the flame

— Алло? — Не спишь? — спрашивает Юнги своим хрипловатым голоском. — Юнги? — Да, Тэхён. Это я, — Юнги зажмуривает глаза и подносит ладонь ко лбу, придерживает неподвластную ему голову в страхе услышать ругань в свою сторону, но сонный голос Тэхёна произносит совсем другие слова. — Охереть, — Тэхён совсем в шоке. Он потирает заспанные глаза в попытке осознать, что сейчас вообще происходит. Человек, который молча пропал на три месяца, который исчез с таким шумом, но в то же время с невыносимым молчанием и скрытностью, звонит ему в семь утра, чтобы что? Спросить, спит ли он? Не так он представлял себе этот долгожданный разговор с другом. — Нет, я уже не сплю, — Тэхён поднимается повыше и присаживается на подушку, прислоняясь спиной к изголовью кровати. В мыслях все еще кавардак от того, что, во-первых, Тэхён еще видел прекрасные сны минуту назад, а во-вторых, от того, что голос Юнги такой спокойный, уравновешенный, в то время как Тэхён даже и слова нормально из себя выжать не может. — Как ты? — Юнги не находит больше ничего, что можно было бы сказать. Да и это правда единственное, что ему сейчас интересно. Он почему-то уверен, что у Тэхёна что-то не в порядке, что Тэхён не живет припеваючи, но в том, что лишь временами вспоминает о нём, Мин уверен. — Я? Да это не важно, гораздо важнее то, как ты, — Киму кажется, что ему не живой человек звонит. У него все еще осознание до конца не пришло. Такое чувство, что Юнги давно погиб, умер, а сейчас этот звонок разнесся в сонливой тишине вовсе не с нашей планеты, это звонок с небес, от образа из старой жизни Тэхёна, от человека, который так же, как и все, что было связано с именем того, кого Тэхён научился не называть в своей голове, связано. — Я, — Юнги усмехается, потому что знает, что разговор им предстоит явно не телефонный, и что рассказать придется все в мельчайших подробностях, до того дотошным будет Тэхён. — Сейчас я в порядке. Слушай, — начинает наконец Юнги то, ради чего собственно и разбудил Тэхёна, который, кажется, больше не уснет ближайшие часы. — Я через неделю прилетаю в Сеул. Как ты смотришь на то, чтобы встретиться? — Как я на это смотрю? — Тэхёну страшно. Страшно показаться перед Юнги в том обличии, в котором он сейчас живет, страшно рассказать ему и показать настоящую свою сущность, то, кем он на самом деле является без напыщенной элегантности и надутости. Тэхёну страшно до вонзающихся в кожу иголок раскрываться вновь перед кем-то из того периода, странно видеть эти лица, потому что потом придется все муки самопожирания проходить заново, придется вновь прокручивать в мясорубке мыслей все ненужные моменты, от которых до тошноты мед разливается по органам, уничтожает своей сладостью все положительные ассоциации. Но Тэхён не вправе отказать, потому и говорит. — Я смотрю на это очень даже положительно. Прости, я сейчас не особо в состоянии соображать, потому что ты… Ты пропал на три месяца. Я даже не знаю, где ты. — Да, я знаю, — Юнги неловко потирает затылок, думая, что друг сейчас его видит, чувствует сожаление и стыд. — Но на это была причина. Ты, скорее всего, знаешь её. Чонгук тебе рассказывал, наверняка.       От одного имени сердце делает смертельный кульбит. От одного его имени в глазах сразу пелена воспоминаний. Зря Юнги это сказал. Тэхён же запретил себе это имя произносить, значит и другим нельзя. Только вот этому его мысленному запрету подчинится кто-то едва ли, а если и подчинится, то все равно это издевательство продолжится. Будет начинаться с самого утра, и заканчиваться поздней ночью, а потом все по новой, как день сурка. Такое ведь не забывается. — Я знаю. Об этом было трудно не узнать. — Прости, я тебе все обязательно расскажу. Только нам нужно встретиться, — Юнги по-наивному детски рассчитывает на то, что Тэхён его видеть желает, скучает по-настоящему. И это правда. Он и правда мечтает о том, чтобы обнять хрупкие плечи своего друга, но ненавидит себя и то время, ненавидит причину, по которой они стали ближе. Ему бы забыть обо всем, идти дальше, но, видимо, не в этой жизни. — Обязательно. Позвони мне, как прилетишь, договоримся обо всем. Я просто сейчас немного… Сменил род деятельности, поэтому со временем проблемы. — Конечно, жду с нетерпением. И еще раз прости, — Юнги закусывает палец, пытается контролировать одолевшую дрожь, сводящую мышцы. Он сейчас точно уснет, нервная система вымотана окончательно. Это была последняя капля. — Увидимся.       Тэхён сбрасывает первым. Еще много предстоит обдумать: действительно ли в этой встрече есть нужда, действительно ли стоит ковырять еще открытую рану. Три месяца прошло, а чувства внутри такие, как будто бы три минуты.

***

— Ну, может ты хотя бы позавтракаешь? — Хосок надежд на то, чтобы поднять Чимина с постели, не оставляет.       Он следит за тем, как совершенно равнодушный взгляд, измученный, диковатый для Чимина, которого Чон обычно привык видеть, энергичного и веселого парня, из которого свет льется на других в таких количествах, что защититься и не ослепнуть невозможно, угасает с каждым днём. Он мучает сам себя, и Хосок понять не может, из-за чего. Ему так хочется залезть в его голову, ему так хочется научиться читать мысли, или хотя бы по мимике угадать, что тот чувствует.       Но равнодушное выражение лица, лишь изредка обретающее цвет, когда Чимин наносит немного румян на щечки перед выходом в университет, ни одного намека не выказывает. Мучительная маска скрывает все то, что так теперь гложет и самого Чон Хосока.       Обездвиженное тело уже по традиции лежит в постели, укутавшись в серое одеяло, такое же серое, как и аура вокруг. Он смотрит совершенно пустыми глазами куда-то в серую стену, видит этот мир в серых цветах. И вообще, для Чимина все стало серым. Он даже не понимает, что из того, что он натворил, хуже? Фактическая измена, или же то, что он обманывал Хосока на протяжении трех месяцев, нарезая круги на шесте не ради денег, а ради собственного эго, ради каких-то минутных прелестей и ощущений, которые с очередным старанием проникнуть в квартиру как можно тише и как можно позже, испарялись в воздухе, будто их и не было.       Шило в мешке не утаишь. Оно обязательно прорежется своим острым краем через прочную мешковину, обязательно покажет ржавый наконечник. Деревянная ручка обязательно воткнет его острым концом в того, кто пытался запереть его, по глупости ли в таком малозащищенном месте, или по желанию. Чимин прекрасно понимает, что рано или поздно этот чертов наконечник пронзит его, а он с желанием не погибать одному от дырки в сердце вонзит его в Хосока, и уже тот будет корчиться в муках, в дичайшей боли. Он искренен донельзя. Он своей заботой Чимина обложил так, что тот даже и представить не может, как допустил, как позволил себе нагло его променять на веселье? Как эгоизм и желание собственного удовлетворения превысили преданность и верность? — Да что с тобой? Почему ты не можешь мне просто рассказать, что тебя мучает? — Хосок приближается к изножью постели, следит за скатывающейся по серому лицу единичной слезе, и чувствует, как на собственном теле образовывается новая рана от никчёмности. Капля крови скользит по его груди и падает на замерзший во льдах паркет, как и падает на мягкое одеяло кристальная слеза Чимина. Последняя слеза Чимина. Больше плакать нечем. Организм высох, высохло и все внутри него. Он устал не подпускать к себе того единственного человека, который остался с ним, пытается его вытянуть на поверхность.       Умом он понимает, что лучше бросить все то, что он сделал, забыть, как страшный сон, и охранять этот секрет, надеяться, что Хосок никогда до этой загадки не дойдет, а если и дойдет, не разгадает. Но остатки сердца, которое покинуло грудь Чимина вместе с враньем, которым он кормил Хосока, все еще бьется, заставляет чувствовать невыносимый скрежет в суставах от каждого движения, чувствовать этот запах собственной сгоревшей плоти, витающий в воздухе, циркулирует кровь по организму. — Ты можешь и дальше не разговаривать со мной. Можешь и дальше не выходить из дома. Ты можешь хоть крепость пятиметровую каменную вокруг себя построить, я все равно пробьюсь, я все равно тебя из этого состояния вытащу, — Хосок бросает последние слова, смотрит с невероятной жалостью на сжавшийся комок и видит показавшееся из-под слоя мягкой материи лицо. — Двенадцатого у Ким Намджуна свадьба. Отец приглашен. Я тоже. Ты можешь сопротивляться сколько угодно, но ты будешь сопровождать меня там. Я хочу, чтобы ты шел со мной под руку, чтобы смотрел этим людям в глаза, как ты умеешь это делать, чтобы ты, наконец, перестал грызть себя и вернул тот блеск, в который я когда-то влюбился. Прекращай, прошу тебя.       Он отворачивается от вновь осунувшегося Чимина, закинувшего на голову свой защитный панцирь, и идет к двери, ограждающей их ото всего мира. — Хосок, — слышит он тихое шипение, больше похожее на мольбу, чем на обращение. — Я хочу, чтобы ты знал, — Чимин сглатывает образовавшийся в горле комок неуверенности, обретает новую силу, потому что обязан. — Я не хочу без тебя. Я не смогу жить без тебя. — Я верю, — шепчет напоследок Чон, дергает за ручку двери, потому что знает, что Чимину нужно время в одиночестве, ему нужно подняться и выкарабкаться из этого гнезда, нужно хотя бы немного восстановиться. — Поэтому я и не оставлю никогда.       Невысказанная правда уйдет с Чимином в могилу, и либо он встанет сейчас и продолжит жить дальше, до конца своих дней тая самую свою главную ошибку, пожирающую изнутри, будет отыгрывать привычную роль, либо же пойдет на дно, где его уже давно заждались такие же, как Ким Сокджин — люди, которые высасывают жизненные силы из каждого, вошедшего в их жизнь.

***

      В шумной толпе людей среди кучи незнакомых лиц и тел Юнги пытается найти лишь одного человека, которому вчера перед посадкой он конкретно назвал время приземления и вылета. Аэропорт Инчхон встретил Мина грозами и ветрами, из-за чего самолету пришлось около двадцати минут кружить над городом, и Юнги, наблюдая за тучами и сверканием молний под собой, уже готовился прощаться с жизнью, мысленно завещал все, что у него есть, всем своим знакомым, но, к счастью, стихия успокоилась и позволила шасси коснуться корейского влажного асфальта.       Юнги держит в руке небольшую сумку Луи Виттон, в которой лишь только самая необходимая одежда, и поднимает выше голову, ищет глазами родителей и, возможно, совсем немного надеется, Намджуна. — Сынок! — мама Мин машет рукой с правой стороны от направления Юнги и тот, сразу подорвавшись, бежит к ней. Он заключает её в объятия, крепко прижимает к своей груди и чувствует родное тепло рядом. Родительское плечо всегда будет его главным укрытием, мамина спина всегда опорой, вот только отца почему-то с ними нет. — Как же мне тебя не хватало, родной! — мама отлипает от Юнги, расцеловывает его лицо. По её щеке катится слеза счастья, и Юнги, поцеловав самого своего близкого человека в лоб, вновь обнимает. Он тоже по маме скучал. Ему тоже было мало одних только её редких звонков, мало было слышать только голос по ту сторону света, где-то далеко и недосягаемо. Порой даже казалось, что он принял неправильное решение уехать из страны, но воспоминания сразу же вгоняли его мысли в колею и все вставало на свои места: Сеул вновь превращался для него в город боли и страданий. И даже сейчас, ещё не добравшись до рокового города окончательно, ещё не переступив порог отеческого дома, Юнги уже чувствует себя лишним. Здесь все говорит об этом. Люди бескультурно расталкивают других в стороны, куда-то сумбурно торопятся, совершенно не смотрят в глаза. Все чего-то боятся, все в своих собственных проблемах и комплексах, у каждого внутри какой-то страх. Но только не Юнги, он уже не такой, он их примеру не следует. У него только один страх: что Намджун забыл, что он сегодня прилетает. — А где папа? — Мин ставит на пол свою сумку и продолжает оглядываться по сторонам. Мама это замечает, но особого внимания придавать его выжидательной отвлечённости не хочет. — Он просил извиниться и сказал, что у него сегодня очень много работы. Но он обязательно успеет к ужину, — мать говорила с таким сожалением, что казалось, она сама чувствовала стыд за своего мужа.       Юнги опускает глаза вниз, изучает уже сменившиеся лица, а потом узор своих дизайнерских ботинок. — Ну что, пойдём? Водитель ждёт, а Джису приготовила твоё любимое мясо, — мама приобнимает Юнги за талию и, глядя на то, как парень поднимает свой небольшой багаж, ведёт его в сторону.       Юнги мысленно мирится с тем, что Джун пропустил его прилёт, пытается найти ему оправдание, ведь он занятой человек, и клянётся себе, что выяснит это позже, а сейчас главное — это, чтобы мама не заметила его расстройства. Она так долго ждала сына домой, так давно не видела свою кровинку, что радость прибытия Юнги может омрачиться его недовольной разочарованной миной. — Юнги! Юнги, стой! — откуда-то из толпы, где люди ещё продолжают получать свой багаж, разносится пронзительный крик. Юнги задирает голову, потому что от этого голоса у него в пальцах электричество бьет под двести двадцать. Он убирает руку с плеча матери и ищет глазами источник звука, и находит.       Намджун несётся изо всей своей силы в сторону направляющегося ко выходу Юнги, разметает на своём пути превратившиеся в пешки маленькие фигурки людей. Он хочет его обнять до сжижающегося внутри сердца, он бежит, как марафонец, скорее бы дотянуться, но на пути преграда в виде, будто нескончаемой, толпы.       Увидев это рвение, увидев то, как сам Юнги сразу же срывается и навстречу Намджуну несётся, мама сразу же все понимает, сразу же последняя деталь несобранного пазла встает на место. Женщина стоит возле брошенной сумки и наблюдает за развернувшейся перед ней картиной, от которой и страшно, и спокойно одновременно. Она пугает, ведь женщина знает, чем это закончилось в прошлый раз, но усмиряет порывы обложить Джуна всеми матерными словами, которые только имеются в её лексиконе, отобрать Юнги у него и защитить своё чадо, ведь такой искренности в своей жизни она никогда не видела.       Она всегда была гордой тигрицей, которая терпела нападки деспотичного мужа, запреты, сглаживала углы и всегда пыталась найти в семье компромисс, ведь по-другому никак. Она семью сохранила, она смогла уберечь всех и вся, но только не себя. Ей никогда больше такой же искренности в глазах Ши Хёка не увидеть, никогда больше не познать чувство, что в молодости распирало, разрывало грудь, как рвалось к тогда ещё ничего не имевшему атташе.       В их жизни всегда была стабильность, материальная, они никогда не были бедны до безобразия, и с каждым годом Ши Хёк шёл к своей цели, становился гораздо более властным и опытным, а сейчас возглавляет правительство своей страны. Только в жертву ему пришлось принести свою семью и личное счастье, и жалеет об этом только госпожа. Только она хотела бы, чтобы когда-то собственное дитя стояло выше подписания бумаг и контрактов, пущенной в глаза общественности пыли, ведь такая высокопоставленная семья должна быть идеальной. Имидж этот был удержан вплоть до взросления Юнги, и на шатких, но ножках, держится и до сих пор.       Юнги с полной скорости врезается в грудь Намджуна, накидывает руки ему на шею, а тот, подхватив ничего не весящее тело, крутит в своих руках над землёй. Он рад, что успел, рад, что сейчас вжимается в его пахнущую туалетной водой макушку, держит его тело в сильных руках. Намджун на весу целует Юнги в лоб пару раз и опускает на землю, ведь налюбоваться любимым нужно внутривенно. Он обводит взглядом его тело с ног до головы и вновь прижимает к себе, слышит короткое шипение в своё ухо, от которого по спине табун мурашек пробегает, ведь он не в трубке телефона, а вот тут, в его объятиях, уткнулся в грудь, ухватился за лацканы распахнутого из-за активного бега пиджака и дышит, разогревает участок, под которым легкое, а за ним и оно, то самое, что порывается вылететь наружу. Намджун шипит короткое: — Успел, — и, поцеловав прилипшего к нему Мина в висок, разглядывает смотрящую на них пристальным взглядом мать.       Намджуну сразу же не по себе от этого, сразу же хочется сквозь землю провалиться, и желательно с Юнги, который бесстрашно ведёт его к женщине. — Юнги, ты уверен? Все будет в порядке? — тормозит от юношу.       Тот улыбается пронзительно и тянет, усмехнувшись: — Ты боишься? — Только если за тебя. — Обещаю, все будет хорошо, пойдём, — Юнги подводит Джуна к маме, и все слова сразу же испаряются. Намджун переминается с ноги на ногу, пытается найти более удобное положение, чтобы его не пристрелила охрана семьи Мин прямо тут. — Госпожа, — Намджун низко кланяется, засуетившись, а женщина только фыркает, улыбается и, слегка покачав головой, машет одобрительно рукой. — Черт с вами, — она разворачивается, и Юнги, полными радости и надежды глазами смотрит на шокированного Намджуна. — А ты, — она тычет пальцем в сына, — Будешь отцу все сам объяснять. И сегодня же. Жду в машине. А вас, Намджун, сегодня к нам на ужин.       Она уходит, а Юнги вновь обнимает за талию Намджуна. Все никак близостью надышаться не может. — Ну, вот, а ты боялся? — кладет он голову на его плечо.

***

— И как это произошло? — мама сморит на довольно усевшегося в салон автомобиля Юнги и выжидающе складывает руки на груди.       Мин тушуется в первые секунды, но потом решает, что обязан рассказать все маме и, увидев её спокойную реакцию, жалеет, что не сделал этого раньше. Женщина подозрительно равнодушно относится к рассказу сына, принимает его позицию, выслушивает его мнение, но напоследок, все же выказывая своё беспокойство, говорит: — Только прошу в этот раз больше разума. Я все ещё не понимаю, как ты собираешься объяснять это все папе, не понимаю, как так вообще могло выйти. Но мое дело — любить тебя, несмотря ни на что. А ещё я буду очень серьёзно следить за тем, чтобы эти отношения не стали вновь достоянием общественности. Может, хоть где-то я буду полезна. — Не говори так, — Юнги резко поворачивается к женщине, но она уже давно не с ним, а прожигает в окне дыру взглядом, подперев подбородок наманикюренным пальцем, о чём-то томно задумавшись.

***

      Юнги ковыряется палочкой в своей наполненной до краев говяжьим тушеным мясом тарелке, пытается выглядеть непринужденно, но невольно потрясывающаяся нога выдаёт с потрохами. Намджуна ещё нет, он опаздывает, видимо, дел с Сокджином, и не только, становится лишь больше, а времени на то, чтобы решить все возникающие вопросы остаётся все так же — двадцать четыре часа в сутки, хоть иногда и так хочется хотя бы на несколько минут продлить эту быстротечную материю. — Не тряси ногой, — произносит жестко отец. В голосе у него ни капельки заботы. Негодование и гнев — все, что там осталось после рассказа жены. Голод после тяжелого трудового дня сразу же отпадает, стоит только услышать в своём доме это ненавистное имя, которое принесло столько боли их семье.       После небольшой истерики, пары разбитых ваз в гостиной и Юнги, вжавшегося в диван, будто его и нет в помещении совсем, превратившегося в маленький комочек, отец таки успокаивается и выслушивает их с матерью рассказ с толком и расстановкой.       Юнги умом, конечно, понимает, почему Ши Хёк так злится. Его ненависть к Киму вполне обоснована. И здесь можно было бы подобрать какие-нибудь «но», но их просто нет. Единственное, что может претендовать на это «но» — чувства Юнги. Но он и с ними справиться может.       Отец на удивление успокаивается, свои гневные флюиды ещё пускает на всех в помещении, но хотя бы рвать и метать перестал, что уже хорошо. — Гость прибыл, — Джису с испуганными глазами забегает в столовую и кивает матери Юнги, а та сразу же подскакивает со своего места, откладывает в сторону салфетку, которой только что утирала оставшийся на губах жир, и идёт в сторону гостиной. — Какой ещё гость? — Ши Хёк убирает в сторону металлические палочки и смотрит на возникшую по ту сторону стола фигуру. Намджун стоит испуганно, пытается хоть на чём-нибудь взгляд сфокусировать, но найти никого и ничего, кроме стыдливо опустившего к коленям взгляд Юнги, не может. — Так значит… Ну что же, прошу к столу, — Ши Хёк сквозь зубы выговаривает слова, каждое из которых ему с трудом даётся, но если это нужно для того, чтобы его дитя чувствовало себя счастливым и больше никогда не пыталось его покинуть, если его гордость — это жертва, то он готов.       Намджун присаживается за стол, Джису сразу же готовит для него приборы, но притронуться хотя бы к кусочку скопившийся в горле ком нервов не даёт. Ким периодически поглядывает на закладывающего за щеку кусочки Юнги. Он с трудом жуёт их, потому что у самого желудок то гляди вывернется от напряжения, воцарившего в комнате. Ужин проходит в полнейшем гробовом молчании, в котором концентрация накала атмосферы достигает апогея ровно в тот момент, когда грузный Ши Хёк, вдоволь насытившись, откидывается на спинку своего стула во главе стола и представляет на обозрение всем свой живот, завёрнутый в рубашку, которая ещё секунда и треснет от натяжения. — И насколько это у вас серьезно? — выдаёт он, поглядывая то на Юнги, притихшего совсем после того, как ему в чашу налили ароматный зелёный чай с розой, то на Намджуна, остановившегося сразу же жевать яблочный пирог. Мама с невыносимым визгом металла роняет вилку на пол, суетливо достает её, шокированная.       Мин от этих слов чуть чай выплюнуть не готов, он заходится в кашле, и, сразу же подскочивший к нему Намджун, который заботливо похлопывает по спине и держит за руку, при этом спрашивая, насколько Мин в порядке, на вопрос Ши Хёка отвечает сполна. — Я эти отношения, знаете, — делает он язвительно паузу после этого слова, — Если их вообще можно так назвать, — таким же тоном дополняет, — Мягко сказать — не одобряю. Жестко я говорить не буду, что бы сделал с каждым из вас. Мне даже эта мысль… Противна. Но, — вновь тормозит он, потирая большим пальцем чашку с чаем, как колбу с Джином, — Если моему сыну угодно жить так, то это его дело. Вмешиваться и иметь хоть какое-то дело с этим я не хочу. — Спасибо! — Намджун сразу же подскакивает с места, кланяется едва ли не до пола и в душе безгранично благодарит Ши Хёка за такое великодушие. Он сейчас его готов боготворить, готов омывать его пухлые ноги тёплой водой, лишь бы заслужить расположение. Намджун на все готов ради Юнги. — Прекрати, — старший Мин, вкладывая всю строгость в свой голос, томно поднимается из-за стола. — Пройди в мой кабинет. Нам нужно поговорить наедине, — бросает он напоследок Намджуну и уходит молчаливо в сторону лестницы.       Юнги с матерью в одиночку остаются. И он, и она спокойно выдыхают. Мин даже усмехается, зажмурив глаза и ослабив шею так, что голова готова упасть прямо на блюдце с пирогом. Он в мыслях благодарит вселенную за то, что она сегодня к нему так благосклонна. Юнги оставляет мать и Джису разговаривать о своих кулинарных изысках, которыми они сегодня накормили целую семью, и поднимается в свою комнату. Он делает шаг в то самое помещение, в котором до сих запах его стекающей с бортиков ванной крови стоит. Он подходит к идеально заправленной бархатным покрывалом постели, оглаживает, оставляет свои следы на нетронутой месяцами мебели. На ней и пылинки не найти, к его приходу все приготовили. Юнги осмотрел и омыл воспоминаниями каждый уголок, обвёл пальцами каждый выступ на мебели, рассмотрел то, что осталось от школьных тетрадей и учебников в тумбочке возле рабочего стола.       Радости возвращения нет. А честно сказать, именно в это помещение возвращаться не хотелось. Тут все напоминает о самом мерзком периоде жизни, тут даже окно, через которое Мин сбегал к Чимину, человеку, которому он многим благодарен, напоминает о той жизни, из которой Юнги с позором сбежал. Сейчас он словно совсем другой человек, а свои прошлые ошибки он вспоминает только с улыбкой на губах, осознавая, каким же идиотом был, каким же глупым ребёнком он совершал то, что совершал, каким слабым он был.       Исполосовать свои руки — дело минуты. Исполосовать душу — достаточно и секунды. Только о том, что и там, и там остаются уродливые шрамы, которые через год, через два, через пять лет будут символом обиды, сжирающей изнутри, ужаснейшего чувства, которое губит великих людей, забывать никогда нельзя. И каждый раз, когда захочется вновь взять это проклятое лезвие, Мин теперь себя будет убеждать вспоминать, смотреть на своё запястье, и осознавать, что проблемы, которые сейчас кажутся нерешаемыми, что все то, что свалилось на него сейчас — пустяк, который жизни не стоит, который через 365 дней значить не будет ровным счетом ничего.       События сменяются, жизнь идёт своим чередом, и что бы не говорили про то, что время не лечит, что лечат другие люди, Юнги на собственном опыте, горьком и истекающем алой кровью, выучил, что песок, спадающий на дно одного из стеклянных отсеков часов, заживляет любую рану, какой бы глубокой она не была. Нужно только терпеть, себя не калечить, подниматься с колен, стряхивать грязь с лица и идти дальше.       Юнги подходит к двери, за которой стоит его личный пантеон, его личная могила, место, где он кремировал и закопал свою ту неудачную жизнь, и дергает ручку, пытается открыть, но она не поддаётся. Мин бегает глазами по комнате, пытается понять: кто, зачем и почему закрыл его личную уборную. Решение проблемы приходит сразу. Туалетный столик близ кровати манит своими миниатюрными шкафчиками, и, открыв один, Юнги обнаруживает там один единственный ключ. Он с настороженностью вставляет его и проворачивает один раз. Дверь со скрипом открывается, предоставляя возможность увидеть то, что осталось от ванной Юнги, а именно — ничего.       Кафель совсем другой, весь гарнитур стоит совершенно в других местах, даже освещение в этом помещении теперь другое. Запах ещё недавнего ремонта заставляет Юнги сделать глубокий вдох, и вовсе не потому, что рад, или же расстроен видеть иную ванную комнату. Он не чувствует совсем ничего. Сил хватает только опуститься рядом с ещё не мытой ванной, прислониться затылком к пыльной поверхности кафеля и провалиться от усталости в сон.

***

      

Кабинет Мин Ши Хёка сразу же после ужина.

— Своё мнение насчёт Юнги я тебе уже высказал, но не сказал лишь одно. Самое важное, что ты должен знать, — Ши Хек прокручивается на собственном кресле и, скрестив перед собой руки, пристально вгрызается в Намджуна леденящим душу взглядом. Намджун эту власть над собой чувствует, поэтому внимательно слушает каждое слово, параллельно ещё от испуга по губам читает, лишь бы только ничего важного не пропустить. — Эта связь должна оставаться в тайне. Никто и никогда не должен знать об этом. И если ты причинишь Юнги хотя бы малейший вред, если костлявые грязные пальцы прессы ещё хоть раз дотянутся до моего сына, я за себя не ручаюсь. Вся страна в этот же день узнает о твоих проделках, узнает о сверженном министре, узнает о слишком очевидных кражах товара Сокджина, узнает о твоей фиктивной свадьбе. Я больше не позволю унижать свою семью в твоих интересах. Тебе это ясно?       Намджун кивает пару раз. — Я не слышу, — Ши Хёк наклоняется вперёд, указывая сосунку на ухо. Намджун понимает наконец. Вот зачем было помогать. Вот зачем председателю правительства нужно было продвигать какого-то амбициозного глупца. Все это тщательно проработанный план. Теперь у Ши Хёка есть человек, который будет готов на все, только бы лишняя информация не попала в руки противных журналюг. Намджуну стыдно за себя, обида внутри все разъедает. Его обвели вокруг пальца, а он и повелся. Но лучше хреновый мир, чем хорошая война, одна битва у него и так уже есть, поэтому, выполняя указания Мина старшего, он, во-первых, превратит их отношения в весьма выгодное сотрудничество, а, во-вторых, заручится поддержкой и одобрением в отношениях с Юнги. — Мне ясно, — громко и четко произносит он. — А теперь поговорим о более важных делах. Как продвигается ситуация с Сокджином? — Будто вы не знаете, — Намджун наконец начинает чувствовать себя более свободно и, комфортнее усевшись на стуле, кладёт руку на подлокотник, опираясь на пальцы. — Я знаю все, но мне нужны подробности. — Если вы хотите помочь, то я могу конкретно вам назвать сферы, в которых необходима поддержка. — Наглец, — усмехается Ши Хёк, но Намджун довольным остаётся. — Далеко пойдёшь. Для начала скажи с чем, а я постараюсь помочь. Эта змея, пригретая на груди, надоела, а уползать самостоятельно не хочет. Мы ее сгоним. — Я точно уверен, что бизнес Кима незаконный, точно знаю, что в этом деле столько подводных камней, обходов законов и прочего, что моя деятельность по сравнению с этим — пустяки. Но прямыми доказательствами и связями для того, чтобы получить нужную информацию, я не обладаю. Поэтому, помощь полиции мне бы не помешала. — Полиции? — прыскает Мин со смеху. — Я не знаю, чем тебе может помочь полиция. Они тут бесполезны и давно куплены. Даже не лезь в это. — Да, я понимаю, что найти органы, которые ещё не легли полностью под Сокджина — трудно, но, возможно, у вас есть какие-то каналы? — Нет, сынок, таких каналов у меня нет. Проси чего попроще, — Ши Хёк с досадой качает головой, поджимая губы.       Ситуация, когда государство больше не во власти государства. Что может быть прекраснее для построения нового мира?

***

      Знакомый белый мерседес паркуется у ворот особняка семьи Мин, и Юнги шустро приземляется на переднее сидение, ловя на себе броские взгляды Намджуна, ну так, чтобы не забывать, с кем он. — Привет, — Юнги тянется к Намджуну, чтобы оставить небольшой чмок в уголке губ, но его тормозят. Намджун нежно закапывается пальцами в его уложенные чёрные волосы и притягивает к себе, увлекая в глубокий поцелуй. Он мнёт его сладкие губы, проходит языком по дёснам, и Юнги тает от того, как невыносимо скучал по этим прикосновениях, по ощущению его вкуса и запаха. — Мы так и не поздоровались вчера нормально, — отстраняется Намджун, лбом утыкается в его лоб, и, нехотя, возвращается к вождению. Он заводит автомобиль, и тот, как ракета, срывается в пучину других спешащих куда-то машин. — Куда мы едем? — решает уточнить Юнги на полпути. Пейзаж центрального города с высотками и стеклянными, отбрасывающими в глаза блики окнами, сменяется окраиной, где небольшие пятиэтажные дома будто возвращают в историю своей архитектурой. Дорогие бутики и салоны на первом этаже каждого дома имеются почти везде, и улица эта больше напоминает райончик для шоппинга, чем бизнес центр или жилой район. Дорогие машины припаркованы в ряд, и Намджун, внимательно разглядывая место для своего мерса, поднимается повыше. — У меня финальная примерка костюма сегодня. Хочу, чтобы ты оценил, — он останавливает автомобиль, и, удостоверившись, глядя в зеркала, что машина стоит правильно, оседает вниз и говорит Юнги: — А ещё у меня есть сюрприз. Тебе понравится, обещаю.       Он поглаживает щеку Юнги и покидает салон, тот следует его примеру.       В совсем непривлекательном помещении салона витает запах дешевого парфюма, и ничего примечательного здесь вообще нет. Юнги понять не может, отчего Намджун решил именно в этом второсортном ателье заказывать себе костюм на свадьбу. Ким отправляется за приветствующими его девушками на кассе, идет куда-то с приставленной к нему консультанткой, а Юнги тем временем решает осмотреться тут лучше. Он подходит к шкафчики, в котором в ряд вывешены красивые пиджаки, и прикасается к одному, черному атласному строгому костюму. Ему самому бы тоже не помешал костюм на свадьбу, но, мать наверняка уже об этом позаботилась. — Вам чем-нибудь помочь? — одна из стоящих за кассой девушек надоедливо отвлекает его от рассмотрения ткани и швов. — О, нет, благодарю, я просто смотрю, — девушка кивает и удаляется, составляя Юнги наедине со стежками и нитями, каждый из которых выполнен идеально. Юнги такого даже у дорогущих итальянских дизайнеров не видел. Он касается ткани, а она словно стекает по его пальцам, ластится, молит чтобы её купили. Костюм невероятной красоты. Оторвать от него взгляд невозможно, но копошение в стороне примерочных привлекает внимание Юнги не меньше. — Прошу, проходите на подиум, а мы сейчас все подгоним окончательно под вас.       Юнги бросает взгляд в сторону развернувшейся в нескольких шагах картины и выходит к подиуму, окруженному диванчиками с журнальными столиком перед каждым из них. Он присаживается на один из них и ожидает Намджуна, с минуты на минуту готового выйти, чтобы показать свой сногсшибательный наряд.       Он и правда оказывается умопомрачительным. Намджун становится на пьедестал, будто для него специально приготовленный. Бог красоты, невозможно дух захватывает от красоты костюма-двойки и красоты его обладателя. Бархатный пиджак подчеркивает богатство хозяина, его статность и возвышенность, лацканы из настоящей кожи обрамляют дороговизну, а при правильном попадании света черный, цвета воронового крыла материал, приобретает изумрудный оттенок. Намджун поправляет бриллиантовые золотистые запонки и, отвернувшись от зеркала, в полной красоте предстает перед закинувшим ногу на ногу и самодовольно ухмыляющемуся Юнги. — Бархат? — усмехается он. — Я вдохновился твоим тем костюмом, ведь тогда, — короткая выжидательная пауза, дабы собраться с мыслями. — Тогда я попал в плен, — Намджун глупо растягивает губы в улыбке, посылая Юнги неоднозначные взгляды. Он смотрит на него, не отворачиваясь, стоит секунд пять, не двигается. Ровно до тех пор, пока Юнги в свою очередь не произносит самые важные слова сейчас. — Ты влюблен. — По уши, — все еще глядя на это маленькое лицо, расположившееся напротив, все еще не отпуская из поля зрения ни один мимический знак, который говорил бы о взаимности. Тут слова и не нужны. — Я тоже, — будто не ему, будто себе наконец, признавая, что теперь навеки вечные он принадлежит только одному.       Романтика нарушается громким хлопком входной двери, и оба сразу же концентрируют своё внимание на глубоком шокированном вздохе вошедшей в помещение женщины. Юнги вглядывается в неё, видит ухоженное молодое лицо, строгий с сатиновым свечением костюм с юбкой и жакетом, дорогую сумочку на золотой цепи на плече и уложенные каштановые волосы. Дама удивительно глядит на Намджуна, и глаза её наполняются автоматически слезами.       Юнги ничего не понимает, смотрит только, как она, расставив руки в стороны идет к Намджуну мимо совершенно ничего не понимающего Юнги, как все девушки-персонал начинают суетливо перешептываться, а Джун сходит с небольшой возвышенности и идет в распахнутые перед ним объятия. Он прижимает женщину к себе, а ее плечи едва подрагивают в немом плаче. — Ну, что ты? — он поглаживает её макушку, пытается успокаивающими движениями вернуть её в реальность, и дама, наконец взяв себя в руки, отходит на шаг, трогательно покачивает головой и падает на кресло рядом с Юнги. Она осматривает с ног до головы Намджуна и берет поданный ей стакан с водой в руку. — Я не могу поверить, что это ты, Джуни, — её всхлипы все еще появляются временами в дрожащем голосе, но первоначальные рыдания уже отходят в сторону, уступая только трогательному умилению и неподдельному удивлению. — Вам нравится, госпожа? — спрашивает стоящая рядом девушка-консультантка. — Божественно, только немного нужно доработать брюки, вот там, видите, — дама вытягивает свой палец, показывая на бархатную штанину, — Мне не нравится там шов, его нужно немного изменить. Слишком бросается в глаза. Так же и на другой штанине, — она доброжелательно улыбается и кивает указательно, и группа женщин, наблюдавших за примеркой, подбегают с мелками и иглами, чтобы обозначить свою ошибку.       Женщина наконец обращает свое внимание на Юнги, и тот в ответ её улыбке, улыбается своей самой доброй улыбкой, которую только может выдавить из себя в этой ситуации. Его любовь готовится к свадьбе. К свадьбе не с ним. Он добровольно и целенаправленно помогает ему выбрать наряд, чтобы выглядеть как можно прекраснее, выставляет оценку тканям и проводит время, прикидываясь, что ему не больно, а наоборот, весело и приятно, хотя должен бороться за своё счастье. Он лично вручает свою жизнь в руки других людей, лично расстается со своим настоящим во благо неизвестного будущего. Оттого-то и не до улыбок, оттого-то и грызущие внутри крысы сомнения поселились, а крыс, как известно, выселить из дома тяжело. Юнги их подкармливает каждой своей мыслью, он их приютил и живет с ними на одной лестничной площадке. Только непонятно, зачем? Видимо ждет, пока они с него с живого мясо начнут сдирать. — Намджун, ты нас не познакомишь? — произносит она, не отводя оценивающего взгляда от Юнги.       Мужчина подходит и подает руку Юнги, тот поднимается, а женщина остается на своем месте, закинув ногу на ногу, попивает воду с лимоном и скользит по обычному наряду Мина взглядом. Она изо всех сил пытается не показывать неприязнь, она прекрасно понимает и знает, кто это, уж сына председателя правительства она знает, знает и историю, произошедшую в прошлом году. Ей еще тогда было мерзко от всего этого, и когда мальчишка исчез из жизни намджуна, хоть и таким грязным путем, она радовалась искренне и неподдельно. Но сейчас он вновь рядом, и уже стоит перед ней, нагло улыбается и протягивает руку, когда Намджун произносит роковое, бьющее в солнечное сплетение: — Лиса, это Юнги, это о нем я тебе тогда рассказывал. Юнги, — поворачивается он к парню, — это Лиса. Моя очень хорошая подруга, которой я во многом благодарен. Она, можно сказать, самый близкий человек в моей жизни и владелица этого ателье, дизайнер моего свадебного костюма.       Юнги наивно протягивает ей руку, ждет уважительного пожатия, но Лиса попросту поднимается с кресла, делая вид, что и не заметила протянутой к ней дружественной ладони. — Бинх, принеси мне пожалуйста иглу! Вы так и не исправили ошибку! — машет она рукой помощнице и приседает к ноге Намджуна, загибая штанину так, как считает нужным.       Расстроенно опустив руку к телу, Юнги поворачивает опечаленное и совершенно не ожидающее лицо к Джуну, так же растерянно смотрящего на Юнги. Он пожимает плечами, безмолвно извиняется за такое отношение к себе и отвлекается на отдаленные уже от оказавшегося за секунду в своем собственном мире Юнги. Он оценивает произошедшее в голове и понимать это отказывается. Остается только смотреть на то, как близкий Намджуну человек игнорирует его существование и подпитывать сомнения и ненависть к себе лишними проступками.

***

— А вы, Юнги, где-то учитесь или работаете? — Лиса с вызовом смотрит на Юнги, вращая в бокале красное полусладкое.       «Brerra» как всегда прекрасна. Ароматы пикантных блюд витают повсюду, едва не завлекают людей с улицы. Тарелки троих главных и постоянных гостей сегодняшнего вечера уже пусты. Все сыты и довольны, кроме Лисы. Она все еще презирает нахождение с Юнги, все еще отказывается принимать эти отношения. Она заваливает Юнги каверзными вопросами, ждет от него каких-то глупых ответов, но парень оказывается гораздо умнее, чем она ожидала. Он, как истинный ребенок аристократов, удар держит, лишнего и дерзкого себе сказать не позволяет, отвечает на все вопросы с достоинством и фразами, которые только раззадоривают ставшую нетерпеливой и эгоистичной натуру женщины. — Я не учусь. Я вообще живу в другой стране и занимаюсь там своим делом, — принимает очередной удар Юнги. Этот допрос и манера речи, с которой он происходит, его откровенно подзаебали. Чувствовать себя виноватым ни за что и должным жить по представлениям этой неизвестной и уже невзлюбившей его женщины ему тоже нравится мало. Она задает ему вопросы, основываясь на собственном понимании жизни, ожидает каких-то непонятных для Юнги ответов, отрицая точку зрения другого человека, и лишь надменно усмехается ему в лицо, выплевывая своё дикое неуважение.       Намджун прекрасно видит это, но значения придавать не хочет. Просто у Лисы, возможно, плохое настроение, просто у Лисы плохой день, и Юнги тут совершенно не при чем. — Что ж, было очень приятно провести с вами обоими вечер, но я вынуждена вас оставить. Дела в ателье не будут ждать, — Лиса поднимается со своего стула, и Намджун подскакивает за ней и следует к гардеробу, где помогает накинуть на плечи твидовое пальто. — Ты же не сказал ему еще, кто я? — произносит она тверже и недовольнее, чем ожидала. — Нет, — решает соврать Намдужн, заметив такую негативную реакцию в её голосе. — И не стоит, — она оставляет короткий чмок на щеке сына. — Ему вообще не стоило даже видеть меня, но если ты решил, что ему можно доверить такой секрет, то следи за его сохранностью. Увидимся, такси ждет, — похлопывает по плечу и оставляет Джуна одного раздумывать над правильностью своего решения.

***

      Вскоре Намджун возвращается. Погруженный в какие-то свои мысли. Он усаживается за стол и тянется к полупустому бокалу с вином, опрокидывает весь остаток напитка и откидывается на спинку стула, наслаждаясь медленной мелодией льющейся из акустической системы ресторана. — Все в порядке? — решает уточнить Мин. — Угу, — отвечают ему из какого-то отдаленного уголка сознания. — Ты же понял, что это моя мать? — раскрывает глаза Джун и вытягивает ноги под стол, нарушая все правила этикета. Он слишком устал после рабочего дня, еще эта примерка и скачки эмоций, высасывающие все силы. — Понял. Но есть одно «но». — Начинай, — Намджун вновь прикрывает глаза и вслушивается в начинающий свой монолог вялый расслабленный голосок. Ему он может позволить сказать все, что угодно, пусть только звучит. — Не моё дело, я это знаю. Но ты вообще когда-нибудь видел фотографию своей матери? — Юнги задает, наконец, терзающий его на протяжении всего вечера вопрос. — Нет, отец приказал убрать их из дома все до одной, когда она, якобы, умерла, — заведенная Юнги тема Намджуну не нравится. Отчего он только вопросительно соединяет брови и вновь раскрывает глаза, уставляясь на задумчивое лицо напротив. — То есть ты не помнишь, как она выглядит? — Я помню общие очертания, помню образ, но деталей нет. Они как-то улетучились. Но я не понимаю, к чему ты это говоришь? Она жива, ты видел подтверждение. Она сидела сегодня перед тобой. — Да сидела, и прости меня за то, что я сейчас скажу. Но ты уверен, что эта женщина и есть твоя настоящая мама? — опустив виновато голову, ожидая пронзительное разочарование в свою сторону.       Намджун с ненавистью, которой прежде места в его глазах, направленных на Юнги, не было, ждет, переваривает сказанное, размышляя над тем, что бы ответить. Его опущенная голова символизирует сожаление, его голос был полон боли, но он все же позволил себе произнести это. Намджун столько пережил, Намджун наконец нашел родного человека, а Юнги сейчас сомневается в правдивости и намерениях Лисы. Разве это не предательство? Разве это не причина для обиды? — Как ты можешь это говорить? Нет, нет, нет, и еще раз нет. Эта женщина — моя мать. Мой отец заставил её инсценировать свою смерть, отец вынудил её отказаться от всего в её жизни, даже от собственного ребенка. И ты говоришь такие вещи? — Намджун не кричит, не ругается, он только разочарованием переполнен, хочет услышать от Юнги простые слова извинения, и слышит. — Прости, я не должен был. Прости, — Юнги натягивает на свой рот вымученную улыбку и поднимает взгляд на Джуна, растерянно смотрящего на него. — Конечно, конечно это твоя мама. Вы ведь так похожи, у вас одинаковые улыбки.       Намджун ту искренность, которую так сильно любит, находит. Он поднимается ближе к Юнги, заключает его ковыряющие собственные пальцы руки в свои и целует костяшки, оставляя все проблемы за чертой их мыльного пузыря, в котором они счастливы, и ничто им не мешает быть рядом до поры до времени.

***

      Прекрасная погода за окном не может не радовать. Чистый автомобиль, который за путь от особняка за городом до центра не запачкался — радует не меньше. Оттого-то Тэхён и сидит радостный на диванчике своеобразного ресепшена. Гостей пока что нет, поэтому можно зайти на электронную почту и проверить письма, связанные с другой работой, постепенно отходящей всё дальше и дальше — фотографированием. Писем уже не так много, и все они от локальных незначительных брендов и моделей. Тэхёна ничего из того мусора, за который он уже давно перестал цепляться, не привлекает. Он выругивается на никчемную и непостоянную работу и отбрасывает телефон в сторону, недовольно выдыхая.       Скрестив руки на груди, он машет ногой, совершенно не находя себе дела. Скукота. Скукотища. Скукотень. Хочется убиться от того, как скучно. Но в голове всплывает мысль о недавнем звонке Юнги, когда он сообщил о том, что прилетел. Тэхён обещал ему перезвонить. По словам Мина, он давно уже должен был ожидать этого злосчастного звонка, но Тэхён все-таки не набрался смелости, чтобы сообщить ему новость о своем новом образе жизни. Он периодически от занятости просто забывает, что нужно набрать этот чертов номер из десяти цифр и нажать кнопку вызова, чтобы услышать близкий голос, оговориться о встречи, и выплакать оставшиеся еще где-то в глубине души слезы. Но Тэхён не может.       Он продолжает прорезать дыру в потолке, как слышит звук открывшейся двери одной из комнаты, куда обычно провожают самых лучших и хорошо оплачивающих услуги гостей. Легкое шептание и смешки начинают раздражать. Неужели эта красивая до безумия сучка Тэён опять привел своего ебаря и стоит голубится с ним после очередного акта соития?       Тэхён поднимается на ноги, поправляя зеленоватый джемпер, слегка помявшийся на сгибе. Он засовывает руку в карман и идет из большого помещения лаунджа в коридор, но и трех шагов по нему проходит. Прислоняется к стене и чувствует острую пронзившую все внутренние органы боль. Он не может вдохнуть, не может упасть, не может отвернуть голову от мерзкого зрелища. Все тело оковали цепи из самого крепкого на планете металла, он стеклянным взглядом смотрит на ужас перед собой, и совладать с собой не может.       Не Тэён привел ебаря. И впервые Тэхён задумывается о том, что лучше бы он опять дал по шее этому малолетке, чем видеть то, что видит сейчас. Чонгук ни в чем не бывало опирается о стену рукой, вжимая в себя Тэмина, который к нему льнёт, его губ касается так, как раньше касался Тэхён. Он водит по его телу своими костлявыми пальцами, и у Тэхёна ревность дикая порывается все здесь разнести. Ему бы схватить стоящую для украшения вазу и метнуть в этот беспредел, от которого пелена в глазах. Она смазывает всю картину происходящего, а легкие все так и сводит при каждой попытке пустить в них воздух. И хорошо, что пейзаж становится мутным, хорошо, что Тэхён больше этого не видит. Но зато видят его.       Чонгук убирает вторую руку с шеи Тэмина, и оба поворачивают свои надменные морды к прижавшемуся к стене Тэхёну, который едва на ногах стоит, и шатни немного, упадет, осыплется к ногам Чона. Его влияние на него никогда не станет меньше, его любовь в груди никогда по масштабам своим не приуменьшится. И сколько бы себя он не убеждал, Чонгук там всегда будет жить, цвести, как сады Семирамиды, и будет восьмым чудом света.       У Чона то же самое в голове. Он смотрит на Тэхёна, на его выбеленные волосы, и от себя становится противно. Не от того, что тот обманом его тогда с собой быть заставил, что ложь эту хранил, а что сам Чонугук сейчас его на кусочки разрезает, изощренно снимает скальп и оставляет оголенные мышцы, чувствующие дичайшую боль, такую, которую им бы на двоих разделить, но Чонгук слишком сильно довольствуется распадающимся на атомы Тэхёном, слишком ему нравится картина, когда в его глубоких черных глазах на частицы разрывается атомный реактор, когда зрачки его превращаются в радиоактивный графит и травят самого Чонгука. Он мазохист, и причиняя боль Тэ, причиняет её себе, кайфует от выворачивающих душу кристальных слезах, которых на лице Тэхёна нет, кайфует от того, как собственная кожа вздувается с каждым поднятием груди Ви, с каждым его мучительным взглядом.       Чонгук готов это все терпеть, готов все переносить, готов даже делиться и на себя принимать его боль, потому что всё еще он его душу будоражит, все еще ни одна шлюха его не заменила, всё еще эта любовь до гроба будет жить, а потом переродится в новую, станет еще сильнее, выше. Он даже специально пришел в этот бордель, спецаильно раздражает своим присутствием в этой паршивой новой жизни, специально снял Тэмина, который почему-то думает, что игру ведет. Но на самом деле, того не подозревая, всем тут управляет Тэхён. Он единственный и неповторимый своим интеллектом и своими возможностями, властью и мощью, он может своим одним жестом перевернуть всё так, что это адское место вместе со сгорающим по нему Чонгуком и самоуверенным Тэмином взлетит к воздуху. Вот бы он это понял, вот бы он когда-то осознал то, что Чонгук свою гордость вряд ли переступит, вряд ли он сделает шаг, он только будет как первоклашка за вымышленные косички дергать, чтобы на него обратили внимание. Чонгук добиваться разучился. А за причиненные страдания причинит их вдвойне Тэхёну. Только вот знак подать, только подступить к нему — и он сразу все вспомнит, ляжет к его ногам, и будет как умирающий волк скулить, вымаливать прощения.       Тэмин отстраняет от себя руку Чонгука и следит за тем, как он уходит в сторону, приближается к Тэхёну, а тот в стену еще сильнее вжимается. Хватило одного появления Чонгука, чтобы их хохлатый дружок испугался, испустил дух и превратился в ничтожную лужицу боли и слез. — Передай Мие, что как всегда божественно, — бросает он Тэхёну, проходит мимо, придавливая еще больше к земле. Тэхён такой ненависти к себе не понимает. Не понимает, за что с ним так поступают, не понимает, почему Мия его от Чона не оградила, почему она только сильнее на больное давит, не понимает, как старый друг так просто подставляет, как он так со вкусом вонзает в его спину нож. Тэхён просто не понимает.       Надменная улыбка Тэмина все триггеры в мозгу срывает, и Тэхён, чтобы забыться, в свой кабинет решает вернуться, чтобы напиться там как следует, хотя и делает это крайне редко. Сейчас хочется эти пули из своего тела вытащить и залить их спиртом, чтобы заразу эту, вновь занесенную, из организма вынуть, чтоб хотя бы еще немного тело было в сносной кондиции, чтобы разум еще немного продержался.       Тэхён уверенным, непонятно откуда, шагом идет по коридору, тормозит возле Тэмина, вытягивает ожидающе ладонь тыльной стороной кверху и чувствует, как громко цокнув и закатив глаза, но не сопротивляясь, Тэмин неохотно кладет на ладонь сверток денег. — Пожалуйста, — сквозь зубы выговаривает он, одаривая зверской саркастичной улыбкой былого друга.       Тэхён скрывается за дверью своего кабинета, а в коридоре слышится громкий щелчок замка.