20
12 августа 2019 г., 17:32
Наискучнейшая лекция по макроэкономике подходит к концу, и Хёна, поспешив удалиться из этого помещения, а еще лучше из всего здания университета в принципе, поднимается со стула и, пока не остается замечена на побеге одногруппниками и преподавателями, спешит к массивному выходу из храма знаний. Девушка вырывается на воздух и, что для неё странно, спешит к парку напротив, чтобы, пока ожидает водителя, побыть наедине и подышать воздухом, ведь его в легких с каждым часом становится все меньше и меньше. Самочувствие её все еще оставляет желать лучшего, поэтому ежедневные каблуки и платья, параллельно подготовке к свадьбе, которая состоится уже через двое суток, сменились на кроссовки и, максимум, строгие брюки клёш.
Хёна спешит перейти дорогу на зеленый свет и в торопях решает не доставать телефон сразу же, а позвонить водителю, когда уже присядет на коричневую лавочку, спрятавшуюся средь опадающих белоснежных лепестков вишни, больше похожей на падающие с неба льдинки града, нежели на явление природы. Одним словом — чудо.
Девушка успешно переходит дорогу и идет по тротуару вдоль трассы с весьма активным и плотным напором движения. Машины в пробке громко надоедливо сигнялят, отчего голова начинает только сильнее трещать, как спелый арбуз. Черный эскаладе появляется совершенно внезапно, из ниоткуда, едва ли не с мигалкой, пытается протиснуться сквозь ряды, при этом не побив пару бамперов соседних автомобилей. Окно заднего сидения чёрного бронированного опускается, открывая взор на шикарную голову не менее шикарного обладателя, змея-искусителя.
Подавать вид, что тело сразу покрывается холодным потом, а пальчики и коленки начинают позорно трястись, Хёна не хочет, потому надменно продолжает идти дальше, будто не видит, кто рядом с ней, задрав кверху предательски стучащую от холода и страха челюсть.
— Тебя подвезти? — доносится сквозь шумную улицу голос Джина. Хёна молча продолжает идти по своему пути ко входу в парк. Остается каких-то сто метров, когда автомобиль тормозит под запрещающим знаком и главный пассажир делает шаг на вымощенную тротуарной плиткой пол. Мужчина, словно акробат, перепрыгивает через ограждение и едва ли не бежит за вмиг увеличившей шаг Хёной.
— Да стой же ты, — торопится он и случайно резко разворачивает к себе, хватая слишком сильно локоть, сразу же получая ответную реакцию в виде загоревшихся на дне глаз искр необузданного гнева.
— Убери руку! — Хёна резко одергивается, отходя в сторону и откровенно раскрывая ошеломленно рот. Брови машинально поднимаются, образовывая мимическую морщинку на лбу. Джин только умиляется, но смущенно и виновато убирает руку и отходит. — Чего тебе надо? — с вызовом.
— Хочу попросить твоего позволения подвезти? Нам нужно поговорить, — Джин засовывает руки в карманы, прожигая взглядом пол. Поднять его на Хёну сил не хватает. Все они куда-то улетучились. Он чувствует, что внутри такие колосальные изменения претерпевает, которых никогда с ним не случалось, и надеялся, не случится. Но перед этой девушкой хочется раскатиться по полу, чтобы она своей красивой худой ножкой прошлась и придавила всё его эго, чтобы она свою власть над его никчемной и бесполезной жизнью продемонстрировала. Слабак. Джин стал такой слабак, что уже готов за ней бегать, как глупая собачонка, ездить каждый день, провожать скрытым взглядом из салона тонированного автомобиля от крыльца университета до машины отца, а потом следить, как она заходит, улыбаясь в ресторан, в свадебный салон, а потом выносит оттуда уйму пакетов с всевозможными покупками, чуть ли на колени не вставать, только бы услышать её голос, обращенный к себе. — Это правда срочно, — он жалостливо поднимает глаза на Хёну, пронзительно всматриваясь в осунувшееся лицо перед собой. Оно изменилось, стало взрослее, и вся боль, которую девушке пришлось перенеси, она на её лице отражается. Через два дня свадьба, а в глазах ни капли радости, там только нежелание и отвержение.
Хёна пытается найти причины отказать у себя в голове, но его униженное положение бьет под дых. Она мнется минуту, в голове все причины отказать перебирает, но сердце сильнее. Оно иронично рвётся из груди, пробивает собой рёбра. А потом без слов Хёна следует к машине, потому что противостоять этому не может, она, когда рядом с ним, не в своей власти. Джин сразу же открывает дверь и пропускает даму вперед. Потом усаживается сам, и в салоне воцаряется глубокое молчание, не несущее в себе ничего хорошего. Хёна сразу же отворачивается к окну, а водитель нетерпеливо, и боясь проронить хотя бы букву своими устами, посматривает в зеркало заднего вида, ждет указания.
— Господин, куда? — привлекает он к себе внимание.
— Гангнам, — отвечает ему Хёна.
— Зачем тебе туда? — поворачивает голову в её сторону Джин и следит за мнущими край теплой толстовки пальцами.
— К свадьбе готовлюсь, в салон, — не глядя на него, отвечает она.
Они едут в тишине около пяти минут, ровно до тех пор пока автомобиль не сворачивает на улицу Гангнам, куда, собственно, Хёну и нужно было подвезти. Джин почему-то говорить вновь то, о чем уже говорил, не хочет. Ему достаточно было и её присутствия рядом, а все остальное — лишь ненужный предлог. Он наслаждался тем, что в последний раз она сидит с ним рядом, такая простая и красивая, такая закрытая и защищенная. Ему до жути хочется сделать её своей, прижать к стенке щекой и надеть наручники, чтобы посадить в подвал и держать там. Но желание это нездоровое, оно его пожирает, оно разрушает его жизнь, мешает достигать простых и символических для Джина целей. Это желание перешло уже в маниакальную стадию. Он берет себя в руки и решает, что последнюю минуту им будет о чем помолчать, а поговорить им уже давно не о чем, ведь почти все, что имело значение, уже сказано, но ключевое слово — почти.
Автомобиль тормозит у указанного Хёной салона, но выходить из машины девушка не спешит. Она сидит с грустным лицом и следит за спешащими жителями города, все еще мнет свои руки и ждет хотя бы одного слова для неё, последнего, прощалного. Это ведь сейчас так важно.
— Что ты хотел мне сказать? — берет инициативу в свои руки она.
Джин молчит. Боится вновь давить. Но последней каплей в это постоянное море сомнений, которые стали уже их жизнями, становится короткое:
— Я надеюсь, ты приняла правильное решение. Надеюсь, что ты не сомневаешься в этом выборе, и он станет твоим счастьем. Я надеюсь на это, — говорит он тише последнее предложение. Оно тонет в его душе, как тонет и он сам. Опустошение, совершенно ему незнакомое, приходит так внезапно. Не хочется вести никакую борьбу. Не хочется ничего. Хочется бросить это всё и увезти её на край света, вместе со своей печалью несоизмеримой в охапку собрать. Оставить все эти склоки. Так ведь жить невыносимо, когда приходится в пользу несбыточных мечт и никчемных, совершенно девшевых и ничего не стоящих вещей, бросать свою жизнь, человека, способного сделать из тебя кого-то хотя бы на ноль целых одну миллионную процента не такого противного, не такого злого и мерзкого. Джин этого человека упустил, он сейчас последний гвоздь в гроб этих отношений сам вбил. Взял этот огромный молот и ударил изо всей силы.
Хёна ухмыляется, бросает на него ненавистный взгляд и губами произносит так, чтобы Джин по ним прочитал, и он прочтет, он это в её глазах видит.
— Ты сейчас сделал этот выбор за меня.
***
До свадьбы одна темная весенняя ночь осталась, а у Намджуна такая аритмия, что уснуть никак не получается совсем. На часах двадцать два часа. Он сидит на черном кожаном диване в своём пентхаусе, закинув ноги в спортивных штанах на журнальный столик, на котором разложился набор из коньяка с двадцатилетней выдержкой и блюдца с криво нарезанным лимоном. Абсолютная пугающая тишина нагнетает только больше мыслей насчет завтрашнего дня. Когда дата свадьбы стала только известна, казалось, что это такое большое количество времени, казалось, что нажиться свободной жизнью получится еще вдоволь. Но, как показала практика, до важных событий либо слишком много времени, либо одна предательская ночь. И другого не бывает, потому что промежуток между до и после — это то нстоящее, которое люди еще, к сожалению, по-настоящему ценить не научились. Намджун откидывает голову на спинку дивана и прикрывает глаза, слушая доносящиеся с улицы звуки резко тормозящих автомобилей и громких мотоциклов. Одновременно и пусто, и так полно, что хочется освободиться от этого всего внутри. Оно давит на стенки желудка, порываясь наружу. Намджун хочет превратиться мотылек, чтобы упархать на своих крыльях далеко к испанским берегам. Он хочет увидеть там лежащего на шезлонге и попивающегося секс на пляже Юнги, коснуться высохшей на его прядях соли и выдохнуть всё это паршивое настроение. Последний раз такое чувство внутри было перед выборами в министры. Тогда руки невозможно и неконтролируемо потели, сердце билось со скоростью сто пятьдесят ударов в минуту, а кровеносное давление было выше нормального в три или четыре раза. Намджун остается только с сожалением прокручивать в голове все моменты с Юнги и понимать, что, вероятнее всего, завтра он станет для него ненавистным предателем, чужим человеком. А может, ну его к черту это всё? Может, пошли они все со своим долгом. Может, и правда стоит послушать Чонгука и перестать карабкаться по этой скале наверх, пытаться достичь высоты, чтобы победно водрузить там свой личный флаг. Намджун прекрасно понимает, что радость победы над Сокджином будет мимолетна. Потом придется собирать себя по кусочкам, потому что, потеряв Юнги, потеряв свою лучшую и самую главную часть жизни, достигнув цели, к которой так долго шел, не останется ничего, что могло бы удержать на плаву. Вся жизнь просто покатиться в Ад, со всеми его чертями и демонами, станет показательным примером того, как «не надо». — Ты дома? — знакомый женский голос прерывает его акт самоуничтожения. Ключи от этой квартиры есть только у одного человека в этом мире. Юнги здесь за три недели был всего раз, да и Намджун решил, что водить сюда мало кого хочет. Это его убежище, этого его собственный уголок, где постоянно начищенные уборщицей полы и холодная, приводящая в сознание и наталкивающая на новые идеи и мысли постель. Ответить Намджун не успевает, слегка растрепанная Хёна стаскивает с себя плащ и бросает его на кресло, водружаясь рядом с Намджуном, так же вытягивая ноги на стол и откидывая голову рядом, покручивая своими аккуратными ступнями. — Налей мне тоже, — отчаяние в её голосе не услышит только идиот, но почему-то её оптимистичная усмешка всё равно заставляет не совсем засыпать себя заживо землей. — Жених не должен видеть невесту в ночь перед свадьбой, — подтягивет своё недвижимое тело к столику и полупустой бутылке, отдавая Хёне свой уже бывшй стакан и пригубляясь к заманчивому горлышку, чувствуя, как в желудок поступает золотистая жижа. — Я не могла уснуть, а сидеть и пожирать себя изнутри — невыносимо. У меня от этих мыслей уже скоро голова взорвется. Намджун укладывает бутылку на свою грудь и поврачивается к девушке. — Кто бы мог подумать, что жизнь так обернется. Я ведь помню, как ты еще до перехода в свою школу бегала по нашей и задирала всех мальчишек. Я это, кстати, недавно вспомнил. Я сидел как-то, думал, — усмехается он горько. — У меня это уже в привычку вошло — слишком много думать. Думал о том, что я мог тебя знать раньше. Твоё лицо казалось таким знакомым, а потом вспомнил. Мы учились в одной школе. Хёна делает глоток, залпом выпивая слишком много, отчего подрывается в кашле с места и тянется к кислому лимону. Глотка горит, а кислый цитрус делает только хуже, но через несколько секунд покосившейся гримасы на лице, ощущение разрывающегося пищевода уходит, и девушка вновь возвращается в своё исходное положение. — А я не помню. Я же в той школе совсем недолго проучилась. Намджун замолкает, всматриваясь в расписанный лампами потолок. Они лежат так достаточно долго, отчего спокойствие и умиротворение начинает разливаться по телу. В ушах у Хены уже начинает звучать писк неольшого опьянения. Но Намджун неожиданно открывает рот. — Расскажи мне про него. — Про кого? — поднимает сонные веки девушка. — Про Юнги. Она качает задумчиво головой, вспоминая все их с Юнги годы дружбы. — Ну, он вредный, — она заходится в смехе, и Намджун подхватывает её порыв. Два тела дергаются в смехотворных конвульсиях на диване, глядя пустыми глазами в потолок. — Я серьезно, — улыбаясь, поворачивает Джун в её сторону голову. — Он хороший человек. Жизнь с ним слишком жестоко поступает. Как и с нами со всеми. С ним даже жестче, чем с нами, потому что у нас выбор есть. Мы ведь можем попросту плюнуть на это все и пойти жить своими мечтаниями и желаниями, так, как сами того хотим. А за него его жизнью распоряжаются другие люди, и, как бы это ни было страшно, его собственный отец. А еще он редко улыбается, но улыбка эта озаряет весь мир, она освещает собой всё вокруг, я такой никогда лучезарной не видела, — девушка делает новый глоток, корчит лицо в горьком недовольстве и продолжает речь. — Ему хуже, чем нам. Он должен подстраиваться под собственного отца, и даже сейчас, — подрывается она, глядя на Джуна настойчиво и роняя пару капель на диван. — Он ведь не виноват в том, что у тебя есть амбиции, но мирится и терпит, принимает удар. В школе он был достаточно замкнутым, но со мной и с Хосоком всегда был дерзким и наглым. Он был самым смелым и честным из нас, ничего не боялся и шел наперекор всему миру. Но это было только в пределах нашей компании. В остальном он был послушным сыном своего отца, который откровенно издевался над ребенком просто за то, что он такой, какой он есть, — девушка опечалено выдыхает, подскакивает и усаживается в позу лотоса перед Джуном. — Я знаю, что он тебя до гроба любить будет, и по твоим глазам вижу, что ты тоже его посмертно любишь. Так для кого это всё, Намджун? Может, стоит остановиться? — Прости… — мучительная пауза размышлений. — Но остановиться сейчас — это позволить Сокджину затопотать тебя, меня, Юнги. Я хочу, как лучше. Но пока что не чувствую, что хотя бы немного имею успех, — Намджун обращает все своё внимание на Хёну, потому что вещи, которые она говорит, бьют по самому сердцу, пронзают его миллионом острых игл, и вновь внушают желание остановится на том, до чего дошёл сейчас, пока ещё не слишком поздно. — Чего тебе не хватает, чтобы наконец приструнить его? Почему это длится так долго и ломает жизни? — глаза девушки наполняются стыдными слезами, и она сразу же сбрасывает их, останавливая внутри запущенный процесс самоуничтожения. — Мне не хватает информации. У меня нет фактов. Если бы у меня было то, что позволило бы уничножить его в один щелчок, а именно — доказательства, то ничего бы этого попросту не было. Не было бы и нужны защищать репутацию, и вообще всё бы это остановилось, даже не начавшись, — Намджун с отчаянной надеждой ищет в Хёне поддержку, но находит только опущенный к собственным стопам взгляд. — Я чувствую стыд перед тобой. Я так хочу, чтобы ты не была замешана в этом всем, но я бессилен. Я словно связан по рукам, — он с гневом бьется о мягкую спинку дивана затылком и закрывает лицо ладонями, глубоко вдыхая. Хёна слушает это всё, и то, о чем она думает уже не один день, противным червем подползает все ближе и ближе к точке невозврата. Она просто очередное оружие в этой битве, она просто ничтожная фигура, которая исчезнет так же быстро, как и появилась. Девушка в голове у себя уже выстроила то, что Нмджун сам сможет справиться. Она понядеялась на него, а сейчас слышит только вновь и вновь разочаровывающие слова. Хочется, чтобы он взял их обратно, чтобы ей не приходилось вновь принимать это дикое, вредящее только ей одной решение. Но принять его приходится, потому что Намджун произносит короткое: — Если бы только у меня была хоть какая-то информация… Последняя капля. Она падает на ладонь, скатывается по кисти на кончик пальца, и, как маленькая росинка, держится, подобно надежде и храбрости Хёны, на крае, пропуская через себя свет камина. Девушка резко поднимается на ноги, привлекая внимание расслабленно развалившегося двухметрового тела перед собой — Слушай, — она опускется на пол, берет его руку в свою и отсчитывает каждую секунду, чтобы набраться смелости и предлоджить то, что определнно спасет сейчас ее. Спасет в перспективе всех. — Я знаю, что ты не хочешь проводить эту ночь со мной. Я знаю, что ты вообще со мной ни одной ночи проводить не хочешь, но нам придется. Нам придется играть, нам придется смириться с тем, что мы теперь обязаны полюбить друг друга. Мы обязаны будем на публике одаривать друг друга поцелуями и нежностью. Мы должны будем рожать детей стране и поддерживать имидж. И либо мы проведём эту ночь, страдая и ненавидя каждое принятое нами решение, прокручивая в голове все эти несбывшиеся мечты, либо же проведём её с теми, кого действительно любим. Намджун непонимающе изгибает бровь, но девушка продолжает, закусывая внутреннюю сторону щеки. — Давай проведем последнюю нашу свободную ночь с теми, кому бы мы хотели подарить все свои ночи. Я хочу запастись этим переполняющим чувством любви, я просто хочу хотя бы последний раз в жизни ощутить этих гребаных бабочек. Ты мне их не дашь, я тебе их не дам подавно, но мы оба знаем, кто может наполнить нас ими. Отпусти, на одну ночь, умоляю, — из ее глаз текут истеричные слезы, капают на схваченную ладонь Намджуна, и на местах, куда попадают смертельные капли, кожа будто вздувается, покрывается волдырями. Намджун Хёну такой отчаянной никогда не видел, никогда он не видел её кого-то о чём-то умоляющую, и хочется глаза омыть, из памяти это устрашающее зрелище стереть. Она вымаливает разрешения не у него. Ей нужно это позволение, чтобы оправдать собственное рвение к тому, кого Намджун планирует закопать в сырую землю. — Конечно, — кивает он, поднимает её ближе к себе и успокаивающе гладит подрагивающие плечи. — Я не хочу, Намджун, я так не хочу проводить эту ночь с тем, кого не люблю. Прости меня и отпусти к нему. — Да, конечно, ты можешь идти, я не имею правда тебе запрещать. Ты должна делать то, что ты хочешь. Ты можешь отменить свадьбу, мы найдем выход, только пожалуйста, прекрати плакать, — он берет её лицо в ладони и убирает большими пальцами слезы, текущие по её щекам, стремящиеся смочить собой пухлые губы. — Иди. И я пойду. — Правда? — она умоляюще просит, смотрит пронзающими душу глазами на Джуна. И кто он такой, чтобы ей отказать, запретить? Он кивает, а она сразу же срывается к двери, забыв о плаще и обо всем, что происходило сейчас. Ей бы успеть до полуночи добежать до него, успеть бы зарыться в его шею и отдаться в последний раз. Намджун присаживается на диван. Опьянения и сна и след простыл. Хёна сказала самые парвильные слова в его жизни. Если он и правда обязан будет всю оставшуюся жизнь скрываться и прятаться, то сейчас он хочет увидеть его, увидеть его сонную мордочку котенка и покрыть его спину горячими поцелуями, вжимая в простыни в послений раз. Схватив на ходу висящую в прихожей кожанку и накинув её на плечи, Намджун цепляет пальцем ключи от мерса и несется вниз по лестнице, потому что лифт, кажется сейчас, нужно слишком долго ждать.***
На всю съемную квартиру разносится пронзительный звук звонка домофона. Юнги поднимается с постели, где он заниматься весьма интересным занятием — поеданием мороженого и просмотром «увлекательного» испанского фильма. Язык сам себя учить не будет, спать сегодня вряд ли получилось бы — внутри всё трясется от того, что завтра Намджун станет чьим-то мужем, окончательно станет чужим. Но тот противный звук продолжает раздражать. Юнги подрывается с места, покрывая благим матом в голове незванного гостя. Он нажимает на кнопку, позволяющую на маленьком экранчике увидеть названного гостя, который стоит за дверью, и видит оперевшегося о косяк Намджуна. В глазах у него дикая растерянность, он одет в домашние спортивные штаны, растянутую футболку Мина, которую тот ему подарил в Испании, и странно вообще, что она на Намджуна тогда налезла, и в совершенно не списывающуюся в образ кожанку. — Что ты тут делаешь? — Юнги с вопросом открывает дверь, и Намджун сразу же заходит в помещение, отталкивая в сторону Юнги и стягивая со стоп массивные ботинки. Юнги разводит руки в стороны, не понимая, какого хрена здесь вообще происходит, и почему Намджун сразу же идет осматривать комнаты, будто пытается выискать наличие кого-то лишнего. — Э, я не понимаю! — Ты один? — слишком близко к нему подходит Намджун. Его лицо выражает полнейшее сосредоточение на какой-то одной навязчивой мысли, а руки уперты в бока, будто Намджун на чем-то одном помешан. — Да, один. А кого ты ждал здесь увидеть? — Юнги отходит ближе к тепловато-желтой стене и почти вжимается в холодный бетон, чувствуя, как Намджун подходит только ближе, вжимет его в себя. — Хорошо, что ты один. Ночь. Мне нужна эта ночь, — Намджун опускает голову и зарывается носом в шею Юнги, начиная возбуждать, позорно расцеловывая каждый её участок. Ему хочется вдыхать этот запах, запах его тела, домашнего и мягкого, пахнущего свежим постельным бельем и немного мороженым. — Какая нахер ночь? Я ничего не понимаю, — Юнги корчит недовольную рожу и отпихивает от себя Намджуна. — Ты пьян? Намджун улыбается, глядя на своего недовольного мальчика, и вновь подходит ближе. Он и правда должен ему все объяснить. — Я хочу провести эту ночь только с тобой. Хочу разделить её с человеком, которого люблю невыносимой любовь, с человеком, который спас меня. С тобой, Юнги. Я хочу всю эту ночь тебя на себе и свои пальцы на твоем теле. Позволь мне остаться здесь. Позволь насладиться последней возможностью, — Намджун вновь пытается прижаться к Юнги, но получает грубый отказ и ушедшую в свою комнату упрямую задницу. Намджун выдыхает, прислоняясь лбом к холодному покрытию стены. Юнги и правда не понимает. Атмосфера не такая, какая ожидалась, атмосфера не для откровений. Прогноз погоды сегодня ошибочен. — Почему ты не спишь? — Намджун заходит в спальню к Юнги и присаживается рядом с ним на кровать. Из раскрытого перед ними ноутбука доносятся голоса, а рядом на тумбочке лежит покрывшаяся конденсатом банка с мороженым. Манит. Намджун на секунду засматривается на злосчастную банку и вновь возвращает внимание к Юнги. — Как-то не до сна совсем. — Мне тоже, — опускает голову Намджун. — Ну, давай посмотрим фильм, — Юнги криво улыбается и пододвигается в сторону, впуская к себе под одеяло Намджуна. Тот тянется к мороженому и слизывает с ложки небольшой кусочек. Юнги следит за каждым его движением, и когда кончик языка скользит по губам, слизывая остатки крема с них, Юнги чувствует тянущее внизу чувство. Слишком быстро, Юнги. Мин, ты слишком легкодоступен и прост. Ты должен терпеть. Намджун в его кровати ест мороженое и смотрит с ним кино. И оба хотят вовсе не кино смотреть. Разве можно ситуацию более неловкую и детскую придумать? Они как два подростка, боящиеся шаг навстречу друг друг сделать, сидят и едят приторный десерт, мечтая задыхаться в стонах друг друга, но положить руку на бедро партнера — это уже что-то недостижимое. — У тебя вот тут, — Юнги неуклюже пачкает щеку чуть ли не на последней минуте фильма мороженым, и Намджун тянется пальцем, чтобы убрать причину своего загоревшегося взгляда, но понимает, что пальцем он это делать не будет. Он наклоняется вперед и приближается губами к измазанному месту, бережно касается языком, слегка посасывая и мажет до края рта Мина. Юнги прикрывает в удовольствии глаза, наслаждаясь слегка посасывающими его губы движениями. Приятно до жути. Хочется еще, но Намджун отстраняется, потому что знает, что Юнги сейчас сам просить начнет. И правда. Он тянется к ложке и вновь пачкает, но уже подбородок. Юнги всегда было до жути просто завести. — У меня еще, вот тут, — указывает он невинно пальчиком и дует губки капризно. Намджун цокает, выдыхает, наигранно помахивая указательным пальцем, грозя наказать этого непослушного и непоседливого ребёнка, и тянется вновь к детскому личику. Ему эта игра нравится. — Что ты такой грязнуля? — он проводит языком по подбородку. Но Юнги резко опускает лицо, и Намджун оказывается вжатым в чужие мягкие манящие губы. Он призыв этот принимает и целует мягко, без языка, просто чтобы показать всю свою любовь и искренность, а потом вновь уходит на свою половину кровати. Юнги слишком азартен для этой прелюдии, и правила эти только что придуманные принимает. Если Намджун хочет послаще, он ему сделает послаще. Мин откладывает в сторону банку и ложку, с угрозой усмехаясь, глядя на Намджуна, влечение в своих глазах не скрывающего. Юнги цепляет за края футболку и одним движением снимает, открывая вид на верхнюю часть своего тела и впалый живот. Он вновь тянется к покоящемуся на полке мороженому, зачерпывает подтаявшую часть ложкой и и поднимается, держащий в руке металлический предмет, наполненный начинающим течь шоколадным десертом. Впрочем, Намджун следит за действиями Юнги и течет ничуть не меньше этого проклятого мороженого. Несмело прикасаясь ложечкой к подбородку Юнги начинает вести узкую дорожку по груди, заторможенно спускается по животу, ощущая дискомфорт от холодного металла, он подбирается от морозившего кожу металла, напрягает пресс, и едва не касается резинки домашних штанов. — Я опять испачкался, — целомудренно моргая округлившимися глазами наклоняет он голову, покачиваясь немного, чтобы еще больше Намджуна раззадорить. Провокации на Намджуна действуют именно так, как того и требует ситуация. Он одним движением захлопывает крышку ноутбука, созвучно тому, как захлопнется крышка его гроба, и убирает его на пол, подползает на противоположный край постели ближе к Юнги и встает на колени, подтягивая худощавое тело к себе. Намджун смотрит на него снизу вверх заманчиво и прикасается к подбородку, поглаживающими движениями чувственно водит по спине и ребрам пальцами, отчего Мин пошатывается немного. Юркий язык скользит мучительно медленно вниз и задерживается на каждой ямочке, особенно долго на пупке. Слизывает каждую капельку, оставляя только липкую полоску за собой. Юнги закапывается пальцами в волосы Намджуна и ловит на себе томный взгляд снизу. Штанины медленно утягиваются вниз, и Юнги, переступив через них, забирается на бедра к Намджуну, охватывая его шею руками, и губами соединяя два тела. Этот поцелуй последний, пожирающий остаточные жизненные силы, высасывает из них все самые глубинные чувства, потому что они им больше не нужны, они им теперь только если боль приносить будут. Юнги прекрасно понимает, что это их последний раз, что это их последняя ночь. Они проведут её под светом ночника, прижимаясь друг к другу как можно ближе, проникая в друг друга как можно глубже. И все сегодня будет слишком, и всего сегодня будет слишком, чтобы насытиться, чтобы потом не биться в конвульсиях от ощущения пустоты. Сегодня их главная задача — наполнить друг друга так, чтобы тошнило, так, чтобы места в бесконечном котловане не осталось, чтобы найти уже конец тому, что изначально было обречено на погибель. Намджун слишком расходится, чувствует на себе пальчики, которые потягивают собственную футболку наверх и отстраняется, тяжело дыша. Стояк уже давно упирается в легкую ткань штанов, а Юнги продолжает собственнически бродить губами по плечам. Он всячески зарывается, трется. Мажет, прислоняется, только бы забрать это всё себе, ведь отдавать так не хочется. Так не хочется завтра видеть картину того, как Намджун наденет на палец подруги его детства и отрочества обручальное кольцо, так не хочется видеть всех этих разодетых аристократов, и самому быть одним из них. Хочется только прижиматься губами к его ключицам, пить из них целительную воду и чувствовать, как он поджимает его под себя резкой хваткой и трется своим возбуждением о собственное. Намджуну бы напиться пора, Намджуну пора бы уже насытиться, но с Юнги это невозможно. Он уже давно в своей голове вырыл яму, в которую закидывает новые и новые воспоминания, моменты, и яме этой нет предела, и сколько бы он не пытался наполниться — ничего не выйдет. Он опускается, кончиком языка и тяжелыми засосами одновременно проходясь по торсу Юнги, руками зажимает меж пальцев его соски, чувствуя под собственной шеей то, как сильно Юнги хочет. Он извивается весь, просит по-блядски, но Намджун тянет. Не до конца — так хоть наполовину бы залить цементом эту дыру, этого уже будет достаточно. — Коснись его, — скулит Юнги. — Я горю весь… — Ты слишком нетерпелив, — обрывают его, не дают пощады просить. Намджун уже все покрыл своими следами, уже живого места и не осталось на липком от слюны и сладкого крема животе, но коснуться головки с выступившей уже смазкой для Намджуна — все ещё запрещено, все ещё красный свет горит. Он продолжает мучить, поднимает ноги поджатого под себя Юнги выше, открывая себе взор на алебастровую кожу внутренней стороны бедра и сладкой попки, по которой всего лишь за пару дней уже невыносимо соскучился. Юнги прикрывает лицо ладонями, когда видит, как Намджун его там рассматривает, смущается, заливаясь красным, но когда тот вновь к соскам своим зверских языком припадает, руки в стороны раскидывает, сжимая ни в чем неповинные простыни чуть ли не до дыр. — Мой член сейчас взорвется, если ты не… — Юнги громко выстанывает, сам не понимает отчего, но закусивший бусинку соска меж зубов Намджун по-дьявольски улыбается. Сегодня он кукловод, он будет управлять ощущениями обоих и наслаждаться слетающим с его губ собственным именем, от боли ли, от удовольствия — не важно, главное, чтобы кричал, чтобы стонал. Юнги не выдерживает разрывающего внутри чувства и, все ещё претерпевая муку на своей груди, тянется пальцами к своему члену. Он касается его ствола, размазывая предэякулят для скольжения, и опять чувствует, как Намджун что-то зажимает так, что разрядка приближается так стремительно, так искусительно. Под заглушенные звуки собственных стонов и нежнейшее ощущение на своих сосках, Юнги хватает пары раз двинуться сжавшейся ладонью по члену, чтобы кончить с криком, излиться на собственный живот, запачкав при этом грудь Намджуна. — Ты меня с ума сведёшь своей чувствительностью, — тянется тот к уху прикрывшего в послеоргазменной неге веки Мина и прикусывает мягкую кожицу, оттягивает её к себе. Что сильнее: всплески цветных фейерверков в глазах и в лёгких, или же требующий проникновения в чужое тело член — понять не может. В голове все смешивается, а перед глазами только заломленные во все ещё бьющей по телу дрожи брови Юнги и его измазанный в белесой массе живот. Горячий свет лампы над кроватью разливается по комнате, как разливаются и томные всхлипы и вдохи двух парней, один из которых вдалбливается в другого. Они отскакивают от стен, приближаются к облаку эйфории на кровати, пропускающего только самые лучшие заряды молнии над двумя телами. Намджун двигается достаточно быстро, чтобы было до чертиков приятно, но достаточно медленно, чтобы растянуть удовольствие, чтобы Юнги не было больно. Он мнёт его в своих ладонях, пропускает его кожу через пальцы, как песок, не в силах убрать губы от бархатной кожи. Юнги уже ни на что не способен, он еле стоит, оперевшись на локти и колени, и чувствует прошибающее насквозь чувство, ведь Джун каждый раз попадает именно в самую чувствительную точку. Юнги вздрагивает от новых ощущений, почему-то внезапно мерещащихся перед глазами. Несколько мучительных часов, видимо, дают о себе знать. Но он все ещё держится, ведь Намджун так искусно управляет его и своим теплом, он так правильно его трахает, что Юнги больше никогда и ни с кем не посмеет. Он познал божество, благословившее его тело на такое удовольствие, он создан только для того, чтобы умирать в его объятиях, скакать на его члене и утыкаться в шею, прокусывая кожу в очередном оргазме. Пункт назначения достигнут, последняя станция, до которой был проложен весь путь, уже буквально через минуту. Не наполнились, наоборот, истощились. Намджун лежит и дышит тяжело, как после многокилометрового марафона, поглаживает влажные от пота волосы меж пальцев и дышит с ним одним спертым воздухом. В комнате нет больше кислорода, окна, скорее всего, запотели, а на часах уже давно перевалило за три ночи. Сквозь шторы в кромешную тьму комнаты прокрадывается полоска света. Она одна освещает собой стекающий по изящной дорожке позвоночника капельками пот. Она одна единственная здесь не опошленная и чистая. Глядя на измученного, вымученного, высушенного и почти бездыханного Юнги, мирно сопящего на груди Намджуна, сосредоточенно рассматривающего белесый потолок, кому-то захочется его пожалеть, кому-то станет страшно и боязно из-за искусанных чужими зубами половинок, ведь кажется, что над его телом измывался монстр, самый настоящий зверь, но Намджуну захочется одного — поставить эту пластинку на повтор, прокручивать запись этих неумолимо быстро бегущих минут, зациклиться на этом новом воспоминании. — Намджун, — Юнги, не открывая глаз, шепотом зовёт. — Ты уснул? — Нет, — так же осторожно и тихо отвечает. — У меня к тебе просьба. — Какая? — настороженно сглатывает комок в горле. — Уходи тихо, пока я буду спать. В ответ молчание. У Намджуна только что сердце на те самые осколки разбилось. Он слышит тяжёлый вдох и целует Мина в горячий затылок, ведь уходить от слова совсем не хочется.***
Сокджин, похоже, был единственным во всем Сеуле, кто в эту зловещую ночь спал в расправленной мягкой и тёплой постели. Не без помощи сторонних препаратов, но уснуть ему удалось, как и удалось погрузиться в царство его видений, в которых только лучшая жизнь и самый любимый человек рядом. На свадьбу, Сокджин, что странно, оказывается приглашённым, и ради этого несметно пришлось похлопотать Джитхэ. Чону был категорически против фамилии Ким в списке гостей, соседствующей с именем Сокджин, но все же убедить его удалось, сдобрив знатной порцией алкоголя и задушевными разговорами, в результате которых оказалось, что Джитхэ и Чону имеют гораздо больше общего, чем просто общие интересы во власти и женящихся детей. Оба, как оказалось, любили рыбалку, и с таким же успехом, с каким была организована этими двумя свадьба, скорее даже бал, была организована и вылазка к реке, дабы половить рыбу. Там-то Чону и пал, а приглашение для Сокджина уже красовалось у него на столе на следующий день. На бумажке с воздушным цветочным дизайном изумрудными темными буквами было выведено едва ли не смертоносное «от Намджуна и Хёны Ким». Хочется разодрать себе веки и вытащить глазные яблоки, только бы не видеть эти проклятые буквы на приятной на ощупь бумаге. Заменить бы одно имя на его собственное, и тогда счастье бы разлилось в крови, как наркотик, но нет, никакой магии не произойдёт. Сокджин в неё не верит. Он верит только в то, что сам своими руками творит, что строит и воплощает. Очередное сновидение запутывает в своих сетях, когда на всю квартиру разносится пронзительный и противный визг. Он бьет по вискам не хуже головной боли, но все равно намного более мерзкий, чем того хотелось бы. — Прибью, — выпаливает Джин, присаживаясь на постели и потирая заспанные глаза. Он нехотя опускает ноги в тапочки и, шаркая ими по полу, накинув легкий халат на плечи, идёт к двери. Джин снимает трубку домофона, вслушиваясь в голос охранника. — Босс, у нас тут девчонка. Рвётся, говорит, что к вам. — Девушка? Шлите её, скажите, что меня нет, - Джин собирается сбросить и вернуться в манящие перины, как в трубке по ту сторону начинаются выкрики. Где-то на заднем фоне сладкий голос недовольной Хёны, и Джин понять не может, что она тут в ночь перед свадьбой забыла, он не осознаёт ещё до конца. Ущипнуть себя пару раз, чтобы удостовериться в том, что не спит, и только потом, расслышав: — Если вы меня не пустите, он вам череп прострелит! Скажите ему, что пришла Хёна! — девушка истерично визжит, но охранники, словно стены, преграждают путь. — Пустите, сейчас же, — строго отрезает Джин, сразу же сбрасывая нежданный звонок. Он в недоумении стоит возле двери и ждёт своей судьбы, дальнейшего исхода. Измерив пару раз небольшой коридор шагами, он присаживается на пуф, запуская в волосы пальцы. Он оттягивает их до боли и думает, думает много. Она пришла чтобы очередной раз добить, пришла, чтобы помиловать? Зачем она здесь? Что ей нужно? Неужели хочет лицезреть его падение? Неужели хочет лично казнить, и даже глазом не моргнёт? Негромкий стук в дверь, Джин поднимает с места, хрустя пальцами от нервов, боится, как мальчишка, и дергает за ручку. Она стоит одна, одета слишком легко для весенней ночи: джинсы с низкой посадкой слегка испачканы, а волосы растрёпанны и спутаны от ветра. Она смотрит на него опьяненным взглядом то ли от отчаяния, то ли от переизбытка чувств, то ли от чего-то ещё, неизвестного Джину. После её поступков, после этого визита, кажется, что он вовсе не знает её, и все его догадки и знание душ человеческих, в частности её, летит в тартарары. Она раскрывает губы, не в силах что-то сказать, как умирающая рыбка хватает легкими воздух, и клянётся себе, что вот сейчас точно скажет. Её ресницы то и дело взмывают вверх, но отчаяние не смахивают. Она дальше продолжает пялиться на своего личного Каина. Хёна перед собой видит не Джина, видит не привычного ей падшего ангела, а беззащитного ребёнка с улиц. Впервые его сущность, его настоящая душа, не напыщенная суровость и грубость, а мягкие черты лица, блестящие от переполняющей любви глаза и… слабость. Он в ней тонет, он сейчас рассыпается прямо тут на частицы, он рухнет, потому что, как оказалось, несокрушимый монстр перед её ногами только слабое и ущербное животное. — Ты говорил тогда. Одна ночь, всего одна ночь. Она мне нужна, — лёгкая улыбка трогает уголки губ девушки. Она делает шаг к держащемуся только лишь за счёт двери рядом Джину и касается пальцами его щеки. Он прикрывает глаза в блаженстве и сильнее льнет к её касаниям. Он теряется в них, а слова её срывают крышу окончательно. Дверь громко хлопает, ударяясь с железными деталями. Джин нетерпеливо подхватывает Хёну под бёдра и вжимает в своё холодное тело. Халат сиюминутно отлетает в сторону, как лепесток опадает на ожидающую его землю. Джин жадно впивается в эти медовые губы, испивает, не задумываясь о том, что от переизбытка сладкого можно умереть, что такое нетерпение может привести к интоксикации организма и, как следствие, к смерти. Ему нет дела до медицинских ограничений, ему нет дела до вообще каких-либо ограничений, он только как разъярённый бык видит красную тряпку, цель, он стремится к ней одной, чтобы сделать ее своей собственностью, своей личной искусительницей. Отравляющий яд разливается по организму, срывая все тормоза, Хёна затягивает в себя его язык, своим вылизывает шею и пальцами опасно водит по его торсу, насыщаясь ещё больше этим токсичным веществом через маленькие подушечки пальцев. Ей не хочется сейчас думать о последствиях, не хочется думать вообще ни о чем. Есть только он, она и их неразделённый чувства, погибающие, как бездомный где-нибудь в канаве. Сейчас они приводят их в порядок, убаюкивают на груди и кормят, как младенца, только бы успокоить все внутри, только бы дать друг другом надышаться. Так жить невыносимо. Эти американские горки, когда они долго и мучительно ждут подъема, а потом так же долго у мучительно, ощущая, как душа уходит в пятки, падают стремительно вниз, и все снова. Таков удел их? Такова судьба? От этого чувства можно свихнуться рано или поздно, но даже на эту жертву они готовы, у них есть что-то большее, есть что-то такое, что их связывает, что нельзя объяснить словами. Оно растёт внутри каждого из них, развивается не по дням, а по часам, и скоро родится, протянет свои маленькие пальчики и весело завизжит от радости, увидев лица своих родителей. Это крохотное сердце с его совсем не крохотными чувствами бьется у них одно на двоих, и они этой ночью его от аппарата искусственного жизнеобеспечениями отключат, позволят дышать самостоятельно. Джин опускает Хёну на уже заметно охладевшие простыни, стягивает её мятую футболку, отбрасывая, как тряпку в сторону, и мажет по сочной груди, мнёт её сквозь бюстгальтер в пальцах, губами впивается в ключицы. Никаких слов, только стянутые вместе с нижним бельём джинсы и жаркое проникновение во влажное и готовое давно тело, от которого пышет. Крик неожиданности слетает с уст девушки, она резко вдыхает и так же резко выдыхает, и Джин начинает двигаться. Он зажимает её худенькие бёдра в своих ладонях, словно они ничего из себя не представляют — две тонкие спички из гаража приемных родителей, выкинувших когда-то ничего не умеющего ребёнка на улицу. Именно благодаря им, именно благодаря тому, что пришлось выживать, Джин так силён, не терпит поражений совершенно, никогда не сдаётся. Он только в одном проиграл. Он проиграл в битве с Хёной. Он проиграл в битве за Хёну. Девушка не сдерживает стоны совсем. Джин одним движением делает так, что она оказывается сверху, седлает его. Но держаться сил нет. Она опадает руками на изголовье кровати, вцепляясь в него как в спасательный круг, и трется о член, глубоко вбивая его в собственное тело. Она изгибается, льнет самым чувствительным местом, тянется пальцами к собственному телу и, не выдержав больше томительного ожидания, помогает себе сама, чувствует, как мышцы внутри сокращаются, звуки вокруг затихают и фейерверки один за одним бесшумно взрываются в голове. Ровно до тех пор, пока в сознании красным пятном не возникают огромные буквы: «Он кончил в меня». Она распахивает глаза в шоке, смотрит на затянутые пеленой сексуальности и пошлости глаза, джинов приоткрытый рот и две губы, симметрично притягивающиеся к её набухшей груди. Он продолжает медленно двигаться, растягивая двум удовольствие, и все мысли о безопасности уходят на второй план. О последствиях же в таких случаях не задумываются, да и разве можно сейчас хотя бы о чём-то переживать. С чертовской уверенностью, что сегодня им повезёт, что сегодня точно им ничего не грозит, Хёна, обнимаемая со спины сильными руками, укладывает голову на грудь Джина, успокаивается и вслушивается в уже ставшее размеренным сердцебиение. Его член внутри чувствуется как одно целое с собственным телом, а вымазанная в вытекшем эякуляте промежность только напоминает о бесконечном тепле, которое сейчас внутри. Она хотела именно так, хотела, чтобы каждый день засыпать на его груди, слушая размеренное дыхание и глядя на любимую татуировку змея. Он оплетает собой два тела, оплетает собой две души, уже под контроль взяться не способные. Достаточно одного срыва — и жадное животное поглотит и переварит все на своём пути. Джин внюхивается в рыжую копну волос, поглаживая одной рукой тонкую талию, осыпает прикосновениями подрагивающие во вздохах плечи. — Останови, пожалуйста, эту войну, — Хёна приподнимается на локти и поджимает губы, пронзительно блестящими глазами смотря на вмиг напрягшееся тело напротив. — Это только в твоих силах. — Обязательно остановлю, — слегка улыбнувшись, только лишь для того, чтобы внушить лишнее доверие и пустить пыль в и так заслонённые ею глаза. — Когда одержу победу. Спи, — он укладывает расстроенную девушку рядом и заключает в крепкие объятия, чтобы кошмары сегодня её точно не беспокоили, ведь завтра такой важный день, в который он пускать её больше не намерен. Только вот он ошибается, думая, что она ему позволит.***
Намджун открывает опухшие глаза, когда ещё о рассвете и речи идти не может. Тонкая дорожка света переместилась на несколько сантиметров ниже, освещая ямочки Венеры на теле Юнги. Голова Мина на противоположной стороне, он мирно посапывает, и ночь эта страшная для него ничего плохого не предвещает. Его мягкие губы, слегка подсохшие от дыхания, Намджуну больше никогда не предстоит ощутить на своих. Он тянется к телефону на тумбочке и, выполняя данные ранее указания и обещания, тихо сползает с постели. Он поднимается на ноги, собирает по углам свою разбросанную одежду и, тая дикое желание вернуться назад, погрузиться в Юнги вновь, защемив внутри эти порывы, выходит в ледяной подъезд, где его никто не ждёт. И никогда больше ждать не будет.***
Резкая и навязчивая мысль о том, что утром Хёна обязана проснуться в своей собственной постели, не даёт погрузиться глубоко в сон. Небо ещё только начинает окрашиваться в пурпурные весенние тона, а движение и жизнь через огромное окно пентхауса не разглядеть. Пара точек, больше напоминающих муравьёв, по ту сторону почти опустошённой трассы, да и только. Девушка поглядывает в сторону, удостоверяясь в том, что Джин крепко спит. Он закинул свою руку на ее талию, потому выбраться гораздо труднее и проблематичнее, чем того хотелось бы. Девушка зажмуривает глаза, глубоко вдыхает, успокаивая подбирающуюся панику, и тянет мощную руку в сторону, аккуратно укладывая ее в пустоту под одеяло, образовавшуюся с исчезновением тела под. Джин пару раз недовольно морщится, но потом вновь впадает в глубокий сон. Хёна боязливо выдыхает и подбирает свою одежду с пола. Девушка, едва касаясь паркета своими пальчиками, на носочках прокрадывается в коридор, закрывает дверь, чтобы остаться незамеченной и ищет в кипе белья свои трусики. Внизу все ужасно липкое и противное, голова раскалывается от недосыпа и легкого похмелья, но Хёна, подавляя внутри порыв пойти в душ, надевает на себя всю одежду, которую удалось подхватить. То, что она задумала, возможно, совсем неосуществимо. Этот бессмысленный план может оборваться лишь на первом этапе, но все равно страх того, что никчемная борьба между двумя Кимами может попросту закончиться смертью одного из них, не даёт сдаться. Девушка так же тихо обходит дом в поисках кабинета и, найдя нужную комнату, в надежде обнаружить в ней хотя бы какие-то рабочие файлы, заходит в просторное и совсем не похожее на комнату в доме помещение. Оно больше напоминает офисный конференционный зал, как те, что показывают в фильмах про именитых бизнесменов. В этом весь Ким Сокджин. Нисколько не расслабляться даже на самом высоком этаже лучшего здания города. Хёна следует к идеально убранному столу и в ровных стопочках бумаг и папок пытается найти хотя бы что-то незаконное. Но все только о бытовой технике и о легальных поставках, полностью заверенных печатями и подписями нужных инстанций. Но Джин ведь не так глуп, чтобы хранить самые важные материалы так небезопасно. Искать в сейфах — бессмысленно. Хочешь спрятать что-то — оставь на самом видном месте. Только Хёна не думает, что Джин в это верит. Он скорее оставит на видном месте, но найти все же его будет не так просто. Макбук на столе привлекает внимание сразу же, как только Хёна отпускает всю концентрацию от бумажных носителей и поиска. Девушка открывает крышку, лицезрев знаменитое яблоко на экране, и слышит едва уловимое жужжание. Ноутбук оказывается без пароля, папки все подписаны и документы все на главном экране. Вот оно — самое видное место. Хёна, суетясь, просматривает каждую из них, каждый документ, и находит. Находит то самое, что может разрушить жизнь и карьеру, годами выстраиваемую преступную империю Сокджина, сиюминутно. Девушка копирует каждый из полезных файлов, отправляет на свою почту и чистит за собой следы. Ноутбук, как и десять минут назад, оказывается на своём месте, бумаги все в таком же порядке, и девушка, осторожно прокрадываясь по лестнице на нижний этаж, с заполняющим нутро животным страхом быть пойманной, выбегает наружу, обходит спящих по углам охранников и, что есть мочи, бежит до первого места, где, облокотившись о бетонную стену, оседает вниз. Слезы бесконтрольно катятся на грязную одежду, смачивая собой не менее грязное тело. Паника начинает немного отпускать, но взамен ей приходит клокочущее чувство отчаяния. Оно бьется сквозь стекло, грозится вырваться наружу, но оно и так здесь, оно и так искажает собой ни в чем не виновное лицо человека. Хёна пытается кое-как отодрать от себя эту грязь, эту похоть и это желание, от которого, казалось, легче станет, но не стало. За себя только стыдно. Только хочется как можно скорее, чтобы это все уже закончилось. И теперь у неё есть все, чтобы положить конец этому аду. Теперь у неё есть всё, кроме потерянного в его постели чувства собственного достоинства.
