18
22 июля 2019 г., 16:02
В небольшом помещении уютного романтичного ресторанчика в центре Сеула душно. Хёна сняла пальто и жакет, обнажая привлекательные, натертые маслом ключицы и небольшую виднеющуюся из-за глубокого выреза топа выемку между грудями.
— Точная дата — двенадцатое апреля, — девушка обмахивает изящными движениями кисти, обдувая легким ветерком, кажется, огненную кожу. — Вот этот образец, думаю, подойдет больше всего, — она задумчиво отодвигает кусочек ткани ближе к сидящим напротив женщине и мужчине — организаторам свадебного торжества, найденным коллегами отца Намджуна, особо заинтересованного в проведении пышного празднества. — Хочется что-то в, знаете, розоватых оттенках, но в то же время не слишком яркое, но также запоминающееся и элегантное, — улыбается она, высоко задирая подбородок. Девушка глубоко вдыхает и машет на себя сильнее, раздражённо приговаривая. — Да почему же тут так жарко?
Организаторы что-то говорят, но их речь как будто где-то далеко. Хёне действительно дурно, и, если сейчас спасительный холод не ворвется в помещение, не окунет её в ледяную воду и не уменьшит температуру тела, кровь в её венах действительно свернется, а жизнь вытечет, растворяясь в этой самой душной атмосфере. Но дверь ресторанчика распахивается, впуская слегка морозный мартовский воздух. По ногам проходится холодок, поднимается выше, охлаждает плоть, и Хёна наконец делает настоящий глубокий вдох, наполняет свои легкие не спертым воздухом и насыщает свой организм необходимыми веществами.
Удовольствие длится недолго; девушка смотрит на причину открывшейся двери ресторан, на его руку и заканчивающуюся на шее татуировку змеи, и в легких снова, словно никакого облегчения и не было, нет ничего, кроме колющих острых игл. Он, совершенно внимания на девушку не обращая, проходит к столику в дальнем углу ресторана, за ним следуют ещё двое мужчин и женщина, которую Хёна, кажется, уже где-то видела. Мозг пытается вспомнить, где девушка могла встретить эту даму, но ничего так и не приходит в голову, как и не приходит облегчение от его появления в ближайшем к Хёне пространстве.
— Что касательно цвета, мы поняли. Но в таком случае лилии придется сменить на более нежные цветы, например, пионы, а еще, у нас есть предложение насчёт…
— Простите, — перебивает девушка, когда Джин случайно поднимает свой тяжелый взгляд в сторону беззащитной, практически голой перед ним и душой и телом Хёны. Он прожигает своим хищным голодным взглядом её тело, её прекрасное и тело, которое, как смертельный вирус, заставляет клетки мутировать, а все привычные жизненные принципы и устои лететь в тартарары. Джин поднимает уголок губ выше, обнажая белоснежную ядовитую улыбку, и девушка, смутившись, прикрывается волосами, чтоб он, наконец, перестал рассматривать её так пошло и непозволительно. — Я отлучусь на несколько минут, что-то мне нехорошо, — организаторы кивают и из вежливости улыбаются.
Хёна, под пристальным взглядом своего личного преследователя проходит в уборную, и едва ли не захлопывает от нервов за собой громко дверь. Девушка опирается руками о холодную мраморную плиту, в которой словно тонет углубление для раковины и поворачивает ручку. Шумная струя воды устремляется в водопровод, а Хёна тяжело выдыхает себе куда-то в грудь, пытается взять над собой контроль. В голове все плавится то ли от жары невыносимой, то ли от того пристального взгляда опасных глаз с графитом, закатывающим в самую землю, непонятно. Макияж портить она не собирается, потому лишь влажными руками проходится каплями по шее и груди, лишь бы только охладиться, вдохнуть немного жизни. Ноги ватные, стоять тяжело, поэтому единственное, что удерживает сейчас девушку на ходу — это вцепившиеся, как в последний шанс выжить, пальцы на мраморной поверхности раковины.
— Ты плохо себя чувствуешь? — его голос как тысячи гроз, его голос, как властвующий над всеми живыми тварями вершится в таком узком пространстве, его голос похож на тот, что Хёна ожидала услышать на смертном одре. И действительно ли она сейчас там — предстоит узнать, но то, что он сейчас стоит и обеспокоенно, с настороженностью в движениях делает шаг к ней и подлавливает, как только она чувствует, что один из устойчивых, казалось бы, каблуков предательски отходит в сторону обрушивая в его крепкие объятия, девушка отчётливо видит в зеркале напротив. Она, удерживаемая его руками, удушаемая коварным змеем, прижимается к нему спиной, чувствует его силу, которой так сильно не хватало до, и сразу приходит в рассудок. Разум сразу же вносит в тело способность двигаться.
Хёна испуганно подскакивает, хочет убежать, но он ставит свои руки по обеим сторонам от беззащитной неё и не выпускает. Джин создал для неё клетку из собственных рук. И в этой самой клетке Хёна чувствует себя защищенной, она чувствует себя его, как никогда раньше. И от этого чувства так чертовски тепло внутри. И у неё, и у него.
— Уже нет, — потирает она лоб, все еще ощущая жар на кончиках пальцев.
— Может, стоит вызвать доктора? — он смотрит прямо в глаза, не боится, не пугается её найденной за месяцы без него силы. Он разрушает этот камень одним щелчком пальцев. — Ты выглядишь неважно.
— Ах, так значит? — девушка недвусмысленно улыбается, возмущенно поднимая брови.
— Я имел ввиду, что ты бледная, — Сокджин тушуется, ведь впервые в жизни сказал полнейшую глупость, как мальчишка, застеснялся губ девчонки перед собой и своих рук вокруг её тела. — Ты всегда выглядишь потрясно, — исправляется он, почти шепчет ей в лицо такие сладкие слова, которые выучил уже как мантру, ведь каждый раз, когда видит её, в голове простое: «Ах!».
— Нет, не стоит, мне гораздо лучше, — она чувствует себя в западне, из которой хочется выбраться непреодолимо, но и находится в ней — комфортнее некуда. — Может, выпустишь меня?
Джин без слов отходит в сторону, но девушка из комнаты выходить не спешит, будто ждёт чего-то, и Джин её выпускать оттуда совсем не хочет. У него на языке столько слов, которые он каждую ночь сочинял, составлял ранжированный список, какая из фраз по важности должна быть выше, а какая ниже. Он выучил их все наизусть, подготовился так, как самый усердный студент не готовится к экзамену, и спроси у него номер, он ответит, что под ним: «Я тебя люблю».
— Как ты? — смешно, но это всё, что он может выжать из себя. Главное для него — начать.
— Серьезно? — смеется Хёна, но видит, что Джин сосредоточен на чем-то особенном. — Просто отлично. Спрашивать, как ты, не буду. Мне это неинтересно, — она разворачивается на негнущихся ногах, в душе молит, чтобы её остановили, но не успевает пальцы положить на ручку двери, сразу же оказывается лицом к зеркалу, прижатая Сокджином к родному уже мрамору. Он аккуратно касается её плеч, оглаживает, едва касаясь, как запуганного маленького зверька, пытается усмирить и успокоить. Грудь девушки в страхе вздымается, она пристально следит за его пальцами на себе и ждет всего, любой опасности, но не того, что происходит дальше.
Джин вновь кладет руки по обеим сторонам от неё и накрывает её ладони своими, хотя бы где-то пытается поймать мимолетное касание, утолить секундой рядом своё бессмертное влечение. Он утыкается носом в копну её рыжих волос и вдыхает сладкий запах, как последний наркоман, глаза прикрывает в удовольствии. Хёна следит за ним испуганным взглядом через зеркало и пытается в его движениях смысл найти, не находит. Он сумасшедший. Он не в себе. Он почти трясущимися руками проводит по её коже, он требует новую дозу безмолвно, и сам её получает. Она наблюдает за этим актом, ему одному понятным, и ждет хотя бы малейших объяснений, но получает только выброс адреналина, животный испуг, от которого еще долго отходить придется.
— Как же это приятно, я уже и забыл, — он утыкается в её шею носом, заставляет перекинуть все пряди на одну из сторон и безжалостно щекочет, поднимает внутри у неё упокоившиеся на дне остатки чувств к нему. — Мне так много хочется тебе сказать.
— Это не совсем подходящее место для разговора, — Хёна жмурит глаз, чувствует его руки на своей талии и свои руки поверх них. Остановить не пытается — ей самой до жути хочется ощущать его на себе, в себе, повсюду.
— Мне все равно где. Я так долго в себе эти слова вынашивал, я так долго все это представлял, что, если сейчас не скажу, я завтра же умру. Брошу все, к чему шел, брошу всю свою жизнь, — блефует, никогда ведь не бросит.
— Зачем? — её губы слегка открыты, а он по ним пальцами мажет, заставляет обсасывать кончик жадно.
— Мне без тебя плохо. Мне так без тебя, черт возьми, плохо, — он зажимает в одной ладони её грудь, а другой оглаживает бесстыдно бедро сквозь толстый слой джинсы. — Не выходи за него. Не нужно, это ведь будет самой большой ошибкой в твоей жизни. Будь со мной, я брошу к твоим ногам лучшие драгоценности, я сам лягу к твоим ногам. Превращусь в ручного зверька, только, прошу, останься со мной.
— Я не могу, — Хёна сводит брови, когда чувствует, как его пальцы расстёгивают ширинку её брюк, кода они прокрадываются сквозь ткань трусиков к сокровенному, тому, что трогать нельзя больше никому. — Я за него выхожу из-за тебя, — Джин тормозит сразу же. Глаза распахивает и глядит на нее, бьющую самыми изощренными способами и приемами прямо по вынутому из груди сердцу, которое только несколькими самыми важными сосудами еще присоединено к его телу и дает жить. — Если бы не эта ваша война, которая засасывает все ваше окружение, если ни эта никчемная, никому ненужная и бесполезная борьба, я бы была с тобой, — она отрывает один сосуд, совершенно безжалостно вершит над судьбой Джина правосудие. — Если бы ты тогда не решил, что его жизнь можно так позорно выставлять на обозрение целого мира, если бы ты тогда подумал, что, подставив его, подставив Юнги, ты можешь подставить и нас, то тогда я бы могла быть с тобой, — Хёна в своих высказываниях бесстрашна, хоть все еще и чувствует на себе его руки, они для неё больше не возбудители страха. Они для неё окостенелые, хрупкие. И коснись она их пальчиком, они осыплются к полу, как и их хозяин.
— Но наша война — это наша с ним война. Та ситуация совершенно не относится к тебе. Я делал это, чтобы сделать плохо лишь для него одного, а мальчишка просто случайно попал под удар. Тебя это не должно было коснуться совсем, — растерянно отходит в сторону Джин. Хёна освобождается из цепей и бесстрашно смотрит на него, такого маленького и ничтожного. У неё в рукаве столько козырей, которыми она может добить его окончательно, унизить и сделать его крошечным совершенно, ничего не значащим для этого мира. — Твой отец тогда дал согласие. Помнишь, я только ради этого приезжал к вам, я просил у него позволения быть с тобой. Он дал разрешение. Так почему же ты выходишь замуж за этого политикана, а не за меня? Почему он берет свои слова обратно?
— Почему-то вы все без разбора считаете, что можете распоряжаться моей жизнью так, как вам угодно, и даже отец, — Хена обиженно отводит взгляд в сторону и крепче сжимает край раковины сзади себя, пытается сдержаться и не накричать на этого наглеца, от которого душа трепещет. — Ты хотя бы знаешь, что этот мальчишка, который случайно попал под удар, чуть не покончил жизнь самоубийством, ты хотя бы знаешь, что ему пришлось уехать в другую страну и сейчас он совершенно один, находится вдалеке от своей семьи и близких, в тысячах километров от дома? Он оборвал все связи, я не разговаривала с ним уже несколько месяцев. Ты вообще понимаешь, что ты сделал? Он не был случайной жертвой, ты прекрасно знал, что это коснётся его гораздо больше, чем Намджуна.
— Ты многого не понимаешь, Хёна. В этой борьбе не обойтись без жертв. Будь на его месте кто-то другой, он бы пострадал так же, — Джин делает один шаг, разделяющий их, и пытается поймать глаза девушки, но Хёна резко отворачивает голову. Даже и слушать его не желает, хоть и все нутро тянется к его рукам, внемлет каждому его слову, как сладкая песня тянущемуся и ласкающему слух. — Послушай, я умоляю тебя. Подари мне хотя бы одну ночь, подари мне хотя бы один последний шанс, и я смогу защитить тебя от собственного отца, смогу уберечь тебя ото всех склок и бед этого мира, буду оберегать тебя, ведь ты самое драгоценное, что я когда-либо имел. Прошу, подари мне хотя бы одну ночь, — он берет её крохотное лицо в свои ладони и всей душой молит, вопрошает её внутреннему желанию быть рядом, чтобы сердце подсказало ей верную дорогу, чтобы он привело её к нему, ведь так, как с ним, не будет ни с кем, так безопасно, как в его руках, она не будет чувствовать себя больше нигде.
— Я не могу, — шепчет она, глядя на него глазами полными слез. — Я не могу предать своего друга. Я не могу оставить свои обещания. Я просто не могу. Ведь есть вещи, которые гораздо важнее моих чувств. И если наша с Юнги жертва будет принесена во благо окончания этой никчемной борьбы, я готова даже умереть, — она резко выдергивает свою руку из его руки, откидывает в сторону и срывается, смахивая с щек память о его светящихся изнутри миллионом звезд зрачков. В них её вселенная, в них её бесконечные галактики, которые в миллиарде световых лет, но, чтобы их достигнуть, нужно переступить через себя и свои принципы, довериться самому настоящему монстру, животному, которое пустит своими клыками яд в её кровь и сделает из неё такого же монстра. Такова её жертва.
— Я ведь тебя люблю, — говорит Джин захлопнувшейся двери. Звук этот оглушающий, в чувство приводящий, но из собственного мира, где он — центр всего, главная звезда, вывести не способный.
***
— Я обещаю, что прилечу сразу же, как закончу здесь все ближайшие дела, — Юнги, стоя на носочках, тянется ближе к шее Джуна и как можно крепче прижимает его к себе, чтобы насладиться последними минутами перед расставанием и близостью его тела. — Буду чертовски скучать по тебе, Мин, — Намджун опускает сцепленные руки на копчик Юнги и тянется ниже. Но тот, усмехаясь, неодобрительно смотрит на него. Юнги прижимается лбом к его лбу, смотрит прямо в полные признания и слов глаза, видит в них всю глубину чувств. Для него самое важное, чтобы Намджун на него именно так и смотрел. Ничего больше не имеет значения, слова — лишние, касания — кто вообще их придумал? Дайте Юнги этот искренний и неподдельный взгляд! Он в нем все, что ему нужно прочитает. Глаза не врут. Они — зеркало души. И если в них хотя бы капля равнодушия. Если в них хотя бы капля недосказанности — беги. Если его глаза не смотрят неустанно на твои губы, если его глаза не похожи на сердечки, прямо как детских мультфильмах — беги. Это, значит, не твое, это, значит, обман. Юнги все видит. Юнги все понимает и сам не скрывается. Доверяет ему всего себя — и тело и душу. Он давно достал из себя сердце и торжественно под звук ночных фанфар, читай, стонов, ему его вручил. Оно в его руках будет биться за сотни километров, чтобы не забывал, что где-то там, в маленькой точке на карте мира, его сердце так же бьется в руках у Юнги, что его чистый взгляд отпечатан в памяти, что натяни он сильнее хотя бы на ньютон соединяющую их нить — порвется. Он только её ослаблять и ближе подходить каждый день будет обязан, как и Мин. — Я буду писать тебе каждый день, мы постоянно будем на связи. В конце концов, есть видеосвязь и голосовые сообщения, — Юнги гладит его щеку ласково, и Намджун льнет, тянется, как котенок, к его теплым пальчикам. Горячий огненный диск наполовину уже зашел за горизонт, от раскаленного асфальта взлетного пути к нему поднимаются испарения, создавая движущийся рисунок плывущих вдалеке трав и цветов. Если хорошенько приглядеться, можно даже рассмотреть в слепящем свете время вылета, напечатанного бледными зелеными буквами на черной доске аэропорта. Но Намджун и так знает, что для него шумный писк готовящегося к отлету аэропорта и грубый голосок Юнги под ухом сменятся спокойным гудением борта воздушного судна в двадцать двадцать. И это будет их с Юнги время. С этого момента счетчик обнулится, и цифры будут прибавляться не по мере счастливых моментов и его губ на теле, а по мере отдаления от пункта, в котором он оставит своего мальчика с угольными волосами. — Я и сам буду тебе писать, — Намджун в последний раз прижимается к его губам, оставляет последний чмок и говорит. — Все, пора идти. Юнги отходит в сторону, помогает спустить последнюю сумку на пол, где ей сразу же подхватывают охранники и сопровождающие министра, и напоследок решает задать последний интересующий его вопрос. — Кстати, а с кем ты хотел меня познакомить? Джун сделать вид, что не расслышал, не может. Единственный выход и правда сказать. Он уверен, что доверять Юнги может даже государственные тайны. А эту, хоть и страшную правду, рассказать обязан, ведь ближе у него, как оказалось, уже никого нет и, вряд ли будет. Он делает пару шагов в сторону от своей души, не оборачивается, смотрит на него и в метрах пяти оказавшись, опустив стопу на ступеньку эскалатора, говорит так, чтобы Юнги смог его расслышать: — С мамой. — Что? — непонятливо улыбается Юнги, но видит только отправленный ему последний воздушный поцелуй. Он отправляется к огромному окну аэропорта, чтобы, раздумывая над последними намджуновыми словами, следить за тем, как самолет, везущий его сердце в страну, где находится вся его прошлая жизнь, отрывается от земли и уносит его в небо, оставляя только предательский мираж на графитовом асфальте.***
Мили она за другой остаются позади, а воздушный полог облаков под самолётом, уже ставший привычным для Намджуна, виды видавшего с этими перелетами, сейчас из себя представляет небольшие сгустки света на высоте в тридцать тысяч километров. Небо сегодня чистое, полет проходит нормально, поэтому Намджун, расслабившись в комфортабельном салоне личного самолёта, следит за действиями фильма. Он уже и забыл, как хорошо иногда бывает предаться людским радостям просмотра кинематографа. Юнги посоветовал ему один фильм, поэтому пропустить его мимо своего внимания будет преступлением. Всегда казавшееся раздражающим лицо Джона Траволты здесь выглядит сносно, актерская игра и сюжет — к тому же разряду, и сама лента, вроде бы, культовая, и почему Намджун раньше её не посмотрел — не знает. А может, нравится ему лишь только потому, что этот фильм ему посоветовал Юнги? А он так в него влюблен, что готов любить все, что любит и он? Будь то американские фильм про преступников, или же, например, поваляться подольше утром в постели. Идиллию уединения с искусством прерывает гудок телефона. На экране высвечивается «Чонгук», и в данном случае есть только два варианта: либо все идет прекрасно, либо все пошло, мягко говоря, плохо. — Все пошло по пизде, — слышит Намджун сразу же, как только поднимает трубку. Оказывается, второй вариант был верным. — Интересно, — усмехается Намджун, ожидая плохих новостей и морально подготовившись. — Я, конечно, все понимаю, государство вмешивать в личную борьбу и правда лучше не стоит. Но ты видел, что начала творить эта змеюга? Ты знаешь, какого черта он устроил? — едва не кричит недовольный Чонгук. Намджун по его голосу читает, что все гораздо хуже, чем он мог предположить, давая согласие на отмену пошлин. Он заметно напрягается и более уверенно присаживается в кресле. Былому расслаблению места больше нет. — Нет, я не знаю, поведай мне. — Он увеличил поставки в три раза, на границах творится полный пиздец. Корабли один за другим отходят от берегов, как на неостанавливающемся конвейере. Мои люди попросту не успевают уже вредить. Намджун, этот сукин сын за два дня вернул весь убыток, который мы принесли. Он одичал, творит что-то совершенно выходящее за рамки. И ты знаешь, что я тут бессилен, моих сил элементарно не хватит. Думай друг, как бороться с этим монстром, потому что я уже не могу тебе помочь ничем, — Чонгук обеспокоенно выпаливает всю информацию, не останавливаясь на особенно важных моментах, описывает все в общих чертах, но Намджуну и этого достаточно, чтобы начать сомневаться в своих силах и правильности совершенных поступков. — Я тебя услышал. Отзывай своих людей. Если вы действительно не успеваете, то это может для вас стать опасно. А лишние разборки с полицией сейчас будут ни к чему. Я обдумаю все и решу, что мы будем делать дальше, — на выдохе произносит Намджун, откидывая голову на мягкую спинку. Отчаяние расползается ядовитым плющом по всему телу, окутывает, как подлое создание. Намджуну до последнего не хотелось верить, что Джин разозлится еще больше, но оказалось, что своими запретами он только поманил его. Пошлины для Джина были лишь беззащитными мышками, которых от кровожадной голодной змеи отделяла ничтожная алюминиевая клетка. И как только Намджун дал доступ для животного, от серых и следа не осталось. Сокджин принялся их поглощать одну за другой, набивать желудок желаемой пищей, которой ему так не хватало. — Не отчаивайся, дружище. Я верю в твои силы. Мы обязательно с этим справимся: как, не знаю, у меня сейчас и своих проблем прибавилось, но мы что-нибудь обязательно придумаем, — Чонгук пытается звучать уверенно, воодушевить, но Намджун уже давно в своих мыслях, он уже давно внимания на внешние раздражители рецепторов не реагирует. У него в мыслях только наглое самодовольное лицо Сокджина, который считает вечером в своем огромном кабинете высотки деньги в пачках, который видит, как каждое последующее действие Намуджуна — глупее предыдущего. И, видимо, Джун не в силах обуздать этого зверя. Видимо, это не его цель, не его задача — справиться с беззаконием. — Слушай, а что, если эту борьбу стоит прекратить? Может, хватит сражаться за что-то непонятное, далекое? Не стоит оно того. Живи своей жизнью, прекрати барахтаться. Все равно из этой грязи ты больше никогда не выплывешь. Либо система сломает тебя, либо… А другого исхода и не существует, — усмехается Чон — Ты в своем уме? — Намджун гневно выругивается на слова Чонгука. Ему и думать о том, чтобы сдаться, не хочется. Но все больше и больше фактов наталкивают на то, чтобы остановиться, и правда перестать пытаться всплыть с этого дна, на которое сам захотел опуститься. Может, слишком большую работу на себя взял? А может, еще и правда слишком молод для того, чтобы посягать на что-то большее, чем место министра и пешки в делах государства. А может, вообще, политика — не его? От этих мыслей, разъедающих мозг, в черепушке будто становится меньше места. Все опухает и рвется наружу. Намджун пытается успокоиться, пытается откинуть слова о собственной бездарности в сторону, ведь терзания по поводу личностной непригодности — последнее, что следует делать в ситуациях подобного рода. От него сейчас требуется уверенность и твёрдые рассчитанные до мелочей шаги. Но все, что Намджун сейчас имеет — предстоящая менее чем через месяц свадьба с Хёной, девушкой, к которой кроме чувства безграничной жалости и уважения, Намджун испытает целое ничего; Юнги, у которого все, что есть у Намджуна, в руках, находится где-то в маленькой квартирке в Барселоне, и куча проблем в работе, к которым крылатая машина несет его сквозь континент. Единственное, что сейчас может удержать его на плаву — это ожидающий его с нетерпением Мин. Он его единственный островок, единственное светлое пятнышко в беспросветной тьме. Намджун вспоминает их день в одиночестве в их укромном райском уголке, вспоминает его песочную бархатную кожу на своих губах — и все сразу же обретает краски. Он тянется к телефону и набирает короткое: «Люблю» Нажимает «отправить». Через секунду получает: «Тоже» И все сразу хорошо. И буря сразу становится штилем.***
Тэхён прощается с очередным клиентом и, улыбаясь дежурной улыбкой, говорит: — Ждем вас еще! И как будто не людей продает, и как будто обычный консультант в магазине одежды. Работа мерзкая, но и привыкать к ней Тэхёну не нужно. Он уже достаточно видел на своем веку, чтобы его сожаление к мальчикам, еле передвигающим ногами после каждого клиента, атрофировалось. Он делает несколько шагов, сталкиваясь плечом с прощающимся со своим постоянным заказчиком одного из парней, обживающимся с ним, подпирая стенку. — Родной, время закончилось, — Тэхён свободно машет мальчишке, чтобы тот закруглялся. Он идет по практически пустому коридору, как будто летит. Походка от бедра, уверенность в своих действиях и мыслях — из Тэхёна это всё льётся жидким золотом, освещая сам Ад. Твари из дверей вылазят посмотреть на него, как сошедшего к ним Люцифера. Они готовы молиться на него, готовы падать к его ногам и одаривать всеми благами. Тэхён здесь новый авторитет, для большинства, некоторые все еще не хотят признавать его власть, ведь Мия всегда будет для них матерью, Мия всегда будет на первом месте. И Тэхён об этом знает, ему и не нужно полнейшее почитание. Ему не нужно это поклонение и власть — он довольствуется тем, что у него хотя бы есть смысл. Он просыпается каждое утро с желанием успеть выполнить все свои планы на день, чтобы успеть и съемку провести, успеть и парней распределить, но все же бордель стал значительно перевешивать на себя приоритетность, от чего Тэхёну не по себе — славиться как мамочка он не собирается. По крайней мере в ближа йшем будущем. Тэхён открывает налегке дверь комнаты, где обычно проводят свободное время Тэмин, Тэён и еще несколько парней. — Тэмин, у тебя скоро клиент, — водружается на диван рядом с ним Тэхён и наливает в пустой бокал вина. Он тянется к лежащей без присмотра на столе пачке сигарет и вставляет одну из меж зубов, шаркая по карманам в поиске зажигалки. — Подкурить? — подходит к нему один из новеньких, желающий получить расположение хозяина. Тэхён кивает и, увидев небольшой огонек перед соломинкой, вдыхает в себя едкий дым, который по легким растекается, как свинец, и успокаивает суетливую натуру. С первой затяжкой после долгого воздержания всегда так — кажется, что в момент, когда дым попадает в легкие, задерживается ненадолго, вокруг все застывает, и сердце бьется в каком-то непонятном ритме, время останавливается до тех пор, пока никотин не начинает действовать на мозг, и конечности не расслабляются, свободно опускаясь ангельскими крыльями на подлокотники. Тэхён довольствуется своей трапезой саморазрушения, хотя бы немного отвлекается от трескающей боли и пухнущего от списка дел мозга. Но весь кайф ломает только одна противная, ненавистная и до жути красивая рожа. Тэён буквально вываливается из своей личной комнаты, не отрывая губы от какого-то мужчины лет тридцати, молодого и среднего достатка, но вполне приятного на внешность. Такой вариант гораздо лучше, чем старые похабные олигархии, поэтому Тэхён даже радуется в душе за парня, что он смог отхватить себе такой лакомый кусочек. А скорее всего ему его подарил Тэмин, он был спец по молоденьким и подтянутым. С легким прищуром Тэхён вновь выдыхает из легких горький туман и сквозь него всматривается в развернувшуюся перед целой группой людей и собственным начальником акт пожирания чужой души. Тот парень, с которым Тэён вырвался из помещения, из которого аромат секса так и сочится, сжимает его ягодицы в своих ладонях, как игрушки-антистресс, он их мнет, что Тэхёну кажется, что Тэёну даже больно от того, как он их смял. Синяки и пятна от таких терзаний останутся точно. Наконец Тэён отлепляет от себя мужчину и, закусив одну губу, развратно улыбается ему, опираясь по-шлюшьи одной голенькой ножкой о стену, а на палец одной руки накручивая коротенькую прядь волос. Дешевые приемы пускает в ход, потому что сам дешевка, и Тэхёна от него к белому керамическому другу тянет, желудок от его сладости и блядского поведения очистить. Его вечный прозрачный халатик раздражает. Его постоянно выкрашенные в черный цвет ногти раздражают. Напыщенная женственность и грациозность раздражают. — И почему я не знаю о его присутствии? — говорит Тэхён в стену, не желая даже взглядом одаривать Тэёна, когда его «ухажер» скрывается. Парень молит взглядом, за него вступается Тэмин. — Тэхён-и, сладкий, ну у нас у каждого есть такие клиенты, с которыми мы обходим кассу. Понимаешь, нам же нужно оставлять что-то себе на жизнь, на красивые украшения, — своим сладким голосом, будто читает заклинание. — Разве Мия не дает вам достаточно на расходы? Разве вам платят плохие деньги? — Тэхён откладывает докуренную до фильтра сигарету в пепельницу, глядя, как остатки дыма поднимаются вверх, прикрывая собой раздражающую фигуру Тэёна. Тэмин, защищая его, начинает раздражать не меньше. — Даёт, конечно, и мы бесконечно ей благодарны, но хочется иметь и запасные гроши на черный день, — пододвигается ближе Ли, пытается загипнотизировать Тэ. — Чтобы больше такого не было, — Тэхён поднимается со своего места, делает последний глоток бардового напитка, останавливается вблизи Тэёна, с ненавистью неприкрытой глядящего на него, и ожидающего от Тэмина очередной сладкой упоительной фразы, чтобы Тэхён стал мягким и податливым. — Вишенка, но разве один клиент в неделю может стать причиной нашего разлада, может стать сильным убытком? Тут все трудятся не покладая рук, все пашут, как проклятые, каждый день, и один клиент? Это глупо, милый. — Тэмин, — прерывает его Тэхён, поворачивается с полным равнодушия взглядом и делает пару шагов к дивану. — Не нужно пререкаться. Я не собираюсь подставляться ради ваших побрякушек, я не собираюсь кусать руку, с которой меня кормят, — Тэхён подходит к двери, ведущей в коридор. Работа не ждет. — Я сказал, что теперь все клиенты будут проходить через кассу. И либо вы все слушаетесь, либо вылете один за другим. А живым отсюда уходил лишь только я. И то, вернулся, — Тэхён подмахивает плечами и хлопает демонстративно дверью. — Грымза, — Тэён водружается на диван, когда Тэ покидает кабинет. Он кладет голову на колени Тэмина, по лицу которого гневные желваки бегают. Его челюсть напряжена, а из глаз искры мечут. Он успокаивающе поглаживает голову Тэёна, пытаясь потушить его гнев внутри. — Как ты с ним работал вообще? — Ничего. И не таких усмиряли, — Тэмин улыбается умиротворённо, вмиг выйдя из транса мыслей о внезапно появившемся в их жизни обновленном Тэхёне.***
Юнги вроде бы и не расстроен. Он был готов к прощанию, был готов и ждал, что скоро их с Намджуном сказка обязательно прервется тяжелыми трудовыми буднями. Он уже купил билеты на самолет в Сеул, начал поиски квартиры, где будет жить некоторое время, потому что родительский дом — слишком тяжело для возвращения. Мама и папа предупреждены, и остались лишь несколько моментов, которые нужно обдумать и подготовить. И вроде бы, все уже прекрасно, еще немного, и он вновь сможет вдохнуть запах намджунового шампуня, но внутри все равно так паршиво от того, что он еще долго не будет засыпать и просыпаться под боком. Мин заваливается уставшим в квартиру, и по привычке скидывает обувь куда-то в сторону, нажимает на включатель, и тёплый свет разливается по небольшому коридору, отделяющему Юнги от мягкой перины кровати. Он заходит в комнату и падает обессиленным в одеяла. Все-таки эмоциональное выгорание, которое происходило с ним полторы недели, дало о себе знать. Энергия на нуле, и оставшееся до Сеула время, Юнги будет только заниматься работой и отдыхать, накапливать запас энергии для новых приключений. Юнги поворачивается набок и думает о том, что сна ни в одном глазу, несмотря на полнейшое онемение всех конечностей. На часах в Барселоне полночь. На часах в Сеуле утро. Юнги закрывает глаза, прикидывая последствия того, что он собирается сделать, и ничего плохого в этом не видит. Мин тянется к мобильному, недалеко расположившемуся на покрывале. Экран загорается, оповещая о сообщении от Намджуна. Юнги улыбается, как ребенок, отправляет ответ, и переходит к списку контактов, надеясь, что номер все еще тот же и неизменен. Мин думает еще пару секунд. Каково это будет — объявиться спустя такое количество времени, позвонив ранним утром? Он нажимает на иконку вызова и прикладывает телефон к уху. Гудки. Молчание. В душе он молится, чтобы никто не подошел, чтобы звонок так и остался без ответа, чтобы никто не заставлял его вновь выпотрошить свою душу рассказами, но на самом деле хочет. Хочет вывалить все то, что произошло с ним за все это время, хочет услышать этот голос, хочет услышать хотя бы банальное «привет». Гудки прекращаются. Юнги распахивает глаза не в силах сказать и слова. — Алло? — Не спишь? — спрашивает Юнги своим хрипловатым голоском. — Юнги?
