the flame

      Пролистывая в сотый раз ленту инстаграма с одними и теми же фотографиями с одного и того же мероприятия, Тэхён уже откровенно начинает чувствовать отвращение к тому, что эта свадьба прошла с таким размахом, а не где-нибудь на острове в Тихом океане в кругу близких и родных. Рвотный рефлекс от громких заголовков, на которые таблоиды почему-то не поскупились в этот раз, стал в разы сильнее, и даже при глубоком минете для Чонгука такого, естественно, не появлялось.       Тэхён закрывает приложение, швыряя телефон в сторону неподписанных бумаг и откидывает голову на спинку кресла, покачиваясь глядя на узорчатый потолок своего кабинета. Алые пряди волной подлетают в воздухе вслед за движениями тела, когда Тэхён нетерпеливо вскакивает и начинает измерять коридор своими черными лаковыми ботинками с острыми носами. Площадь его всё та же, что и была вчера, и позавчера, и еще много дней назад.       Тэхён устал каждое утро просыпаться с картиной стоящих у стены Тэмина и Чонгука, устал каждый день прожигать своего «друга» ненавистным взглядом, надеясь, что его самодовольная рожа самоуничтожится когда-нибудь. Но этого почему-то не происходит.       Наглость подчиненных ему парней стала запредельно высокой, когда Тэхён начал сдавать позиции и часто засиживаться в своём кабинете в обнимку с бутылкой бренди. Клиенты «мимо кассы» стали проходить слишком часто, а на все замечания Мии по поводу убытков и её ставшие постоянными упреки Тэхён отвечал короткое: «Ага», и продолжал заливать свое горе алкоголем. Бывшие всегда широкими и способными утянуть на самое дно глаза превратились в две опухшие щелочки, и вообще всё лицо заметно округлилось от непересыхающего состояния похмелья. Тэхён откровенно стал закапывать себя в могилу, умудряясь еще втыкать в себя ножи, каждый раз проходя по коридору мимо Тэмина, провожающего Чонгука. После того рокового раза мужчина появился еще пару раз с довольно большими промежутками между визитами, а потом подозрительно исчез, и вот уже несколько дней, а, может, и недель, не давал о себе знать.       Тэхён за это время немного превратился в того, кем был. Заменил алкоголь двумя, а иногда и тремя пачками сигарет в день, выкрасил волосы в старый, но немного отличающийся от прежнего, алый цвет и теперь поддерживал его в постоянной свежести и готовности ко встрече со своим карателем. Макияж стал его ежедневным другом, а еще он научился каждый день выглядеть так, как будто это его последний день жизни, потому что смрадный запах его подруги с косой с каждым часом, казалось, становился всё ближе и ближе к мучительно ноющему сердцу, если от него хотя бы что-то осталось.       Затуманенная в дыме сигарет комната и её четыре стены надоели. Тэхён затушил сигарету в пепельнице и, немного задержав в легких отравляющее его организм вещество, вышел из кабинета. Коридор был заполнен слоняющимися туда-сюда полуголыми парнями, от которых тоже уже определенно мутило, но Тэхён, преодолев еще несколько комнат с открытыми дверьми, зашел в ту самую, где всё так же, будто бы он больше ничем, кроме ежедневного надоедливого времяпрепровождения на диване, здесь не занимается, по-хозяйски восседал Тэмин. У его кресла, раскорячившись на полу перед стеклянным кофейным столиком, полусидел-полулежал какой-то парнишка и занятно выкрашивал свои ногти в черный цвет. Тэхён усмехнулся и сделал пару шагов в сторону своего товарища. Иронично, но даже на ногтях какой-то шлюхи был траурный цвет, что поселился в уже выгоревшей дотла душе Тэхёна. — Какими дорогами величайший и ужасный папочка всея дома забрел в нашу хижину? — Тэмин приподнял уголки губ и с саркастичным прищуром отложил читаемый секунду назад журнал на столик, испугав мальчишку рядом, отчего тот подскочил и мазнул лаком себе по пальцу. — Да вот, соскучился по своим любимчикам, — Тэхён подал парню ватный диск, расположившийся в его стороне и присел на противоположное Тэмину кресло. — Давно не видел Тэёна, где он?       Ли сглотнул нервный комок, ведь гнева Тэхёна бояться стоило. Один из немногих, он имел весьма хорошие контакты с Мией и одно его слово — они бы все уже давно гнили под землей. Но Тэхён с ними почему-то до сих пор нянькается и пытается закрыть глаза на вещи, за которые Мия бы закрыла глаза им всем. — Он с клиентами, — невзначай бросает парень, докрасивший последний палец на руке. В комнате повисает напряженная тишина, и он поднимает взгляд со своих ладоней на лица двух прожигающих друг друга мужчин.       Тэхён первым отводит глаза в сторону, закидывает одну ногу на другую, отчего бархатная ткань алого костюма натягивается, и кладёт руку на деревянный подлокотник. Он закусывает внутреннюю сторону щеки и тянется пальцами к своей рубиновой сережке, покручивая пальцами камень. — С клиентами, значит.       Одним взглядом Тэмин посылает мальчишку с черными ногтями куда подальше, но тот не успевает далеко уйти, даже сдвинуться с места. Дверь соседней комнаты раскрывается и оттуда вываливается почти обессиленный Тэён с румяными щеками под руки двух кавалеров. Один из них — тот самый, первый, которого Тэхён уличил, а второго он видит впервые, но он, кажется, даже моложе первого. Тэхён открыто улыбается, чувствуя свою сегодняшнюю удачу и очередной штраф, который только позлит Тэмина. Запах гнили становится всё более отчетливым. — Какая удача, что я сейчас здесь, — Тэхён воодушевленно поднимается со своего кресла и подходит к молодым людям, протянув свою ладонь, на которую по его догадке должны были лечь деньги. Но их туда не поступает. Клиенты, уловив заметное напряжение между прибившим свой взгляд к ногам Тэёном и стоящим перед ним с вытянутой рукой парнем с алыми волосами, сразу же скрылись за дверью, ведущей в коридор. — Деньги, — коротко и сердито отвечает Тэхён. — Ну Тэхён-и, ну хён, ну хотя бы частичку можно себе оставить. Я же их двоих… — заныл жалобно Тэён. — Мне нужно повторить? — слегка повышая голос. — Деньги.       Парень отчаянно выдыхает и скрывается в своей комнате, через минуту выносит пачку наличных и с недовольной рожей отдаёт Тэхёну. Но того уже не остановить. Начавший разгораться в кабинете огонь внутри просится наружу, отражаясь в яростных зрачках. Тэхёну нужно выместить свой гнев. — Кажется, вы не совсем понимаете, — обращается он ко всем присутствующим в комнате, а именно к десяти или даже девяти занятым своими делами шлюхам. — Вероятно, вы дожидаетесь того, что я расскажу Мие о ваших махинациях. Вероятно, вы считаете, что со мной можно играть и обводить вокруг носа. Но это не так, мальчики мои, — Тэхён обходит своё кресло, но присесть обратно в него не успевает. — Давай, иди, жалуйся, папочка, — четко по буквам проговаривая последнее слово, поднимается со своего места Тэмин, надменно вышагивая вперед. — У тебя какие-то проблемы? — изгибает бровь Тэ. — О, да! У меня стало слишком много проблем с твоим появлением, — Ли уже не скрывал своей ненависти, откровенно высказывая своё недовольство. — Я слушаю, продолжай. — Тэхён, — медленно передвигаясь шаг за шагом начинает Ли приближаться к Тэхёну. — Не кажется ли тебе, что в последнее время тебя слишком много? Знаешь, родной, — Тэмин подходит впритык, выдыхая слова едва ли не в губы Тэ с уверенностью тигра. — У нас здесь сложилась определенная система. Иерархия, так скажем, которую ты нарушаешь, — парень положил свои пальцы на плечо Кима, чувствуя, как отчетливо от того пахнет вишневым табаком и кровью. — Давай с тобой как-нибудь договоримся мирно, или же… — Или же что? — не дает ему договорить Тэхён. — Нам же не нужны жертвы? По сему, я рассчитываю на твой разум, — Ли, осторожно прикасаясь к плечу Тэхёна, сжимает его крепче, а потом, слегка прихлопывая, отстраняется.       Тэ усмехается, опуская взгляд на место, где только что были пальцы Тэмина. Он тянется к нему своей ладонью и стряхивает, будто выросший за секунду слой грязи. Без слов Тэхён разворачивается к арке, ведущей в другую комнату и проходит туда. Все присутствующие сразу же отвлекаются от своих занятий и принимаются переглядываться. Тэмина отход и щёлканье, сменяющееся копошением и звуком бьющихся о что-то металлическое других металлических деталей, настораживает. Былой уверенности в поступках и действиях уже нет. Но заступиться и защитить свою семью он был обязан, за что сейчас, скорее всего, и поплатится.       Тэхён показывается из кабинета, держа одну руку ближе к своему телу. Все сразу замирают. — Мне показалось, ты хочешь поиграть со мной, — Тэхён поднимает одну руку со сжатым в ней револьвером и подходит к столику, водружая на него предмет игры и лишь один патрон, смертельный. — Правила просты. Один выстрел в голову — ты либо выигравший, либо умерший. — Тэмин непонимающе забегал взглядом, направляя его то на растерянного Тэёна, то на вполне себе твердо стоящего на ногах Тэхёна. Стоило ли оно того? — Выбирай. Или ты не настолько смелый, каким хочешь казаться? Твои угрозы были весьма убедительны, — Тэхён поднимает со стола оба предмета и заряжает револьвер. Парни вокруг начинают щебетать с просьбой остановиться. Неподвижный Тэмин думает, потирает вспотевшие от напряжения ладони. Азарт бьет ключом, хоть и уверенности в победе ноль целых ноль десятых, лишь совершенно чуждая ему надежда на то, что может повезти. — Ты первый, — выговаривает он сквозь зубы, и Тэхён уверенно прислоняет дуло себе к виску. — Ли, прекратите. Херней не занимайтесь, — слышится откуда-то непонятно чей голос. — Реально, не стоит, пошутили и хватит, — отвечает ему другой.       Тэхён их не слышит. Он ничего не слышит. Вокруг него вакуум, где звуков не существует. Он видит перед собой цель, выражающие только полное сомнение и растерянность глаза Тэмина, его дрожащая от страха и нежелания играть челюсть. Тэхён видит в своей груди зияющую дыру, которую уже ничто не способно заполнить. И если пуля в заряженном револьвере и вправду предназначена для него, то она пройдет сквозь его череп, лишая жизни, облегчая судьбу и, наконец, избавляя от постоянной потерянности и одиночества, предательства других людей, беспардонно появляющихся в его жизни и поначалу избавляющих от всего вышеперечисленного. Но потом они собирают всю ту боль, которую Тэхён испытывал, преумножают многократно и поселяют ему в сердце, в тот ничтожный уголек, который от него остался.       Тишина, подготовка, глубокий, возможно, последний вдох в жизни и задержанное в напряжении дыхание всех вокруг. В глазах пелена слез, потому что рука опустить курок не смеет, цепляется за последнюю нить, связывающую с жизнью. Тэхён сильнее упирается ледяным дулом себе в висок, трясущейся рукой пытается нажать, совладать с собой.       Щелчок.       Осечка.       Не веря, Тэхён опускает руку, всё еще продолжает смотреть на тот же самый мир, но только уже другими глазами. В них красок гораздо больше, сердце заходится в бешеном ритме. Все нервные окончания сейчас оголены, как неисправные провода. Тэхён не может поверить, что осечка, он ведь так надеялся увидеть свои собственный мозги, растекающиеся по ковровому покрытию.       Он смотрит на почти потерявшего сознание Ли Тэмина, протягивает ему руку с револьвером. Его жизнь принадлежит ему, жизнь Ли сейчас принадлежит одной пуле, находящейся в магазине. Тот несмело приставляет дуло к своей голове, силится нажать, оглядывается вокруг, замечает на себе шокированные ужасом глаза его настоящих друзей. Умереть в такой компании не так уж плохо — единственное, что радует. Тэмин мысленно прощается со всеми вокруг, в последний раз взглянув с полными надежды глазами на Тэхёна. И не зря.       Щелчок.       Выстрел.       А дальше все, как в тумане. Ли падает на пол, Тэхён за ним. По комнате разносится пронзительный визг, который для Тэхёна сейчас — непонятный ультразвук, просто гудение, сбивчивые голоса и слова. Он следит за тем, как парень неописуемой красоты и нежности с зажатым в руке револьвером лежит на полу. Его глаза открыты, а из пробитого виска по полу растекается кровь, окрашивает собой ковер. — Тэмин, — подлетает кричащий навзрыд Тэён к телу, поднимает полные слез глаза на Тэхёна, начавшего отползать к дивану. — Тэмин, нет, нет, нет, — как в бреду, кричит он. — Этого не может быть, — он подползает ближе, кладёт его голову на свои колени, а руки его окрашиваются в красный.       Всё тело Тэхёна сейчас — один атом боли. Он видит перед собой мертвого человека, поджимает к себе колени, опускает взгляд на свои ботинки. Дорожка из крови врезается в подошву его ботинка, просачиваясь под дорогую резину. Тэхёну страшно. Тэхёну холодно. Он, кажется, больше не он. Лучше бы эта пуля вылетела в его голову, лучше бы Тэхён вовремя понял, что не все правила подчиняются ему.       Тэхёну страшно. Тэхёну холодно. Тэхёну темно. Тэхёну хочется чувствовать на своих плечах его крепкие руки.       Тэхёну одиноко, как никогда.

***

      Уставший уже постоянно находиться на телефоне Чонгук вновь тянется к вибрирующему гаджету, расположившемуся на приборной панели автомобиля и с нервозностью, присущей ему в последние несколько дней после свадьбы, проводит по экрану. — Да! — резко отвечает он. — Господин Чон, вся информация по той женщине подтвердилась. Перепроверили около пяти раз, все сходится. Это была она, — тараторит мужской голос по ту сторону. Чонгук оседает в кресле, прикрывает глаза и слегка потирает их ладонью.       За каких-то ничтожных три или четыре дня, Чонгук уже сбился со счета, ко всем проблемам в бизнесе, несомненно именно сейчас решившим обрушиться на его голову, давит еще и лежащая в бардачке маленькая флешка. Чонгук её в ту ночь просмотрел тщательно, выудил всю информацию, которую можно использовать против Джина, а потом благополучно сложил её туда, в чем и привез со свадьбы. Смелости пока что не хватает перейти к действиям более активного характера. — Хорошо, я разберусь с этим позже. Оставьте секретарю и скажите, чтобы она положила у меня на столе, — взбодрившись, Чон выдергивает ключ зажигания и выходит из автомобиля отменяя звонок.       Вот и ещё одна головная боль подъехала. Чонгук забыл, что такое сон, а тут еще такого масштаба проблема.       Мия в черном строгом костюме ожидает его уже около пяти минут, совмещая ежедневную трапезу в ресторане с деловой встречей. — Доброго, — водружается в кресло Чонгук, кладет на стол ключи с телефоном и откидывается на спинку. Аура от него совсем не дружелюбная исходит, наоборот, он то гляди разорвет своим недовольством. Мия почему-то впервые за долгое время не может спокойно есть, постоянно поглядывает на свой телефон и настроение Чона вполне разделяет. — Что ты хотел обсудить? — не дает она сомневаться в своей постоянной уверенности, лишь нервозно кашляет и вновь кладет в рот листик шпината. — В «Burn» нужно сменить персонал, а все мои помощники почему-то либо в отпусках, либо на больничных. Уволю их к чертовой матери, — усмехается он, добавляя толику юмора и пытаясь разрядить обстановку. Но ни разрядить, ни накалить её не получается. Телефон Мии начинает издавать звук, и женщина почему-то настороженно тянется к нему. Она отвечает на звонок, тупо глядя на убравшего взгляд от меню Чонгука. — Погоди. Успокойся и объясни мне внятно. Пока что я ничего не понимаю, — Мия напрягается, Чонгук откладывает в сторону книгу и обращает всё своё внимание на сосредоточенную на словах в трубке телефона женщину. — Кого убили? Вы издеваетесь надо мной? Дайте телефон Тэхёну, — но телефон Тэхёну дать не могут. — Хорошо. Я скоро буду. Никому ничего не сообщать до тех пор, пока я не переступлю порог этого чертового борделя, — Мия расторопно складывает все свои вещи в сумочку, поднимается с кресла, глядя на непонимающего Чонгука. — Что произошло? — вскакивает за ней Чон, помогая накинуть на её плечи плащ. Все мысли и проблемы сейчас улетучились, хватило только услышать родное имя, до сих пор отзывающееся теплом и болью в сердце, в одном предложении с другим словом, совершенно не веющим чем-то светлым и добрым. — Я ничего не поняла, но сказали, что… — женщине тяжело говорить, она растерянно бегает глазами по помещению, ищет поддержки, но не находит. — Они сказали, я не понимаю… — Мия! — хватает её за плечи Чонгук, встряхивает, заставляя на себя смотреть. — Слушай меня! Успокойся и по буквам скажи мне, что произошло? — Сказали, что Тэхён убил Тэмина, — Мия со стыдом всматривается в глаза Чонгука, видит, как в них рушится пелена напыщенной жесткости. Его слабое место, она попадает своими словами именно в ту точку, где сильнее всего ноет, как злой доктор. — С ним всё в порядке? С Тэхёном, с ним всё в порядке? — Чонгук отпускает женщину, хватает со стола ключи и телефон, собираясь покинуть помещение. — Так, ты поедешь со мной. И если с ним хоть что-то случилось, — Чонгук хватает её недвижимое тело за плечо, потряхивает в попытке выдать хоть какие-то эмоции, но та пусто глядит на взвинченного Чонгука, не предпринимает ничего, а только следует за ним. — Если с его головы упал хоть волосок, я уничтожу тебя, — сквозь зубы твердит Чон. Мия начинает быстро кивать, поджав дрожащие от страха губы, и прядь из её залаченных намертво волос предательски выбивается.

***

      Чонгук, как во сне, забегает в полный людей коридор. Все они столпились возле одной и единственной открытой двери, кто-то, ужасаясь, прикрывает рот и отходит в сторону, кто-то с криками и плачами порывается внутрь. Но Чонгук, устрашая одним своим видом, с расплывчатым взглядом заводит Мию в ту самую комнату.       Картина действительно страшная. Повсюду тишина, плачущий над мертвым телом Тэён, который только и делает, что причитая повторяет имя погибшего. Мия пристает к стенке хватаясь за сердце, а Чонгук не знает, куда себя деть. Его красноволосый мальчик, забившись будто в угол к дивану, поджав к себе ноги и прикрыв лицо, тихо подрагивает, что-то сумбурно пытается сказать, похожее на «я этого не делал, я никого не убивал», но люди вокруг так не думают. Чонгука прошибает, потому что именно так выглядел Тэхён, когда того вбивали мерзкими словами в асфальт. Рядом с Тэхёном свежая еще лужа крови мажет по его ботинкам, а его пальцы почему-то испачканы в ней. На лице, открывшемся, когда слух уловил появление новых людей и затишье в комнате, алые под цвет волос брызги. Чонгук делает к нему шаг, пытается его достичь, но будто не двигается, а Тэхён только отдаляется. — Скотина! — Мия срывается к дивану, падает на колени перед мертвым Тэмином, укладывает его простреленную голову на колени и поднимает искорёженное в ужасе и крике лицо на Тэхёна. — Мой ребенок! Нет! Этого не может быть! Мой сын! Тэмин! Открой глаза, — Чонгук делает еще шаг, но почему-то все так же далек от цели.       Тэхён поднимает опухшие от слез глаза на Мию, женщина впервые предстает перед ним такая, эмоциональная, а не непоколебимая статуя, со смазанной под глазами тушью. Впервые её лицо изуродовано таким ужасом. Она подползает на коленях к Тэхёну, тянется запачканными в красном руки к его лицу, зажимает его в своих ладонях. Она начинает, как мантру, твердить только одно: — Ты убил моего сына. Ты убил его. Ты убил моего сына, — Тэхён слышит звуки бьющегося стекла, чувствует на своей щеке твердый удар. Он отлетает от него в сторону и падает к полу в лужу крови. Она тут, кажется, по всюду. Её тут океаны, моря, и все континенты окрасились сегодня в бордо, и вся земля пропиталась этой жидкостью, металлическим вкусом и запахом смерти. Тэхён чувствует, как лицо жжёт, а по ребрам прилетают всё новые удары, но они почему-то глухим звуком отражаются от его тела, почему-то кажется, что это всё происходит не с ним, ведь не может же на одного человека столько обрушиться, не может, потому что хрупкие сиротские плечи не вынесут, не вынесет никто. Тэхён вжимается всем телом в пол, роняет новые слезы, и отчетливый голос, твердящий какие-то еще невнятные для него слова, знакомый голос, вытаскивает его из мира, где он уже видел старуху с косой, где готовился погрузиться в вечный сон. Сердце вот-вот остановится, удары вдруг прекращаются, и его хватают за руку, вытаскивают из мерзкого красного болота. Тэхён чувствует, как его зажимают в крепкие объятия, плачет навзрыд и зажимает собственные уши, потому что тот ужас, который происходит вокруг него — не его мир, не его жизнь. Кажется, он потерял с этого дня способность слышать, а его мир — это теперь объятия, руки вокруг его талии и напрягающиеся в крике связки, вздымающаяся в резком дыхании грудь и сердце, то самое, что теперь одно на двоих, общее.       Оно бьется, почти вырывается из груди, потому что родные волосы меж пальцев, любимый запах, омраченный металлом, но все теперь ни по чем. Чонгук прижимает голову плачущего Тэхёна к себе, обнимает его, целуя в ухо, в макушку, в лоб, лишь бы только унять его дрожь.       А Мие больше нет дела до избитого ею же самой Тэхёна. Она только пробивает родительским взглядом труп, оплакивает свою утрату. И хриплым, сорванным в крике голосом, сквозь тишину, ужас, воцарившиеся в комнате, произносит со всей ненавистью, что у неё есть: — Убирайтесь, оба.       Тэхён обнимает Чонгука за талию, а тот прижимает его к себе. Парень начинает понемногу выходить из своего транса, начинает реагировать на раздражители. Чонгук, не отцепляя его от себя, поворачивается в сторону двери и без слов, медленно шагая сквозь расступающуюся перед ними толпу, проходит в коридор. Люди молчаливо поглядывают на них, косятся от страха, потому что-то, как смотрит сейчас Чонгук — от этого взгляда можно погибнуть, самовольно захорониться. Его брови и скулы напряжены, в глазах ярость, пелена непонимания и тумана, а в зрачках зажегшийся огонь, целое пламя. Он защищает своё, расталкивает всех, кто встаёт на пути, а Тэхён рука об руку следует за ним. Он пришел, он спас его, и это всё, чего хотелось. Теперь уже не страшно, теперь уже не холодно от того жара, исходящего от Чона, теперь уже не темно, ему путь освещают, дорогу прокладывают.       Чонгук выводит Тэхёна на улицу, отстраняется почему-то, хочет взглянуть на него, осознать, что это и правда он, его Тэ, его любимый вишневый мальчик. — Чонгук, — по слогам выговаривает Тэхён. — Я не убивал, — он срывается на последних словах, опускает голову вниз, а плечи его подрагивают в рыданиях. — Не убивал, клянусь.       Чонгук вдыхает глубоко, выдыхает, стряхивая одним движением с глаз скопившиеся в них слезы, разворачивается к Тэ, поднимает руки и закапывается пальцами себе в затылок. Какая бы война сейчас не велась в его голове, какие бы там вопросы не возникали, его Тэхён разбит, окончательно уничтожен. Он сейчас просто масса из слез и мяса, просто безжизненная туша. В нем ни души, ни слов, ни действий, только катящиеся без конца слезы по серым щекам.       Превозмогая дикое желание развернуться и уехать отсюда, не водружать на свои плечи новые проблемы, теперь уже связанные с Тэхёном, превозмогая желание прибить себя самого лишь только от одной мысли покинуть его, Чонгук преодолевает расстояние между ними, вжимает одной рукой его лицо себе в грудь и слегка улыбается, потому что его теперь полностью принадлежит ему. И никакие там проблемы прошлого большее не интересуют. Эти изящные пальцы, созданные только для величайших произведений искусств и художников, его взгляд на мир и, конечно, любимый цвет их любви, цвет их пламени. Они теперь неприкасаемые. — Я верю, — шепчет он ему, целуя в висок. — С этого дня я верю всему, что ты мне скажешь.       Чонгук чувствует, как тело в его руках подозрительно ослабевает, начинает соскальзывать вниз. Мужчина подхватывает его на руки и несет к машине.

***

      Уставший после долгой тренировки, Чимин отходит от балетного станка, разминая с хрустом шею. Танцоры следуют к двери в раздевалку, и Чимин, не отличаясь от толпы, идет за всеми, опустив голову к ногам, мышцы которых знатно ноют. — Чимин, подойди ко мне после того, как переоденешься. Есть одно важное дело, — говорит женщина преподаватель. Чимин послушно кивает и следует в душ выполнять ежедневные послетренировочные манипуляции.       Стоя у кабинета преподавателя с сумкой в руке, Чимин начинает чувствовать что-то неладное. Мало ли его хотят отчислить, или он что-то натворил, а может, его хотят отругать за набранный за дни депрессии вес. Чимин не знает, но и гадать не хочет. Он делает два стука и открывает дверь, кланяясь. — Госпожа, вы просили… — Ах, да, конечно! — женщина опускает с переносицы очки и откладывает бумажный листок в сторону. — Чимин, проходи, — она доброжелательно улыбается, что внушает парню доверие и немного притупляет страх. — Поступил запрос, — сразу же начинает она, поднимая свой томный и загадочный взгляд на Пака. — Запрос на твою практику. Думаю, для тебя не секрет, что ты один из лучших наших студентов и твоему усердию можно только позавидовать. Так вот, — она открывает один из шкафчиков в своем столе и протягивает Чимину лист с брошюрой. — На наш университет выделили грант Нью-Йоркской школы искусств на одного студента. Я всегда считала, что хороший труд должен вознаграждаться. Совет университета выбрал тебя.       Чимин быстро пробегается взглядом по буквам на бумаге перед собой и сразу же откладывает её в сторону. И сомнений быть не может, что он никуда не поедет. Во-первых, у него нет денег на жизнь в Америке, а во-вторых — Хосок. Он не может уехать от него, не может бросить их и без того шаткие отношения. — Простите, но я не могу, — неловко отвечает он. Лицо преподавательницы сразу же искажает дикое удивление. — То есть, как не можешь? Если проблема в финансах, то обучение полностью покрывается грантом, а оплату перелета и других мелочей можно выбить с помощью льгот, только немного постараться, — она пытается уговорить Чимина, но тот непреклонен. Терять свою стабильность в Корее он не собирается. — Спасибо вам большое за доверие, но я откажусь. — Чимин, ты же понимаешь. От чего отказываешься? Это, как минимум, глупо. Это Нью-Йоркская школа искусств, — звучит и правда заманчиво. — Танцевать в штатах — мечта любого нашего студента, любого студента в мире, а ты так просто отказываешься от этой возможности? Нет, я не приму отказа. Я даю тебе время подумать до конца месяца, а потом мы будем решать этот вопрос. — Но я… — начинает было Пак. — Всё, не обсуждается. Увидимся. И я надеюсь на твой разум, — женщина отворачивается, не желая слушать больше какие-либо пререкания.

***

      Фонари, освещающие огромный навесной мост, ослепляют своим светом. Машины на трассе едут все почему-то в противоположном направлении. Чонгук уже час катается по городу, боясь разбудить Тэхёна. Его ресницы изредка подрагивают, а грудь умиротворённо вздымается.       Солнце уже давно село за горизонт, уступая своё место на пьедестале глубокой ночи и раскрывающимся в ней чувствам. Чонгук периодически поглядывает на сопящего на соседнем сидении парня, боясь его потревожить. Ему есть, о чем подумать в одиночестве. Например, с чего начать важный и необходимый им обоим сейчас разговор, или же то, как он расскажет Намджуну всю правду, как он использует покоящуюся в его бардачке информацию. Мысли путаются, но то, что Чонгук, вероятно, и правда использует своё оружие, он уже почти уверен. И, скорее всего, один лишь разговор с Тэ всё решит. Потому что если Тэхён будет рядом, если Тэхён будет хранить их созданный вместе, несмотря на огромные терновые ветви, что повстречались на их пути, очаг, если Тэхён будет держать в своих покрытых кровью руках их сердце, то Чонгук пойдет войной против всего мира, будет бороться за спокойствие и мирные улицы для своего любимого, ему будет ради кого биться в этой системе, хоть и идти против неё он не привык.       Тэхён начинает шевелиться и, снимая покрывающий собственное тело черный пиджак Чонгука, раскрывает слипшиеся от соли глаза. — Который час? — сразу говорит он, глядя на морской пейзаж за окном. — Половина десятого. Ты проспал всего лишь час, — Чонгук тихо, стараясь не испугать засуетившегося парня, удостоверившись в его сохранности, называет время и возвращается к вождению.       Тэхён ничего не говорит, закапывается глубже в его самое мягкое и нежное «покрывало» и вглядывается пронзительно в окно. Нет сил на эмоции, нет сил, чтобы задавать вопросы: «Почему?», «Как?», «Зачем?». Это всё сейчас так ничтожно и совершенно в себе смысла не несет. Смысл имеет только то, что Чонгук тратит бензин, уже час катаясь по Сеулу, потому что не знает, куда везти Тэ, он укрыл его своим пиджаком и постоянно смотрит в его сторону, потому что кажется, что это мираж, привидевшийся из-за обезвоживания организма, и он сейчас исчезнет, как бред сумасшедшего. Опухшие глаза слипаются друг с другом, утягивая в сон, но Тэхён не слушает своё тело, продолжает смотреть на сменяющиеся за окном дома и людей, чувствуя на себе прибитый и въевшийся в кожу взгляд Чонгука. — Тэ, — набирается он смелости. Тот сразу же, будто по велению, обращает на него внимание. Чонгук, оттягивая момент, вжимает педаль в пол, ускоряясь, но все же берет всю свою храбрость в руки и произносит следующие слова. — Я прекрасно понимаю, что те ошибки, которые я уже совершил, не исправить. Знаю, что погибшего из-за этого человека не вернуть к жизни… — Не ты его убил, — перебивает его Тэхён, вновь отвернувшийся к окну. Он внемлет каждому слову, но дрожь все равно пробирает тело от одного только воспоминания открытых пустых глаз, в которых жизни больше не было — металлическая пуля, прошедшая насквозь, забрала её с собой. — Это и моя вина тоже, — Чонгук скорбно то и дело опускает глаза. — Но сейчас именно тот момент, когда я тебя хочу выслушать, несмотря на то, что уже поздно. Я хочу, чтобы ты рассказал мне всю свою историю, от самого начала и до сегодняшнего момента. Потому что мои чувства, как оказалось, становятся с каждым днем только сильнее, надеюсь, и твои тоже. Поэтому расскажи мне, прошу, — он поворачивается к уставившемуся на него Тэхёну, на губах которого поселилась жалкая улыбка, больше отражающая грусть, чем радость. Но это хотя бы улыбка, а не бриллиантовые слезы.       Тэхён, перебирая край чонгукова пиджака меж пальцев, начинает свой рассказ. — Своих родителей я не помню, да и детства особо у меня не было. А, может, и было, но я его тоже не помню, — усмехается. — Все мои воспоминания начинаются с пятнадцати лет, когда я сбежал из детского дома. Жить там было невыносимо, рассказывать, почему, думаю, не стоит, — Чонгук учтиво кивает, потому что всё это пережил на собственном опыте. — Я подрабатывал в промышленной прачечной первый год, насколько это было возможно. Любой работы не срамился, только бы получить свои копейки и поесть. Я не буду останавливаться на том, что приходилось воровать и все такое… — Чонгук вновь кивает, вновь всё знает. — А потом появилась она. Я встретил её совершенно случайно. Стащил какой-то круассан, или что-то вроде этого, она поймала меня буквально за руку, а потом вынесла мне целый пакет этих пирожных. Первый в моей жизни пакет сладостей, представляешь? — глаза Тэхёна засияли с воспоминаниями об этом моменте. — Первое время она как-то находила меня, покупала всякие вкусности, кормила меня. С ней было интересно общаться. Она словно пыталась добиться моего доверия, и со временем я заметил, как мы стали слишком близки. Мальчишка с улицы и богатая мадам. Сладости со временем стали заменяться дорогими подарками, по типу: одежды, машины, а потом и вовсе квартиры. Я постепенно начинал чувствовать её заботу и то, что хоть кому-то в этой жизни нужен. Она подобрала меня и привела к себе, одела, умыла, обула и пустила в мир, о существовании которого я даже не подозревал. Она совратила меня, когда мне было семнадцать, и, что самое страшное, я это понял только когда сбежал, когда увидел, что для обычных людей это ненормально. Ведь глупому мальчишке никто и никогда не объяснял, что такое «хорошо», а что такое «плохо». Я велся на все её манипуляции и оказался одним из её парней. Мне нравилось, отчасти. Я зарабатывал неплохие деньги, откладывал их и постепенно стал едва ли не правой рукой Мии, — впервые за свой монолог он без страха произнес её имя, отчего Чонгук обеспокоенно повернул к нему голову. Тэхён сделал небольшую передышку и продолжил. — Она еще на улице обещала мне хорошую работу, и я её получил. Жизнь там была далеко не райская. Некоторые клиенты были отбитыми, и приходилось потом чуть ли не зашивать себя и других, если ты понимаешь, о чем я… Но были и постоянные, которые платили больше всех и предпочитали, чтобы до их прихода никто не использовал их игрушки, — Чонгуку страшно от того, с каким спокойствием и легкостью Тэхён рассказывает эти ужасные вещи, от которых у него у самого по телу пробегают мурашки. — Около четырех лет жизнь была еще сносной, хоть иногда и приходилось изрядно постараться для того, чтобы от тебя не отказались. Все было отлично до тех пор, пока мой постоянный клиент не исчез. Мия, как озверевшая, стала подсылать ко мне самых больных извращенцев. Я вытерпел так всего год, а потом подвернулась хорошая возможность сбежать. Я изначально забрал все свои сбережения, а потом, когда в мой загородной дом к нам с Тэмином прислали каких-то стариканов, подмешал им снотворное. Они вырубились, а мы с Тэмином хотели убежать. Но он не пошел. Сказал, что не выживет в этом мире без её поддержки. У них всегда были более крепкие и близкие отношения. Он ей и правда был как сын, — Тэхён на остатках своих сил закончил монолог, взглянул на следящего за дорогой Чонгука и напряженно выдохнул. — До встречи с тобой я два года жил обычной жизнью, занимался тем, что искренне полюбил, а на украденные деньги смог обустроить себе нормальную среднестатистическую жизнь, при этом имея запасной капитал на случай, если придётся бежать из страны. Разве что слабость к дорогим вещам у меня развилась именно тогда, и бороться с этим я так и не научился, — Тэхён развел руки в стороны, наклоняя голову и немного улыбнулся. Чонгук улыбнулся в ответ. Эта короткая связь была сейчас самым ценным, потому что все завесы тайн вмиг упали, больше нечего было хранить друг от друга. Всё на ладони, и весь Тэхён Чонгуку теперь понятен, и называть его теми стыдными словами, которые он бросал в его сторону, больше не хочется, а теперь бы вымаливать на коленях за них прощения.       Столько, сколько пережили они вдвоем не пережил никто, за исключением одного только Сокджина, и человек, с подозрительно похожей судьбой, сидящий сейчас по правую руку от Чонгука, наталкивал его только сильнее бороться, рвать всех и вся на пути в его теплые объятия и дурманящий запах вишневого табака. — Погоди. То есть ты, получается, старше меня? — Чонгук мотает головой и вопросительно поворачивается к Тэ. — Тебе двадцать пять? — удивленно раскрывает глаза Гук. — Ага, — кивает Тэхён, — На год. Мне двадцать четыре. — Вау, — усмехается Гук. — Это действительно всё, что ты выудил из моей поэмы? — подхватывает его усмешки Тэхён. Они оба заметно расслабляются, завязывая более непринужденную беседу. — Это всё из той истории, что имеет для меня значение, — Чонгук тянется к покоящейся на бедре ладони Тэхёна и тянет её к своим губам, оставляя короткий поцелуй, от которого у того по телу пробегает дрожь. — Теперь это в прошлом, и для меня существует только Ким Тэхён, который сидит сейчас рядом со мной и своими зареванными глазами смотрит на меня, — фонари за окном тускло освещают сияющие глаза Чона, выражающие всю любовь, всю ласку и нежность. — Почему ты не отвез меня домой? — Ты вроде не проявлял желания ехать ко мне, а живешь ли ты сейчас в своей квартире, я не знаю, к тому же ключи я выбросил сразу же, как мы расстались. Так что решил просто повозить тебя до тех пор, пока ты не проснешься, — Чонгук заразительно смеётся, оголяя свои зубы и щуря глаза. — Это остаточная травма с того времени. Все время, когда я остаюсь у кого-то, мне кажется, что это мой клиент, а на утро мне нужно будет получить деньги и уйти, — вновь откровенность, вновь оголенная душа. Чонгуку жаль, что не тело, но ценит он первое больше, чем второе. — Отлично. Значит сегодня и всю свою жизнь, ты, Вишенка, ночуешь у меня. Будем лечить твои травмы.

***

      Осторожно ступая на выложенный серым кафелем пол прихожей, Тэхён проходит в гостиную, соединенную с кухней. Он осматривается с подозрительностью в огромном помещении в серых тонах и поворачивается к снимающему свои ботинки Чонгуку. — Располагайся, снимай свою одежду, — Чонгук ловит на себе испуганный взгляд Тэ и громко хохочет. — Халаты, полотенца и все, что нужно в ванной на тумбочке.       Тэхён опускает взгляд на свой наряд, измазанный в крови, пытается незаметно стереть высохшие пятна с запястий и несмело делает шаг в сторону лестницы. Он замирает, глядя на суетящегося возле холодильника Чонгука. — Что? — обращает он на его дикий взгляд внимание, держа в руке бутылку соджу. — Ничего, — невинно улыбается Тэхён и поднимается по лестнице вверх. Он заходит в просторную ванную комнату, начищенную горничной до блеска. Огромное панорамное окно открывает вид на весь город, освещенный огнями его собственных чувств. Тэхён снимает с себя пиджак, расстегивает пуговицы блузы и опускает грязные брюки на пол. Они опадают легкой материей к его ногам, а Тэхён перешагивает через них, становясь под теплые струи воды огромной душевой. Она омывает его забрызганное пятнами лицо, Тэхён подставляет голову под освежающие капли и наслаждается тем, что он в доме своего любимого, который суетно готовит ему ужин. Тэхён нашел свою дорогу сюда, Тэхён проложил её сам.       Он берет в руки мочалку и тщательно выдавливает на неё геля для душа с ванильным ароматом, проходится по своей груди, ощущая со спины касания, что горячее льющейся из-под крана воды. — Я соскучился по твоему телу, — Чонгук обнимает его талию, укладывая подбородок на плечо, и носом утыкается в любимую шею, от чего Тэхён, закусывая губу, вытягивается в струнку.       Чонгук своими пальцами мажет скользким гелем по его животу, нежно касается поясницы, копчика, проникая в ложбинку между двумя половинками. — Не бойся, — Тэхён тяжело выдыхает в ответ, слегка наклоняясь вперед, подчиняясь напору Чона. — Утром ты проснешься в моей постели, я буду рядом, — он чувствует его всего, чувствует его возбуждение, от которого у самого начинает кружить голову. — Я буду крепко обнимать тебя, и нам не нужно будет никуда торопиться, потому что нас больше нигде не ждут, — Чонгук аккуратно разворачивает Тэхёна к себе, утыкаясь лбом в его лоб, и уверенными шагами подталкивает к стеклу. Тэхён чувствует ледяное касание и томно выдыхает, поглядывая на целый город под собой, что делает его ничтожеством, убивая страхом. Тэхён закидывает руки на плечи Чонгука, пошло вытягивая губы в улыбке. — Я тоже скучал, даже больше, чем ты, — он зарывается пальцами в мокрую капну его волос, впиваясь до крови в его губы, теряясь, от чего так жарко: от поднявшегося в воздухе пара или от их страсти. Чонгук нетерпеливо подхватывает Тэхёна за бедра, сильнее вжимает в стекло, периодически отстраняясь. Под ними целый мир, целое государство, страна, судьба которой во власти чонгуковых рук. Он чувствует её, она разливается по его крови отравляющим ядом, одурманивает, но не позволяет потерять контроль, а наоборот, ясности вносит.       Чонгук жадно забирает своё, он выпивает Тэхёна до дна этим поцелуем, сжимает в ладонях его ягодицы, омывает его всего от той грязи, что накопилась за время их расставания, и пачкает своей, той, что не грешна, что ставит на нём метку Чон Чонгука. Он оставляет на его мыльных и горьких ключицах расцветающие пурпурным засосы, пятна от пальцев на ребрах, бедрах, груди, спине — везде. Тэхён взамен дарит себя, не жалея, льнет своим возбуждением к мускулистому торсу и просит, хочет забыться окончательно. Ему это просто необходимо.       Чонгук направляет собственный член в Тэхёна, резко входит, отчего тот заламывает брови в сводящей боли. Насилие ли? Нет. Ультранасилие. Боль смешивается с удовольствием, когда Чонгук, подмахивая своими бедрами, рьяно вбивается в худощавое тело, разрывает его изнутри, едва не кусает кости и плоть, настолько сильно он его хочет, настолько сильна их страсть. Она разгорается сильнее с каждой секундой, с каждым толчком, заставляющим Тэхёна переродиться, оставить все прошлое позади и стать новым человеком для Чонгука.       Опустив Тэхёна на ноги, Чонгук разворачивает его, вдавливает уже лицом и грудью в запотевшее стекло, по которому стекают капельки, что напоминают слезы, текущие по лицу Тэхёна. Он открывает рот в крике, стонет, не жалея себя, и только сильнее выгибается. Одной рукой тянется к своим ягодицам и растягивает их, впивается то в чонгуково бедро ногтями, то вновь тянется к своей заднице. Ноги подкашиваются от пронизывающего всю нижнюю часть тела удовольствия. Тэхён бьет по стеклу кистью, оставляя на мутной поверхности характерный след сползающей ладони, он мечется от того, что как никогда кайфует. Чонгук мажет поцелуями по соленой вспотевшей спине. Они смотрят на ночной пейзаж, думают на секунду о том, что кто-то, идущий внизу домой, может случайно поднять свою голову и увидеть, как один парень заставляет кончить другого, как другой добавляет для широты и растяжки свои пальцы, как становится больно и приятно одновременно. Тэхён поджимает колени, проводит по своему члену ладонью и чувствует текущую по своему бедру белёсую массу. Его или Чонгука? Неважно. Важно его дыхание на шее, его губы на мочке уха и руки вокруг своей талии.       Вода, смешиваясь с пылью прошлого, кровью чужого человека и спермой двух парней, только что утонувших друг в друге окончательно, стекает в водосток, забирая с собой все переживания и заботы.

***

      Тэхён, завернутый в белый махровый халат, с жадностью голодного ребенка уплетает огненную лапшу. Чонгук, с родительским взглядом следя за его трапезой, кушает и сам, наслаждается. Они выпивают по бутылке соджу на каждого и отодвигают шторы, перебираясь на широкий подоконник с алкоголем и остатками фруктов, глядя на ночной город. Что-то остаточное, какая-то печаль всё еще ничтожно доживает свои проклятые страстью секунды.       Забравшись с ногами на подоконник, Тэхён притягивает к себе за шею Чонгука, глядя в его бездонные глаза. Он смотрит в них, видит огонь, видит себя, и так сильно хочет сказать три коротких слова. Но Чонгуку этого не нужно, Чонгуку достаточно того, что он прижимает его к себе, оставляет короткие и до безобразия нежные поцелуи на его теле, оттягивая халат на груди. Он утыкается носом в его макушку, вдыхает любимый запах и хочет погибнуть здесь и сейчас. — Я тебя люблю, — произносит наконец Тэ. — А я тебя сильнее, — шепчет Чонгук.       Он смотрит на его сонные глаза, на его расслабленное тело, на обвивающие собственные бедра ноги и вишневые губы, что на расстоянии ладони. Чонгук тянется к ним, касается своими, погружает язык в его исследованный только на десять процентов рот, и понимает, что ради того, чтобы каждый день с таким умиротворением возвращаться домой, ради этих чертовски сладких губ, он готов предать хоть весь мир.