23
25 августа 2019 г., 21:33
Примечания:
Предпоследняя глава.
Спазмы становятся менее больными, но выворачивать изнутри всё еще не прекращает. Хёна, склонившись над унитазом в туалете элитного ресторана, самостоятельно вытирает лоб от выступившего от напряжения и постоянного помутнения пота и поднимается на колени, едва удерживая свой собственный вес. Все кружится, очередной спазм подступает к желудку, и девушка вновь оседает безжизненным телом на пол, протирая своей юбкой за кругленькую сумму кафельный черно-белый пол.
Наконец эта мука заканчивается, рвать уже откровенно больше нечем, потому что утренний приём пищи покинул организм, а пообедать девушка попросту не успела. Она поднимается с пола, смывает за собой весь оставленный ужас и выходит к раковине. Макияжа на её лице нет уже с неделю. Синяки под глазами и уставший вид выдают то, что ей, мягко сказать, последнее время нездоровится.
Хёна со всем своим желанием и верой в еще оставшиеся в её жизни светлые моменты надеялась, что это просто отравление. Пила таблетки, которые бы очистили её организм от токсинов, но не помогало ничего. Рвота и тошнота не уходили, и характерные симптомы сигнализировали только об одном «заболевании».
Девушка взглянула в своё отражение в зеркале, оплеснула ледяной водой из-под крана измученное лицо и отчаянно опустила голову. По её рукам стекали холодные капли, а в голове, горле и желудке все горело. Девушка долго пыталась отсрочить этот момент, долго старалась похоронить в себе любые мысли о том, что болезнью может быть беременность. Но времени оттягивать больше не было. Либо она узнает сейчас и успеет избавиться от этой «проблемы», либо потом будет слишком поздно. К тому же неизвестность пугала куда больше, а её можно было убить только одним выходом — сделать уже этот чертов тест.
***
Чонгук уверенно шагает в кабинет председателя правительства Мин Ши Хёка, садится на приготовленный для него секретаршей стул и закидывает одну ногу на другую, дабы выглядеть более устрашающе и ни капельки ни сомневающимся в том, что он делает. Ши Хёк грузно поворачивается в его сторону и скрещивает руки на своём округлом животе. — И на что же вы ко мне пожаловали? — прокручивается он в своём кресле. — Бизнес, и ничего более, — Чонгук умеренным тоном, изгибая бровь, отвечает мужчине. — Есть одно дело, — он достает из кармана ту самую флешку и протягивает её Ши Хёку. Тот, недолго смотря на объект, берет его в свои толстые пальцы и раскрывает ноутбук. — Надеюсь, ты не просто так занимаешь моё время, — программа открывает все материалы флешки. Ши Хёк, удивленно заламывая брови и внимательно прочитывая каждую строчку информации, смотрит на яркий дисплей. Он сразу же разворачивается к ожидающему Чонгуку и вызывающе смотрит ему в глаза, потому что если этот мальчишка и правда хочет использовать то, что добыл, то земля ему пухом, а дубовый гроб на заказ Мин даже лично оплатит. — И что ты хочешь от меня? — Помощи. Нужно подключить к этому полицию и другие правоохранительные органы. — Но полиция давно куплена… — Чонгук прерывает мужчину. — Ши Хёк, кого вы обманываете? — усмехается он, садясь более вальяжно. — Вы можете рассказывать эти сказки кому-нибудь другому. Но единственный, кем куплена полиция — это вы. Иначе бы я к вам не пришёл. — И почему я должен помочь именно тебе, а не, например, твоему другу? — мужчина, поднимаясь со своего стула, делает пару шагов ко всё еще восседающему в кресле Чонгуку и останавливается рядом с ним. — Потому что у моего друга нет той информации, что есть у меня, — Чонгук встаёт, обходит стол, вынимает из разъема свою флешку и закидывает её в карман. — Ну так что? Вы в команде победителей или честных игроков?***
Слишком долго раздумывая над словами Сокджина, Хосок ночами не спал. Все смотрел в потолок, поглаживая пурпурные пряди Чимина, пахнущие малиной, проходясь кончиками пальцев по его обнаженной спине. Этот черт, поселившийся в его сердце, весь прежний покой забрал со своим появлением. Хосок тысячу раз уже взвесил своё решение, но тот факт, что, возможно, он обманут этой бестией, использован, он принять до сих пор отказывается. Даже сейчас, стоя у входа в «Burn», он пытается найти причины против, хочет отказать самому себе. Но искушение сильнее. Хосок проходит внутрь клуба, кивком приветствуя охранников и вышибал, что к его наглой физиономии давно привыкли, проходит по коридору в подсобные помещения, игнорируя липнущих мальчишек. Он заходит в комнату, где несколько столов для макияжа с зеркалами и подсветками заняты танцорами. Кто-то отвлекается от нанесения на свои губы яркой темно-алой помады, кто-то от пролистывания ленты инстаграма, но все обращают внимание на возникшую в дверном проёме фигуру. Хосок, не говоря и слова, проходит к одному пустому столу, на котором лежит портупея цвета барби, поднимает её, ощущая что-то неладное, и проходится по деревянной поверхности взглядом. На ней красуются нежные наклейки, где-то еще следы неотмытой туши. Хосок поворачивается к следящим за его действиями девушкам и парням, задирая выше портупею и выставляя её напоказ. — Не подскажете, чья? Присутствующие подозрительно переглядываются между собой, размышляя о том, стоит ли вообще ему отвечать, а не просто позвать охрану. Судя по тому, как неожиданно гость появился, и с какой требовательностью он высказывает свои просьбы, он пришел за чем-то определённым и без этого не уйдет, а брать на себя риски мало кто хочет в этой жизни. — А что? — находится один смельчак. — Просто отвечайте на вопрос, — выплевывает сквозь зубы Хосок. — Чьё это? Парни и девушки вновь обводят его настороженным взглядом, сомневаясь, отвечать или нет. — Чимина. Пак Чимина, — говорит один из них, и все испуганно уставляются на него. Хосок чувствует, как из-под ног уходит земля, как его засасывает в эту проклятую адову воронку злости, но пока он еще держится на краю, что крошится под его пальцами, вцепившимися в землю, пока не ныряет в неё с головой, а ведь может. Чимин оставил это еще тогда, когда уходил, когда Хосок его забирал. — Как давно Пак Чимин здесь не работает? — старается звучать спокойно, но напрягшиеся на шее от ярости жилки выдают. — Да около месяца уже где-то, — выдает другой голос. Люди пялятся на странного и глупо выглядящего Хосока, не подозревают, что у него сейчас в душе. Он берет в руки эту проклятую портупею, делает шаг в сторону двери и так же, как и появился, исчезает, только теперь он не видит ничего вокруг себя. Слепящие лампы раздражают, звуки раздражают. Он закрывает уши и в бреду выходит из клуба, садится в автомобиль и бросает кожаные ремни на кресло рядом, не силясь взглянуть на них еще хотя бы раз. Он смотрит на приборную панель, прожигает её тупым взглядом, пытается зацепиться за хотя бы одну деталь рухнувшего для него мира. Его Чимин его предал. Всё сходится: он поэтому ночами пропадал, он поэтому постоянно чуть ли не под утро заваливался и отказывался от того, чтобы Хосок его подвозил. А ведь Хосок хотел только как лучше. Он ему не учиться запрещал, не волонтёртсвом в университете заниматься. Он ему запрещал крутить своей блядской задницей перед мордами богатых мажоров за деньги, запрещал ему одеваться по-шлюшьи и подводить глаза черным карандашом, чтобы со сцены виднее было, оголять своё тело, выставляя на продажу. Хосок ведь ничего плохого не сделал, он его всем необходимым одаривал, любовью своей, как деньгами, осыпал. — Сука! Сука! Сука! — истерично бьет по кожаному рулю Хосок, с рыком заводит автомобиль и срывается в свою квартиру. В свою. Именно. Не в их. К Чимину больше нет ничего, кроме расползающегося и грязного чувства неприязни, ненависти. Чимина больше нет для Хосока. Его просто не существует. Есть только мерзкая блядь, которая за копейки и дешёвое удовольствие променяла искренне любящего и не отказывающего ни в чём человека.***
Судорожно раскрытая минут пятнадцать назад пачка с тестом на беременность валяется где-то возле раковины. Хёна, следуя её примеру, сползла на теплый кафельный пол, хоть как-то пытаясь унять чертову дрожь. Слезы из её глаз капают на бледную кожу, а тошнить всё так же и продолжает, организму плевать на то, что мозг и душа разрываются. Судьбоносные две полоски, истерика, отвержение, гнев, а после — принятие того, что жизнь окончательно решила добить, напоследок совершив выстрел прямо в сердце. Под сердце. Хёна тихо плачет, утирает текущие по щекам алмазы и смотрит на тест, который за секунду перевернул её жизнь. Девушка не могла подумать, что одна ночь таким закончится. Она же не знала, что может и не повезти, что все так обернется. Только вот думать о последствиях уже поздно, когда красные полосы оповещают о счастливой для кого-то, и несчастной, ломающей всю судьбу беременности для неё. Перепроверять смысла нет. Хёна сердцем чувствует, что положительный результат — это не ошибка механизма, это её собственная ошибка, её вина, её очередной прокол. И ведь даже винить некого, ведь даже свалить всю ответственность на отца, на Намджуна и на судьбу она больше не может, и теперь все это разгребать самостоятельно, теперь отвечать за всё перед самой собой и крохотной, только поселившейся внутри неё жизнью. Девушка кладет ладонь на свой живот, пытается получить поддержку хотя бы от своего дитя, но только слышит щелчок входной двери и приветствующий усталый голос Намджуна. Не в силах собрать своё тело воедино и подняться на ноги, Хёна начинает бродить руками по полу, спрятать тест, но не успевает. — Хёна! — Ким с испуганным взглядом забегает в ванную и оседает, приближаясь к девушке. Он тянет её к себе, пытается понять, что происходит, но чувствует только её всхлипы на своей груди. — Боже мой. Что случилось? — он окружает её трясущееся тело заботой и нежностью настолько, насколько может себе позволить. Гладит рыжую макушку и смотрит по сторонам в поиске зацепки. Находит. — О господи, — больше себе, чем ей. Две красные полоски режут глаза, слепят. Хёна тихо роняет слезы, Намджун продолжает её успокаивать до тех пор, пока всхлипы не становятся редкими, и девушка сама отстраняется от его груди. — Прости меня, я не думала, — она поднимает своё опухшее лицо на измученное Намджуна. «О да, деточка, ты правда не думала», — отвечает её внутренний голос, старающийся только хуже сделать, с упреком вбивающий в асфальт. Сердце разрывается, но решение напрашивается само собой. Выносить этого ребенка, родить его, а потом воспитывать, зная, что своими собственными руками засадила его отца в тюрьму — Хёна с этим не справится. Она спрашивает у него, почему этот малыш решил появиться так не вовремя, почему издевается своим существованием над мамой? Хёна старается не окутывать себя нежными чувствами к нему, потому что она решит эту проблему. Она избавится от него, и это определенно будет верным ходом, это определенно должно спасти её от очередного провала. Хотя бы один раз всё должно быть в порядке. Будет тяжело, совесть будет грызть, но воспитывать одной ребенка в двадцать лет — это в её планы, как минимум, не входило. К тому же, исходя из сложившейся ситуации, он сейчас совершенно никому не нужен, даже собственной матери. — Хёна, что бы ты не собралась делать, я буду рядом. Я поддержу тебя всегда, мы вместе воспитаем малыша, мы же семья. Не забывай об этом, — Намджун берет её руку в свою и крепко сжимает, передавая тепло её охладевшему телу, почти трупу. — Не говори так. Не смей больше ничего говорить про него. Этого ребенка не будет уже на следующей неделе, — девушка кое-как поднимается, опираясь о раковину, на своих ватных ногах делает шаги в сторону выхода, чтобы окунуться в холодные простыни, смочить их слезами по неродившемуся дитя и уснуть, если получится. Во сне ей будут сниться его маленькие ручки и ножки, но она похоронит эти сны, похоронит эти воспоминания. Она не имеет права на такую роскошь, как рождение ребенка. — Хёна, это неправильно. Это не твоя жизнь. Ты не имеешь права. Это убийство, — умоляюще вглядывается Ким в её пустые, не выражающие ни сожаления, ни стыда, глаза. Девушка отворачивается, стряхивая вновь выступившие слезы. — Это пока еще моё тело. Я в праве распоряжаться им так, как считаю нужным. Мы забудем этот инцидент и будем жить дальше, как жили, — она покидает ванную комнату, опадает на мягкую постель, что всегда готова принять её муки и жалобы на себя. Сознание постепенно покидает тело, темнота окутывает своей паутиной, Хёна же оставляет этот мир, предпочитая жить в своих вымышленных вселенных.***
После тяжелой тренировки Чимин заходит в лифт и нажимает на кнопку этажа, где находится их с Хосоком квартира. Лифт сегодня мучительно медленно поднимается наверх. Чимин облокачивается на испачканное жирными пятнами стекло и мечтает о том, как съест целую тарелку приготовленного Хосоком мяса. Он уже чувствует этот прекрасный аромат, тающие кусочки на своём языке, но створки лифта раскрываются. Чимин непонимающе делает шаг к двери в квартиру, рядом с которой стоят заполненные вещами сумки и чемоданы. Он подходит ближе, отвергает мысль о том, что его Хосок каким-то образом узнал о его работе, узнал обо всём. Чимин открывает свою сумку, в суматохе ищет ключ, которым мог бы открыть квартиру, но, как на зло, его там нет. Он прислоняется лбом к холодному металлу двери и нажимает на звонок. По ту сторону надоедливый писк разрывает тишину, но к двери так никто и не подходит. Чимин решает осмотреть сумки, может, Хосок оставил хоть что-то, хоть какие-то слова, но ничего. А, нет. На вершине лежит пурпурная портупея, украшает собой ансамбль бьющих по неверующему сознанию Чимина чемоданов. Он зажимает её в своих пальцах, и слезы начинают бесконтрольно скатываться по его лицу. — Хосок, пожалуйста, открой! — Чимин бьёт кулаками по двери, пытается хотя бы проломить её, достучаться до Чона, но всё еще тяжелое молчание в ответ, всё еще губительная тишина. Она убивает, она издевается. — Хосок, я всё объясню, пожалуйста! Прости меня, это было моей самой большой ошибкой. Я всё могу объяснить, — истерично кричит, думает, что его не слышат. Хосок, держащий в руке стакан виски, всё время ждал по ту сторону двери сидя у порога, обхаживал теперь его любимый уголок в квартире. Он прекрасно слышит лживые слова Чимина, но они словно пролетают мимо его ушей, он не вникает в их смысл. Для него это пустой набор букв, бессмысленная болтовня, что все те фразы и клятвы, которые давал Чимин. Видимо, его слова ничего не значат, видимо, он не знает им цену. Он, скорее всего, не знает цену ничему, кроме своей продажной задницы. Хосок рычит от злости и бросает стеклянный стакан в сторону их с Чимином спальни, а теперь его личной спальни. Тот громко падет на поверхность лакированного паркета, но не разбивается. Прокатывается пару метров и останавливается, оставляя только небольшой осколок от тонкого горлышка. Хосок волком выть готов, как сердце тянется к замку, как просит открыть эту чертову дверь, пустить, выслушать. Может, есть оправдание поступкам Чимина. Может, исправить хоть что-то еще возможно. Но, нет, он будет сидеть под дверью, слушать плачущий голосок и издеваться над самим собой, потому что давал уже шанс, не единожды, выхаживал из состояния апатии, был рядом, а взамен получил подлый обман, расчет. — Хосок? — тише говорит Чимин, слыша, как в квартире что-то падает. — Хосок, это ты? Я знаю, что ты там. Открой, я тебя прошу! — Пак сползает на пол, заходится в животном рёве, молит небеса, чтобы щелчок открывшейся двери прервал его страдания. Он может мечтать теперь только о светлом небе, о серого цвета постельном белье, виде из окна на детскую площадку и цветущих вишнях, об улыбке его любви. Он все потерял. В отчаянии пальцы сами тянутся к сумке, где все еще почему-то покоится визитка человека, который стал причиной превратившейся в руины личной жизни Пака. Чимин достает свой телефон и набирает короткий номер, поднимается, не желая больше просиживать возле навсегда закрывшейся для него двери, собирает все свои вещи и заходит в лифт, все ниже и ниже опускающий его. Буквально, на дно.***
— Ну и что за серьезный разговор у тебя ко мне? У меня через час встреча по поводу Сокджина, — приглашающим жестом Намджун усаживает Чонгука в кресло рядом с собой и наливает ему горячительного коньяка в стакан, выставляя на деревянный стол блюдце с лимоном. — Советую тебе отменить эту встречу, — вид Чонгука и его слова не предвещают ничего хорошего. Намджун, немного насторожившись, делает глоток и усаживается поудобнее. — Я серьезно, отмени, — уточняет Чонгук, и тон его возражений не терпит. Без слов Намджун поднимается со своего места, подходит к столу, зажимая кнопку вызова секретаря, говорит короткое: «Отмените следующую встречу», и возвращается к ожидающему его Чонгуку, и теперь уже начинает переживать. — Ну так, о чем разговор? Чонгук берет принесенную с собой папку, выкладывает несколько фотографий, от которых у Намджуна холодный пот начинает по спине течь. Он оценивающе разглядывает каждую из них, а потом возвращается к Чонгуку, с жалостливым видом смотрящего на Джуна. — Ты знаешь эту женщину? — Знаю, — проглатывает Намджун нервный комок. — Отлично, — Чонгук достает следующие бумаги, раскладывает их перед Намджуном, и тот, уже неуверенный в том, насколько целесообразно заходить дальше, тянется к первому файлу. Он выуживает оттуда еще одну слегка помятую в уголках папку с фотографией его матери. — Ким Сонён, так же известная как Ким Лиса, Юн Сонха и под множеством других имен. Владелица двух бутиков, трех квартир в центре Сеула, одного ателье, и вишенка на торте — мошенница, — Чонгук раскрывает очередную папку, в которой содержатся всё подтверждения, вся информация, которую удалось найти на эту женщину. — А теперь, друг, расскажи мне ты, кто эта женщина? — Я ничего не понимаю, Чонгук, что ты устроил? — повышая голос, Намджун откидывает в сторону листы, которые начал читать, и в которых увидел уже достаточно для того, чтобы весь спектакль, в котором он жил едва ли не всю свою жизнь, пал. Он бегает глазами по прикрепленным к доказательствам фотографиям, на которых у его мамы другой цвет волос, другая одежда, где она сидит с другими мужчина, где она обедает с каким-то статным дядей, и, самое страшное — фотография с ним самим. — Нет, Намджун, что устроил ты? Кто эта женщина? Ты можешь не утруждать себя опровержением, меня не переубедить, и чем раньше ты откроешь глаза, тем лучше будет для тебя же самого, — строго отрезает все возможности отхода, заставляет вновь вернуться к чтению Чонгук. — Ты своими глазами видишь всё, поэтому сними с них уже эти розовые очки и смотри на мир в тех красках, в которых он есть на самом деле. — Это моя мать, Лиса, — Намджун растирает своё лицо, отказываясь принимать всё происходящее за чистую монету. — Этого не может быть. Отец после развода не позволял маме видеться со мной и жить нормальной жизнью, она подстроила свою смерть, а потом нашла меня. Всё, что ты мне показываешь — полнейшая чушь, которую ты, я не понимаю зачем, придумал. — Нет, Намджун. Эта женщина — мошенница. Таких, как ты, у неё больше трех. И для каждого она любящая жена, мать, любовница, — Чонгук опирается о свои колени, выдвигаясь ближе к Джуну, достает последнюю папку с бумагами и предает её ему в руки. — Возможно, это убедит тебя. Намджун открывает папку, с сомнением достает оттуда снимки с камеры наблюдения, и громкий вдох разрывает тревожную тишину комнаты. Его мать заходит в ресторан, а потом кадры со внутренних камер. Сокджин, передающий ей конверт и она, любезно принимающая этот дар. Мира, в котором жил Намджун, больше нет. Он в шоке смотрит на фотографии, листает еще несколько минут всю найденную Чонгуком информацию, принимает очередной удар, но отбить его больше не может. Это последняя капля, и почему Чонгук решил показать это именно сейчас, остается только гадать. — Ты просил меня найти того, кто слил прессе ваши с Юнги фотки. Я нашел. Мне очень жаль, — опускает он голову, признавая то, насколько больным оказался первый удар для друга. Но, может, это и правда откроет ему глаза, может Намджун что-то изменит, престанет верить и грезить во что-то светлое. Его в этом мире нет. А если и есть, то в политике уж точно отсутствует. Намджун здесь, как только что родившийся ребенок, выкинутый в жестокий мир, где свет слепит неподготовленный глаз, где тебя бьют больно по заднице и заставляют делать обжигающий легкие вздох. Ты кричишь, просишь, чтобы тебя вернули к маме, вернули в тепло, а они только вытирают тебя жесткими полотенцами и тычут проклятыми иглами, чтобы проверить, насколько ты годен для существования в этом аду, что они называют жизнью. Намджун так же пытается сделать колючие вдохи, пытается заставить сердце циркулировать кровь, но эта боль, от которой сводит весь организм, каждую микромышцу, не сравнится ни с той, когда Юнги лежал в красной воде, ни с той, когда он отталкивал его, запрещал целовать. Эта боль отборная, приправленная лучшими специями, от неё в груди дыра, вместо сердца. От Намджуна осталось только двадцать процентов Намджуна, все остальное — это та самая боль, о которой пишут талантливейшие люди, те, кто никогда в жизни её не испытывали. — Мне очень жаль, — тише повторяет Чонгук. Намджун выходит из состояния обморока. Он сгребает в кучу все бумаги со стола, потому что находиться в этом помещении он больше не намерен. Его кабинет ему мерзок, его собственный кабинет давит на него, потолок опускается все ниже, стены становятся уже, грозясь раздавить. Джун выбегает в коридор, где воздух не столько, сколько ожигающий, сколько ледяной, а Чонгук выходит за ним, с грустью глядя вслед удаляющемуся медленным шагом телу, и уже жалеет о том, что вмешался. Но пути назад ведь нет?***
Неистово вдавливаясь пальцем в дверной звонок, Намджун прижимается своим лбом к ледяной двери, ждет ответа, и дверь квартиры, где, вроде как, его мать жила, тихо открывается. — Господи, что произошло, Намджун? — Лиса удивленно поднимает брови, отталкиваемая сыном. Он проходит в просторную гостиную, садится на диван, сжимая собственные виски, что сейчас лопнут от напряжения, и аккуратно раскладывает по мягкой поверхности все привезенные с собой бумаги. — Что за шум, а драки нет, сынок? — Лиса заходит следом за сыном, замирает в дверном проёме от его пронизывающего взгляда. Его глаза красные, как разъяренного быка, капилляры в них полопались от ярости. Он прожигает её этим ненавистным взглядом и ждет того момента, когда она сядет рядом и посмотрит на разложенные за секунды папки и листы. — Приятно познакомиться, мама. Или мне называть вас Ким Сонён, или может Юн Сонха. А еще мне вот нравится, Мин Дживон. Прекрасная фамилия, не находишь?! — Намджун откидывается на кресло. Лиса опирается о леденящий душу косяк и, как рыба, шевелит губами, думая, что оправдывается, воображая, что пытается объяснить все. В реальности же тупо бегает взглядом по помещению, потирает свои плечи и силится не уменьшится до микроскопических размеров. — Зачем? — коротко спрашивает Намджун. — Намджуни, я не понимаю. О чем ты говоришь? — она пытается изобразить жалкое подобие улыбки, на негнущихся ногах подходит к сыну, но тот, тяжело вздохнув, возвышается над ней, рыча, как дикий зверь. — Я просто спрашиваю тебя. Зачем?! — он останавливает свой кулак в сантиметрах от зажмурившегося лица женщины, отходит на несколько шагов, откидывая свой пиджак в сторону и расслабляя жмущий галстук. — Еще раз, зачем? — напевает он. — Ты был подходящим вариантом, — она со всхлипами оседает в кресло, утирая слезы шелковым халатом, купленным на деньги, полученные обманом. — Хоть что-то из всего этого спектакля было правдой? — Конечно, Намджун, я действительно тебя полюбила. Я хотела, чтобы тебе ничего не угрожало, я и правда будто стала твоей матерью, — она плачет, но этим фальшивым слезам и наигранной гримасе сожаления Намджун верить не собирается. — Слитые фотографии — тоже твоя попытка сделать так, чтобы мне ничего не угрожало? — Я ничего не делала, — она поднимает свои наглые глаза, не желая сознаваться, с надеждой и взглядом голодного кота смотрит на Джуна, но он лишь усмехается. — Хотя бы сейчас не ври, — парень поднимает с кресла свой пиджак, напоследок смотрит на женщину, что столько лет была его самым близким человеком, пропитывается ненавистью до самых ядер клеток, окунается в это до ужаса прекрасное ощущение с головой. — Я не буду обращаться в полицию, не буду никак пытаться тебя наказать. Ты уже наказана, — он разворачивается, уходит, не глядя назад, и слышит только крики и просьбы остаться, но они его больше не интересуют. В мыслях Мин Юнги, плавающий на его руках в лазурной воде, и тихое шипение водопада.***
Хёна сидит в приёмной дорогой частной клиники, мнет в руках направление на аборт и слышит своё имя из уст медсестры. Девушка заходит в кабинет, оглядывается по сторонам. На стенах всё еще просящие развернуться надписи и картины того, что происходит с ребенком, когда его короткую жизнь бесчеловечно обрывают. Хёна опускает взгляд на бумагу у себя меж пальцев, пытаясь успокоить себя тем, что двухнедельный плод — это еще не ребенок. У него еще нет жизни. Девушка тяжело вдыхает, так же тяжело выдыхает, слышит звуки металлических приборов и просьбы пройти в другой кабинет. Словно в тумане, её раздевают, натягивают на голову больничную сетчатую шапочку, на тело заставляют надеть такого же материала голубую накидку и ждать. Девушка топчется по ледяному стерильному больничному полу, всё еще думает о правильности принятого решения. Она слышит своё имя, вопросы готовящегося в соседнем кабинете врача, о том, не передумала ли она, но пропускает всё мимо ушей, позорно для себя кивая на все фразы. — Ким Хёна, операционная готова, — приглашает её медсестра.
