее жерло вулкана, куда солнечный свет едва попадает, а глубина озера в нем — полтора метра от силы. Песок там мягкий, теплый, даже на дне, царапает слегка кожу пустыми ракушками, которые жители покинули тысячелетия назад.       Юнги завороженно заплывает прямо в середину подобия озера в центре круга прямо в скале. Вокруг тишина, только брызги плывущего сзади Джуна, ни ветринки. Небольшие волны выкатываются на берег, забирая с собой немного песка, точа камень, осыпаясь на землю пеной. Из небольшого выступа в горе льется вода, создавая тонкую струю водопада. Она будто подсвечивается голубым цветом, завораживает. Мин задирает голову кверху и видит идеально ровный диск, через который виднеется голубое небо. Солнце наполовину скрылось за одну из сторон этого диска. Ощущение, что они с Намджуном и правда в сказку попали, настолько место напоминало прописанный выдуманный мир. — Неописуемая красота, — говорит он тихо, но голос его эхом отдается где-то на высоте, усиливая звук, словно в трубе. Отовсюду слышится обманчивый звук прибоя, ветер, хотя на самом же деле — тишина.       Намджун встает ногами на дно, подходит ближе к Юнги и вновь в объятия заключает. Как же ему его мало, как же его ему не хватает, даже если они находятся в метре друг от друга — это расстояние уже невыносимо. Он не знает, как жить будет, когда тысячи километров и часы полета в воздухе будут их разделять, как их нить растянутая будет с каждым днем слабеть, а при встрече укрепляться, покрываться непробиваемой защитой. То, что с ними сейчас происходит — выдумано. То, что они сейчас чувствуют — прописано в романах. То, как Юнги на него действует — идет вопреки всем законам природы. Природа не может так издеваться, подкидывать каждый день все больше и больше поводов любить, все больше и больше моментов, из-за которых кажется, что все это — сон, происходит не с ними, что они не заслужили такой щедрости. Проснись, и его нет рядом, он лежит в той кровавой ванной и умирает. Жизнь его спадает с бортика, как голубая вода спадает с выступа водопадом. Намджун уходит глубоко в свои мысли, вводит себя в страх, что Юнги сейчас в его объятиях рассыплется, как песок под ногами распустится. Он глубже зарывается во влажную соленую шею, губами пытается нащупать бархатную кожу, чтобы совсем не забыться. Юнги ему помогает, сам к его груди пристает, поглаживает спину и дышит горячо прямо в сердце. — Никогда не уходи. Слышишь, никогда, — шепчет Намджун. — Я без тебя не выживу. Я без тебя сломаюсь, как тогда, когда увидел тебя в крови тонущего. Я думал, это была моя смерть, а на самом деле — нет. Моя смерть, моя жизнь сейчас стоит в моих объятиях. Моя смерть, моя жизнь — такая горячая, что мне кажется, у неё температура тела за сорок, зашкаливает. Она живая, материальная, что я её могу чувствовать, любить, пропускать сквозь свои пальцы каждую ночь. Моя смерть, моя жизнь — это ты, лучшее, что я имею. Лучшее, что я когда-либо буду иметь. Спасибо тебе. Спасибо тебе за меня, за меня настоящего, — плечо Юнги лучшая опора, на которую рухнуть хочется, губы Юнги — его спасение. Они сейчас так близко, до них дотянуться ничего не стоит, они вместо слов все одним касанием выдают, звука никакого не произносят, все вкладывают в обвивающую, как лианами, страсть, распространяющуюся эндорфином по крови. Намджун Юнги подхватывает за бедра, прижимает к себе и, медленно целуя, выносит на берег. Он нежно укладывает его, слизывая капельки с покрасневшей кожи. Плавки обоих безжалостно летят в сторону. Какой это раз — Юнги уже считать перестал. Но каждый раз, как первый. Ощущения меняются, но эмоции те же, с каждым разом сильнее только становятся. Оргазмы захлестывают, вынося мозг окончательно. Толчки становятся глубже, подготовка почти не требуется, любовь сразу же срывается с уст стонами.       Намджун мажет губами по телу, Юнги выгибается в спине, как кошка, льнет к его губам-хулиганам, его пошлому бесстыдному языку. По спине царапает безжалостный песчаный берег, едва ли не до крови, в кулаках от толчков, доходящих до самого дна, бесконтрольно вместо простыней оказывается чистейший песок, который Юнги в криках и стонах по спине согнувшимся над ним, как коршун, Намджуна, ягодицами подмахивающего, входящего и выходящего вновь и вновь, размазывает, пылью пачкает, как он его пачкает своими ладонями, своими губами, своей страстью. Они каждый раз предаются этому греху, получают оба от него удовольствие, не боясь ни суда, ни осуждения, ни наказания. Намджун врывается в его тело уже как в свою собственность, принадлежащую, как будто бы уже вечность, толкается в сгусток нервов, заставляет член Юнги подскакивать кверху, твердеть, смазку сочиться из него. Но тот, как бы ни желал, потянуться не может к нему, руки ведь в песке. Он их поэтому еще глубже в него закапывает, ждет, когда Намджун все сделает. Тот больно толкается, всем своим телом давит на Юнги, по его головке своим животом скользит, приближает удовольствие.       Юнги чувствует, как по нему бьют, как молоточком, с частотой, с которой волны ударяются о берег, чувствует, что еще немного, еще один толчок и он сдержаться не сможет. Лицо Намджуна искажается, он падает на Юнги, которого вмиг судорога от наполнившей в заднице жидкости прошибает. Он тянется языком и губами к щеке Намджуна, благодарит поцелуями за очередную порцию счастья. Тот спадает набок, боясь своей тяжестью Мина раздавить.       Организм требует сна, как после многочасовой физической работы, мозг требует Юнги: его глаз, прикованных к себе, его мягкой щеки, измазанной белыми песчинками. Юнги укладывает чистую половину своего лица на плечо Намджуна, закрывает глаза и засыпает. Вслед за ним засыпает и Намджун, ощущая соленый вкус на своих губах и слабость в конечностях.

***

      Юнги открывает глаза через некоторое время крепкого сна под бесконечную тишину их укромного уголка из-за воды, попадающей на бедра, и поднявшегося в воздухе холодка, как свежие шелковые простыни прикрывающего его голое тело. Плавки где-то далеко, и поэтому, наплевав на ощущение стыда, Юнги вновь укладывает голову на плечо еще сладко сопящего Намджуна и смотрит на его слегка покрывшиеся щетиной подбородок и пространство над верхней губой. Он такой неидеальный, сонный, со слипшимися ресницами, натуральный, простой и испачканный в песке, голый лежит с пылью в волосах и в мозгу на пляже, выдыхает в макушку Мина и во сне видит этот берег и прижатое к себе обнаженное тело Мина, умиротворённо растягивая во сне губы в улыбке.       Юнги аккуратно стряхивает с щеки Намджуна песок, отчего тот морщится, как недовольный кролик, шевелит носом и открывает глаза, всматриваясь в улыбающегося глупой улыбкой ему Юнги. — У тебя песок на щеке, — губами произносит Юнги. — У тебя тоже, — тянется к нему свободной рукой Джун, но убирать грязь с щечки не торопится. — А еще мы голые. — А еще мы такие геи, — Юнги смеется, щурит глаза, приподнимаясь на локоть и подставляя кулак себе под голову. — Что есть — то есть, — Намджун, кряхтя, как старик, переворачивается на спину и смотрит на жерло над ними. Солнца уже и след простыл, небо начинает окрашиваться в розоватые оттенки, вода приходит в залив, а значит, у них осталось не больше часа, иначе из пещеры выбраться будет невозможно — ущелье затопит до утреннего отлива. В ноздрях соленый морской воздух, в легких — здоровье и благодать. — Мне нравится тут, мы как будто в медовом месяце, — Юнги вытягивает руки в стороны, забираясь пальцами в волосы Джуна. — Медовый месяц, — лицо Намджуна мрачнеет с этими словами, сразу хочется этот эпизод вырезать, забыть, убрать, только бы вернуть былую идиллию. Он ищет глазами свои плавки, но видит их чуть ли не в пяти метрах от своего местоположения. Они оба с Юнги принимают твердое решение остаться нагими, и так даже лучше, лежать, в чем мать родила, ведь комплексовать перед друг другом уже ни к чему. — Ваша с Хёной свадьба все еще состоится? — непринужденно спрашивает Юнги, подползая ближе к Джуну. Он перебирает меж пальцев попадающиеся под руку сухие раковины и ждет с нетерпением ответа, смаргивая с ресниц тоску. — Да, в апреле, во время цветения. — Сейчас середина марта, значит через месяц где-то? — Да, точной даты еще нет, но я через три дня вылетаю обратно в Сеул, чтобы решать эти вопросы и начать подготовку. Но вообще, этим решила заниматься Хёна. Поэтому, думаю, постараюсь прилететь к тебе где-то через пару недель, как решу другие проблемы и дела. — Не нужно, — Юнги невзначай вставляет своё короткое дополнение, водит пальцем по кубикам пресса Джуна. Тот заинтересованно выгибает бровь и вопросительно смотрит на юношу. — Это еще почему? Ты не хочешь меня видеть? — Я прилечу через неделю после тебя в Сеул сам. Я соскучился по родителям, по этому чертовому городу, по Хосоку, Тэхёну. Хочу увидеть твою свадьбу, в конце концов. Отдать тебя под венец, так сказать, — Юнги отчаянно улыбается. Раздражение, вызванное мыслями о свадьбе, показывать не хочет. — Ты серьезно? — Намджун подскакивает и усаживается, глядя на Юнги. — Да, абсолютно, — следует за ним тот. — Я правда очень скучаю, тем более работы на это время планируется мало. Думаю, смогу побыть в Корее около месяца, может, больше, планирую и там поработать с некоторыми брендами. — Юнги, это прекрасная новость, — Намджун прижимает его к себе и целует в лоб, с расслаблением выдыхает напряженное чувство ожидания долгой разлуки, наслаждаясь его горячим телом рядом с собой. — Я как раз познакомлю тебя с кое-кем, — Ким задумывается о матери, вспоминает, что давно не связывался с ней, а она с ним. Лиса позвонила только, чтобы высказать своё сожаление насчёт ситуации с Юнги и всплывшими фотографиями, а после забыла вовсе о его существовании. Вообще, их отношения после встречи с Юнги заметно поменялись, особенно с того момента, как Джун рассказал матери о том, что влюблен в мужчину. Её и понять можно, но в то же время непонимание, отчего такой холод вдруг от нее исходить стал, мучает временами, пожирая изнутри думами.       Юнги закидывает руки на свои колени и резко поднимается, делая шаг в сторону озера. — Пойдем купаться, — он подмигивает Намджуну, поворачивается спиной, светя своими ягодицами перед ним, отбросив все стеснение в сторону. — Ты же знаешь, что у тебя самая шикарная задница в мире, Мин? — поднимается за ним Намджун, засматриваясь идеальным телом. — А у тебя член, — громко произносит Юнги, отправляя порцию брызг прямо в лицо Намджуну, подошедшему, чтобы подарить очередной поцелуй, а тот скручивает его поперек живота и окунает с головой в голубой омут.

***

— Эта женщина погибла много лет назад, я лично посещал её могилу с Намджуном в день памяти, я видел надгробие и это имя. Это просто невозможно, вы меня за идиота держите? — Чонгук ругается по телефону на одного из нанятых им детективов. — Не знаю, кого вы там нашли, но ищите лучше. А за этой женщиной установите слежку. Узнайте о ней даже то, что она сама о себе не знает. Я хочу полное досье. Хочу знать каждую деталь её жизни, все её знакомства. У вас неделя. Время пошло.

***

      Далеко идти не приходится. За Тэхёном утром приезжает собственный автомобиль с водителем прямо к самому крыльцу особняка. Парень садится на заднее сиденье бежевого кожаного салона, и машина устремляется в центр Сеула, в место, где царят похоть, грех и разврат. Парень поглаживает свои отутюженные черные брюки гладкими ладонями и расстегнутую на пару верхних пуговиц рубаху, чтобы они лежали еще лучше. Блондинистые волосы хаотично разваливаются в стороны волнами, закрывая глаза так, что приходится смотреть с прищуром и неким подозрением на всех и вся.       С виду непримечательное здание внутри таит огромный секрет. Заходишь в главный холл — бизнес центр с милой дамой на ресепшене, а поднимаешься по лифту на пару этажей выше — элитный бордель с расхаживающими по коридору в чулках и подвязках парнями. У Мии всегда все было престижно и дорого, начиная с мебели и интерьера, заканчивая мальчиками, которых она собирает по всей стране едва ли не самолично и учит их всему тому, что умеет сама, а умеет она много, Тэхён это на себе испытывал.       В бордель приходят самые изысканные, изощренные извращенцы, у которых в мыслях может всплыть любое сумасшедшее желание, и парень должен будет его выполнить. Именно с таким связался однажды Тэхён. Но есть у Мии и услуга доставки парней на дом, если, например, на встрече богатых старикашек по бизнесу не хватает остринки. Парни приезжают за город, подают напитки, а позже сами заглатывают по самые гланды, но уже не алкоголь. Именно за доставку подобного рода объектов Тэхён и будет ответственен. Жизнь начинает понемногу приобретать краски, и волосы тут не при чем.       В длинном пурпурном коридоре шумно, словно идет какая-то подготовка. Словно ждут кого-то особенного. Тэхён знает, за какой отдел отвечает, знает, где находится его кабинет и его собственные мальчишки. Он тормозит рядом с вымощенной дубовой дверью и делает глубокий вдох, в последний раз ощупывая свое тело на наличие изъянов, проверяет присутствие дорогих сережек в ушах и поворачивает округлую ручку.       Тэхён заходит в комнату с тремя небольшими диванчиками вокруг кофейного стеклянного столика. На диванах своими делами занимаются пять парней, отвернувшись от двери, они активно беседуют и обсуждают свои собственные проблемы: у кого-то клиент чулок разодрал, у кого-то ударил слишком сильно, что синяк остался и теперь приходится его тональником замазывать, а у кого-то слишком много самок, не хватает сильного мужского плеча (члена).       Ким делает пару шагов по дорогому коричневому темному паркету в сторону не повернувшихся даже к нему парней и встает напротив. Они вмиг замолкают, пялятся на него и ждут, не понимают, чего этот странный парнишка, да еще и разодетый, как пугало, от них хочет. Один из них, с оранжевыми прядями посреди угольных волос, острым носиком, лисьими глазами и изящным шрамиком на скуле, откладывает в сторону свой бокал, будто знает, почему Тэхён так на них уставился. — Тэмин, он пришел, — смотрит он на пустой проём открытой двери позади Тэхёна и самодовольно изгибая бровь, высматривает в Тэхёне хотя бы одну оплошность, зазывая этого самого Тэмина. Не находит. Только взгляд пустой и испуганный, совершенно не готовый. — Пришел? — слышится знакомый голос из соседнего помещения и копошение, шаги скользящих ног по полу. — Бегу, — баритон этого мужчины становится все ближе и ближе к ушам Тэхёна, и он поворачивается в непонятках в сторону арки за спиной. В ней, как божество, стоит изящная фигура из его прошлого. Тэмин выставил одну руку, опираясь о косяк и подогнул ногу в колене, с вызовом и со взглядом хищнического удовольствия от получения лакомого кусочка глядя на Тэхёна, у которого челюсть почти к полу отвисла. — Что, забыл меня совсем? Думал, я подох тогда? — усмехается Тэмин, походкой от бедра приближается к Тэхёну и смотрит на него в ожидании дружеских объятий. — Даже и не обнимешь старого друга? — Тэмин, ты жив, — со слезами на глазах бросается ему на шею Тэхён, обнимает крепко и вдыхает старинный запах знакомого парфюма и лоска. — Жив, ведь это ты, сученыш, тогда сбежал, а не я, мне бояться нечего было, — Тэмин хлопает по спине Тэхёна ладонью с наманикюренными ногтями выкрашенными в темный цвет и отстраняется, рассматривая ставшего на голову выше него мальчугана. — Вы гляньте на него, а! Какой же красавец! — говорит он своим тонким голоском, ласкающим слух. — Большой и статный. Прямо как я и завещал, — он смотрит на него с завистливым блеском в глазах и натянуто улыбается, чтобы не выдавать чувство обиды. — Я много думал, как ты, выкрутился ли из той ситуации, а сейчас смотрю на тебя и не верю, что снова вижу. Дружище, я так соскучился, — Тэхён вновь искренне прижимает его к себе, закапываясь пальцами в копну темных волос. Тэмин смотрит на презренно глядящего на развернувшуюся картину Тэёна и закатывает глаза высоко и далеко. — Ну, что было — то прошло, гораздо важнее, что ты выбрался, выкарабкался. Хотя, с той суммой, которую ты прихватил, не выжить было бы сложно, — Тэмин театрально смеется, усаживаясь рядом с Тэёном и кладет ему на колено свою ладонь, поглаживает слегка по согнутой и поджатой к себе ноге, показывает свою территорию. — Какими ты к нам путями? — парень эстетично закидывает в рот виноград и принимается жевать, в то время как Тэхён, сделав глубокий вдох, наконец выдаёт для всех неожиданную новость. — Я теперь ваш папочка. Буду контролировать доходы, расходы, ваши поездки, чтобы подобных ситуаций, как, например, та, что нам с Тэмином пришлось пережить, с вами никогда не случилась. Я буду вас защищать и следить за правильностью выполненной работы и полному соответствию договору. — У нас тут не телевизорами торгуют. Мы трахаемся — нам платят деньги. Какие еще договоры и условия ты собираешься контролировать? — исподлобья глядит на него поглаживающий руку улыбающегося Тэмина на своем бедре Тэён. — Нам родительницы не нужны, мы и без этого неплохо справлялись.       Тэхён тяжело сглатывает, но он такой реакции ждал, готовился к тому, что мальчики довольными вряд ли будут его присутствию. — Слушай, — Тэён поднимается на ноги, светя перед Тэхёном своим тончайшим телом, худенькими ножками и белесой кожей со шрамами на коленях, завешанной черной дымчатой вуалью. — Мы тебя не знаем, не знаем из чего ты слеплен. Так что шел бы ты отсюда, — он подходит к Тэхёну близко, выдыхает слова ему в лицо. — Я передам это Мие, я здесь по её указанию, — вызовом глядит в темные омуты зрачков Тэёна Ким, выдерживая напряженную паузу между ними, которую прерывает Тэмин. — Мия? — подается он вперед, округляя глаза. — Тэён, присядь обратно, — парниша слушается, наглость свою и дерзость куда подальше запихивает, хозяину подчиняется. — Ну, что ж, мы только рады будем принять тебя в наш дружный и большой коллектив. Лишняя забота нам не помешает. — Вот и отлично. Чувствую, мы сработаемся.

***

      Ровно две поставки за две недели уже сорваны. Ровно сто сорок четыре тонны товара не были доставлены своим заказчикам вовремя. Ровно семь миллионов долларов Джин потерял за две недели глупейшей борьбы и глупейшего противодействия, которое раскусить и пресечь — ничего не стоит, но почему-то приходится мириться и ждать, ведь Джин если к себе начнет внимание привлекать, хуже сделает.       Подперев голову забитыми татуировками кулаками, Джин зажмуривает от усталости глаза. Мозг начинает закипать от огромного количества цифр и путей доставки, о которых Чонгук и Намджун даже не догадаются никогда. Ведь терять попусту деньги — настогребенило до жути. Джин проводит очередную красную линию от Кореи до Гонконга, потом от Кореи до Японии, и видит, что по этому пути уже ходят государственные товарные судна. — Блядство! — выкрикивает Джин, тянется к наполненному ледяным алкоголем стакану и запивает пожар в голове, в обычных случаясь усиливающим огонь, но в его ситуации заглушающим боль и пекло, раствором.       Телевизор в стороне вещает о чем-то совершенно отдаленном, звучит на фоне, чтобы совсем не поехать от работы и дум крышей. — Срочные новости, прибывшие в нашу студию эксклюзивно от наших специальных корреспондентов, — привлекает внимание девушка в льняном бежевом костюме с экрана. — По данным правительства Республики Корея, таможенные пошлины, введенные на экспорт товаров к берегам Японии по морским путям, были отменены. Кабинет министров принял решение, что данная политика лишь усугубляет состояние экономики страны и портит отношения со странами тихоокеанского сотрудничества. Данное предложение было подтверждено господином Ким Намджуном, который, напомним, еще недавно стал министром иностранных дел, а сейчас находится в Испании на переговорах о сотрудничестве с европейской частью нашей планеты. Ошибка ли это правительства, либо же тщательно спланированный ход, который выведет Корею на новый уровень мирового сотрудничества — покажет время, а мы будем продолжать следить за всеми событиями. Новости на KBS, оставайтесь с нами.       Джин победно улыбается, чувствуя, как расслабление разносится по костному мозгу. Тело раскалывается, как маслице на солнышке, и былое напряжение и неуверенность в собственных действиях отходят на задворки сознания. Намджун дал слабину, отошёл назад, радикальные действия в масштабах государства теперь никогда больше не будут сопутствовать его успеху. Теперь это их личное сражение, один на один, которое Джин определенно выиграет. — Срочно соберите совет, — коротко говорит он секретарше.

***

      Джин воодушевленно входит в распахнутые двери кабинета, где его ждут прежние лица и присаживается в кресло во главе стола, игриво покручивая ручку в руках и вращаясь из стороны в сторону на единственной ножке. Он улыбается, люди за столом и понять не могут, о чем сейчас пойдет речь, ведь видеть своего директора таким счастливым и улыбчивым для них огромная редкость. — Не смотрите так на меня! — тормозит он, поднимаясь со своего места и вскакивая со стула, начинает расхаживать по кабинету, в котором его голос отдается эхом от стен. — Ким Намджун отменил пошлины. Они украли у нас семь миллионов долларов, — Джин с интригой тормозит, впивается кровожадно ногтями-клыками в поверхность стола и грудным довольным голосом сквозь зубы произносит. — Увеличить поставки драгметаллов и производство в два раза. Покажем этому сосунку, кто здесь главный.       В его глазах сосуды лопаются, кровь заполняет белок, а змеиный яд распространяется по всему организму сладкой патокой, доступной только лишь ему одному только лишь от одного манящего блюда — мести.