the flame

— Господин Ким, всё готово для операции. Мы выполнили всё в соответствии с вашими требованиями.       Джин откладывает в сторону уже почти сросшийся с его ладонью мобильный и впервые за несколько дней улыбается. В кое-то веке что-то пошло так, как он хотел. В кое-то веке тупые подчиненные сделали всё качественно, и можно немного расслабиться. Победа так близка, она уже почти в его руках, её сладкий запах уже забирается в ноздри, ощущается на кончиках пальцев. Джин чувствует приятную дрожь, пробегающую по телу. Это кайф. Чистый природный кайф от того, что цель так близка, как никогда раньше. И это ощущение превосходит все те, что он испытывал до этого момента.

***

      Намджун следует по привычному маршруту от работы до своего дома. Дорога сегодня немного загружена, поэтому тридцать минут в пробке, проведенные за прожиганием номера стоящей впереди машины взглядом, немного действуют на нервы. Намджун разбит, он раздавлен. Испытать хотя бы какую-то палитру эмоций, кроме белого и черного, уже почти неделю не получается. Часы с быстрым тиканьем несутся вперед, время утекает, а сдвигов ни по одному из фронтов жизни нет.       Слишком подозрительная Хёна, два дня назад посетившая доктора, сегодня в странном расположении духа покинула квартиру раньше самого Намджуна. Так что он не успел даже спросить, куда она собралась. Девушка оперативно собрала какую-то сумку и убежала. Намджун с привычной ему медлительностью сегодня странно торопился домой, чтобы спросить, зачем сегодня Хёна ушла. Он нетерпеливо стучит пальцем по рулю мерседеса и, как только светофор переключается на зеленый цвет, давит по газам, срываясь, словно пуля, вперед по трассе.       Непонятный стук с правой стороны машины начинает всё сильнее врезаться в уши. Такого быть не должно, и это настораживает. Намджун решает проверить, в чем дело, и тормозит у обочины, включает по правилам аварийный свет и выходит из автомобиля. Он задумчиво осматривает колесо со своей стороны, обходит весь автомобиль, тщательно проверив с каждой стороны. Как ни странно, внешне все в порядке. В кармане начинает вибрировать телефон и Джун, не задумываясь ни о чем, отходит на несколько шагов от машины вперед.       Дверь автомобиля открыта, воцарившаяся на трассе тишина слишком подозрительна для времени присущего для часа-пик, когда все люди по классике едут с работы и учебы, она заставляет сердце биться реже и вслушиваться в каждое шарканье, в каждый доносящийся в нескольких метрах стук и скрип. Резкий теплый ветерок обдувает кожу мужчины, легкая молния сверкает где-то на горизонте, откликаясь тихим громом. Природа будто шепчет, будто наталкивает уйти, сбежать, укрыться. Намджун проводит по экрану, но сказать ничего не успевает.       Громкий оглушающий взрыв сзади. Намджун роняет телефон на серую пыльную брусчатку и падает вперед от толкающей в спину ударной волны. В ушах непонятный свист, все вокруг уменьшается до размеров атома. Мозг плавится от того, насколько громким был удар и насколько сильно писк бьет по вискам.       Намджун кряхтя раскрывает глаза и пытается подняться. Все тело пронзает нестерпимая боль, а зрение обманчиво подкидывает яркие вспышки. Он тянется к своей скуле, проводит по ней подушечкой пальца и видит, как она окрашивается в красный. Телефон с зовущим его Чонгуком лежит где-то рядом и, превозмогая боль, Джун пытается перевернуться на спину. Он тянется к мобильному, хриплым голосом, ощущая, что в легкие будто вонзаются миллионы разбитых стекол, при каждом вздохе врезаются своими острыми краями в ребра, пытается произнести: — Перезвоню позже, — сбрасывает.       В глазах отражение возвышающегося в пяти метрах от него пламени. Оно поднимается к небу, едва не дотягиваясь до дна бетонного моста над автострадой. Повсюду разлетевшиеся от его бывшей машины детали, разбитые стекла, тлеющая кожа и плавящийся металл. Намджун поднимается на колени, опирается рукой в асфальт, не боясь запачкаться, и поднимается. Покачиваясь смотрит на то, что осталось от его мерседеса. Машина догорает от мощного взрыва и изрядно дымит, отравляя легкие этим мерзким серым веществом.       Намджун не понимает, что происходит. Не понимает, сколько минут он пролежал на земле, и только сейчас начинает слышать приближающиеся звуки серен скорой помощи и полиции. Он оглядывается по сторонам — все по-прежнему. Вечерние улицы. Вот только машина, в которой несколько минут находился он — горит. В шаге от смерти, он по велению судьбы затормозил, вышел из автомобиля. А ведь он мог продолжать ехать, мог не обратить внимание на стук, взлететь на воздух вместе со всеми деталями и своей никчемной, мизерной жизнью.       Сомнений в том, что это проделки Сокджина, не остается. Намджун поднимает с пола свой мобильный, который вновь вибрирует с высвечивающимся на экране неизвестным номером. Проведя по экрану, в страхе услышать хоть что-то, он прикладывает гаджет к еще не начавшему отчетливо различать звуки уху. — Ну как тебе мой презент? — спокойный и незаносчивый голос змея сейчас не раздражает. Намджун внимательно вслушивается в эти размеренные звуки. Слова его сказаны уверенно и радостно, отчего гнев сменяет непонимание, ярость заполоняет собой зрачки, она булькает на дне души Намджуна.       Сокджин еще глумится. Он настолько обнаглел. Он настолько потерял все ориентиры и границы, что уже занялся покушением на жизнь. — Слушай, мне надоело уже смотреть на тебя издалека. Я откровенно заебался подкидывать тебе новые сюрпризы, думаю, ты тоже устал. Считай, что твоя подорванная машина — это моё приглашение на свидание, ведь любовь у нас с тобой взаимная и посмертная. Сегодня в двадцать два часа. Адрес я скину тебе за полчаса до встречи. Не придешь — считай, что ты поиграл. Придешь — тоже проиграл, но хотя бы сдохнешь с достоинством, — протяжные гудки вместо его голоса. Намджун опускает руку вниз, она словно ватная. Машина скорой помощи тормозит возле него. Медики судорожно начинают ощупывать его, полиция окружает горящий автомобиль, а из подоспевшей красной машины, словно муравьи, начинают выбегать пожарники. Белый порошок сыпется на горящий автомобиль, забирая с собой огненную истерику.       Намджун не слышит голосов зовущих его врачей, он слышит вьющийся голосок по ту сторону телефонной трубки, гудки, разносящиеся по его сознанию. Кажется, что он сошел с ума. — Легкая контузия, — кричит кому-то неизвестная Джуну женщина, она машет перед ним руками, говорит что-то невнятное. — Молодой человек, пройдите в машину! Молодой человек вы слышите меня?

***

— Вы даже гребаное убийство не смогли организовать! Вы безмозглые дегенераты! Блядские идиоты! — Джин с криком закатывает свои рукава, глядя на привязанных к стулу мужчин. Он подходит к столу с разложенным на нём оружием, берет сияющий натёртый до бирюзового сияния глок, предварительно заряженный привязанными к Абатуару людьми, и подходит к первому из трех мужчин. — Последнего слова не будет, — он делает короткий выстрел в голову. Обездвиженное тело расслабленно оседает в стуле, а огромная дыра с прошедшей насквозь пулей окрашивается в красный, как и предплечья Змея.       Он повторяет то же самое и с остальными, после чего приказывает очистить пол от крови. И, закончив трапезу, которую давно не проводил сам, заходит в лифт. Секретарша сообщила, что в кабинете его ждет какой-то мальчишка. Сокджин вытирает взятым со стола с оружием полотенцем пятна на своих кистях и выходит в длинный коридор, по которому, довольный, но со скребущимися от ожидания вечерней встречи кошками, идет в приемную своего собственного кабинета.       В кресле сидит Чимин с опущенной головой, а напротив него делами за компьютером занимается девушка-секретарь. Чимин поднимает голову и с испугом отводит от Джина взгляд. Он выглядит опасным, как никогда. Но при виде Пака его лицо искажает дьявольская улыбка. — Ну что же, проходи, — указывает Сокджин на дверь кабинета приглашающим жестом, и Чимин застенчиво следует за ним, в страхе сделать хотя бы шаг в сторону от заданного маршрута.       Секретарша предлагает напитки, и Чимин стеснительно просит обычной воды. Джин усаживает его на кресло напротив себя и, сложив руки в замок, ожидает просьбы. Джин знает, что малец пришел о чем-то просить. Он свои обещания помнит, все до одного. — Зачем пожаловал? — Господин Ким, если вы помните, вы тогда в клубе дали мне визитку и сказали, что выполните мою просьбу, — сумбурно начал объясняться Чимин. — Я помню все свои обещания. Что тебе нужно? — спокойнее, чем было до этого, с легким намеком на улыбку и нежность. — Мне нужны деньги. Большие деньги, — боязно бубнит Пак. — Сколько? — Много. Я хочу уехать в Нью-Йорк. — Меня не волнует, куда ты там хочешь уехать. Назови конкретную сумму. Ты же просить пришел, должен знать. — Двадцать тысяч, — выдает Чимин первую цифру, пришедшую в его пустую голову. — Вон? — смеется Джин. — Долларов, — серьезно говорит Пак. — Без проблем, — Джин поднимается ко встроенному в стене шкафчику, по пути спрашивая: — Это всё? — Еще бы виза не помешала, но с этим я смогу разобраться сам.       Ким открывает сейф, отсчитывает нужную сумму зеленых купюр, соединенных бумажной лентой. Он возвращается за своё место и протягивает Чимину одинокую стопку банкнот и добавляет: — Это точно всё? Ты можешь попросить больше.       Чимин кивает в знак благодарности, поднимается со своего места и низко кланяется. — Спасибо вам, мне больше ничего не нужно, — он с улыбкой смотрит на успокоившегося немного мужчину. — Ну тогда иди, — машет ему Джин, довольно радующийся своей доброте. — И удачи на новом месте, — он сам не понимает, почему такое хорошее расположение у него к этому мальчишке, не знает, почему так просто он исполняет его просьбы и относится к нему лучше, чем относился к любимой женщине. — Спасибо, — еще раз благодарит Чимин, выходит в приемную, сразу же достаёт мобильный и набирает в поисковике:       «Билеты Сеул — Нью-Йорк».

***

      С невыносимой головной болью и пониманием того, что до встречи с Сокджином остались какие-то минуты, но с осознанием того, что сил для борьбы и сопротивления больше нет, Намджун заходит к себе домой. Он кажется сейчас слишком темным, холодным, и несколько чужим. Всё тело болит, всё оно ноет, отзывается спазмами от ушибов и ударов, прилетевших ему от взорвавшегося автомобиля.       Доктора сказали, что никаких серьезных травм у Намджуна нет, но постельный режим и спокойствие рекомендуются. Знали бы они, что спокойствие в его жизни не наступает уже год, знали бы они, что постельный режим — непозволительная для него роскошь.       Намджун, шурша по полу ногами, проходит в гостиную. На диване, уставившись в серую стену, сидит Хёна, больше напоминающая тень. Очередной стук сердца отзывается в груди болью. Намджун, в страхе услышать от неё переламывающие на две половины цельного человека слова, подходит, садится рядом и берет в руки её ледяные ладони, что сложены покойно на коленях.       Она не плачет — сил нет. Она не кричит — голоса нет. Она пронзает стеклянными глазами тело Намджуна, сливается с серым интерьером. Она словно тень. Словно её не существует. Запертая в своём собственном мире, где существует только она одна и её убивающие мысли, девушка обнимает свой живот и тихо нашептывает что-то сама себе, убеждает в чем-то далеком для Намджуна, казалось бы, сидящего рядом. — Скажи мне, скажи мне, что ты этого не сделала. Умоляю. Скажи, что ты этого не сделала. Сделай так, чтобы хотя бы одна ёбаная мысль держала меня за этот ёбаный мир, который я ненавижу, который я хочу уничтожить, — сквозь зубы, вгрызается он в неё своими полными ужаса глазами, с которыми обычно смотрят психически больные люди. Намджун не хочет слышать худшие за его путь слова, но Хёна произносит именно их. Она изощрённо вставляет нож в его сердце, прокручивает с неприкрытым удовольствием, с которым только самые настоящие маньяки и убийцы втыкают ножи в тела чужих людей. — Я убила его. Я сделала это.       Намджун поднимается с колен, запускает пальцы в свои волосы, оттягивает кожу, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме разъедающей кислоты внутри. Он подбегает к стене и остервенело кричит, врывается в неё кулаками, бьет со всей силы, разбивая костяшки в кровь. Он всё еще ничего не чувствует, внутри всё остановилось. Органы перестали выполнять свои функции, снабжать тело Намджуна нужными элементами. Он стучит по каменной серой подруге, что всегда рада принять его страдания на себя, единственная, кто поддерживает. Он видит на ней свою кровь, но продолжает выть, орать, как будто это его убили, как будто это его жизнь бесстыдно прервали. Девушка рядом закрывает глаза, по её щекам скатываются слезы, она поджимает губы, всё тело начинает трястись от стресса. Позади неё раненый зверь, и помочь она ему ничем не может.       Ребенок, хоть он и не его, был для Намджуна единственным островком надежды, он освещал маленьким фонариком весь путь, который оставалось пройти. Но Хёна зверски перекрыла ему кислород, она остановила это сияние. Она добила. Она сделала всё, что не сделал Сокджин, что не сделали его люди, что не сделал сам Юнги. Она просто уничтожила окончательно, бросила последнюю горсть на его могилу. Тлеющая где-то в уголке крохотным угольком надежда сдается. Она опускает руки. И Намджун, он же сплошная боль, разочарование, относится к тем, кто даже эту суку умудрился упустить, кто даже в неё больше не верит. Он видит только свои собственные руки, почти обагрившиеся в красном, видит, как своими костлявыми пальцами сжимает самой смерти глотку, душит её, не позволяет собой овладеть, а она взамен на его силу, взамен на его выносливость и черную душу, становится его соратницей. Старуха встает с ним плечом к плечу, чтобы победить, чтобы, если не его самого, забрать всех, кто встанет на пути её нового хозяина.       Для Намджуна единственным выходом остается только мстить. Месть. Она заполоняет собой его зрачки, он видит только красную тряпку, на которой четким рисунком, напечатанным в аду, лицо Сокджина, человека, виновного во всем том, что происходит. Намджун срывается в свой кабинет, достает из тумбочки в столе пистолет, пристегивает к рваным брюкам кобуру и с кипятящейся в венах ненавистью выходит из квартиры, громко хлопая дверью. Хёна слышит этот глухой звук и падает на собственные колени. Слезы бесконтрольно начинают течь по её лицу, но она знает, что делает, она права, она в это верит, и разозленный Намджун, готовый забить Сокджина голыми руками до смерти — тому доказательство.

***

      Черный бронированный эскаладе ровно в двадцать два ноль-ноль подъезжает к месту, которое её хозяин назначил лично. Порт, где сегодня в честь праздника Джин отменил погрузку очередной баржи с товаром, для него является местом, где он может расслабиться, его территорией. Из-за поворота показывается незнакомая машина. Не уступающий эскаладе джип объезжает демонстративно территорию и становится напротив, носом к носу своего врага. Сквозь тонированное стекло два мужчины прожигают автомобили друг друга ненавистными взглядами, от которых любой обычный человек бы умер, от которых бы в теле любого взятого человека с улицы появилась бы смертоносная дыра. Джин заправляет свой глок в кобуру, прикрывает её атласным пиджаком и первым берет на себя смелость выйти из автомобиля. Это их первая и последняя встреча. И, вероятнее всего, она честная и без свидетелей.       Намджун видит вышедшего из красивого автомобиля хозяина, прислонившегося к капоту своим длинным телом. Джин отлично выглядит, его волосы будто бы по-праздничному уложены. Он разглядывает свои пальцы, засунув одну руку в карман и ждет того, что Намджун сделает шаг из своего убежища. Джун делает глубокий вздох, засучивает мятые и выпачканные в собственной крови рукава рубашки, проверяет, на месте ли его пистолет, и бросает прощальный взгляд в зеркало. Его волосы взъерошены, где-то на теле пятно смешавшихся влажной крови и грязи, на половине лица царапины и ссадины после аварии. Видок для того, чтобы умереть — такое себе. Ким открывает свою дверь и выходит, точно так же уверенно становясь возле капота своего автомобиля. — Хоть бы прикрыл, — указывает самодовольным взглядом на пистолет в кобуре Сокджин. — Не прикидывайся, твой видно не хуже. Но я хотя бы не трусливо прячу его, — кивает ему Джун. — Демонстрация силы — это последнее, что ты сейчас можешь сделать, я верю, — Сокджин отходит от своего убежища чуть подальше, медленно приближаясь к Намджуну. Тот вытягивается и мигом напрягается, поглядывая на гуляющие по воздуху руки соперника. Он становится всё ближе и ближе, чем уменьшает свою же безопасную зону, показывает, насколько отчаянно борется, что не боится совсем. — Только вот это бессмысленно, — выплевывает он слова практически в лицо министру и отходит немного назад, почувствовав, какое дикое желание убивать селится в Намджуне, как воздух вокруг него пахнет смертью, а она — стоит за его спиной и напевает свои колыбельные, считалочки, затачивая косу поострее. — А ты неплохо приоделся для такого важного дня, — ухмыляется Джун. — Благодарю за комплимент, — Сокджин пытается потянуться к своему пистолету, заметив, как резко Намджун ставит руки на талию и продолжает о чем-то говорить, отдалённо напоминающем Джину разговор старых друзей. — Значит, мирным путем решить вопрос нам не удается. Но я все же не оставлю попыток закончить всё без смертей, — неправда, одна и самая важная смерть уже есть на счету Намджуна, но для Сокджина она станет переломной, его жизнь она размажет по поверхности земли и превратит в жалкое нечто. — О каком мирном пути ты говоришь? — Ты сдаешься самостоятельно полиции, закрываешь все свои каналы, а я в свою очередь сделаю всё, чтобы тебе скостили срок. — Не особо выгодное предложение. А дипломат из тебя — так себе, — выдает короткое умозаключение Сокджин, не осмелясь еще больше отдалиться от слишком настораживающего Намджуна. — А из тебя преступник. Ну что же, раз ты не желаешь…- Намджун не успевает закончить фразу. Резкое движение Сокджина к кобуре и выстрел. Намджун ловким уклоном уворачивается от пули, и она с визгом отлетает от его джипа, уродуя глянцевое покрытые пассажирской двери сзади.       Секунду они смотрят друг на друга, а в следующую Намджун достает свой пистолет и начинает стрелять безудержно, надеясь попасть по Сокджину, но тот подлетает к нему и выбивает из рук его оружие. Вместе с пистолетом Намджун летит на землю, собирает рубашкой всю грязь с пола и чувствует упирающееся в лоб дуло. Он не двигается. Сокджин сидит сверху и твердо держит пистолет, только Намджун умнее, он поднимает бедро, перекидает его тело через себя, поджимая к земле, и отбрасывает пистолет в сторону.       В рукопашном бою Ким сильнее, он тяжело замахивается, бьет по красивому змеиному лицу, слышит его шипение, попытки спастись, непонятное кряхтение и звук громко ломающихся костей. На скулах Джина расцветают яркие синяки, он закрывает глаза и что есть мочи старается снять с себя Джуна, но тот не поддается. Он с рыком вымещает всю свою боль, колотит по лицу, как по боксерской груше, не заботясь о том, что портит невероятной красоты кожу. Он кричит что-то невнятное и злое, в надежде, что небеса его услышат.       Джин пытается дотянуться до лежащего рядом пистолета, скребется пальцами к нему и цепляется за последнюю нить, соединяющую его с жизнью, в которой не будет ничего, кроме его собственного раздутого эго и ненависти ко всему окружающему. Намджун не сможет его пристрелить. Не сможет его убить, он не обагрит свои руки в его крови, а вот Сокджин с этим делом справится на отлично, даже и заплывшим от синяка глазом не моргнув. Он цепляет глок и упирается им в грудь Джуна, тот замирает, смотрит на опухшее и покрасневшее от ударов лицо и чувствует холодный металл, упирающийся в место, где за ребрами еще стучит его израненное сердце, оно бьется, из груди вылетает от страха смерти. На собственном лице заметно ощущаются новые ушибы и порезы, но Намджун игнорирует эту боль, ведь цель у него настолько важна, насколько не важна собственная жизнь.       Неужели его час настал? Неужели ему суждено погибнуть от пули, выпущенной в него рукой этого ублюдка? У Намджуна еще есть козырь, он еще знает, чем может погубить. — Стреляй, — с вызовом он наклоняется ближе к Джину, почти без сил оседая на колени. — Я потерял всё, что было мне дорого, — он делает короткую паузу, следит за мелькающими на дне зрачков Сокджина огоньками от жажды победы. — Но моя потеря никогда не сравнится с твоей.       Джин непонятливо глядит на его тупую улыбку, вжимает дуло сильнее, но не может позволить себе выстрелить, не узнав, что этот сукин сын имеет в виду. — Но ты не знаешь даже об этом, она предпочла не говорить тебе, — заходится в радостном хохоте Намджун. Он смеется, как обезумевший, поднимает подбородок к небу и довольствуется тем, как разъяренный Джин переворачивает его, подминая под себя, цепляется за горло рубашки и сквозь зубы твердит одни и те же слова. — Чего не знаю? — отправляет он еще один удар в лицо Намджуна. — Говори, скотина! — еще один удар, рассекающий аккуратную бровь, сплюнутая на врага собственная кровь от рвущейся из пасти злобы. — Говори! — он трясет теряющего сознание Джуна за ворот рубашки, вновь тянется к своему глянцевому другу. — Хёна убила твоего ребёнка, — улыбается кровавой улыбкой Намджун.       Зрачки Джина расширяются, он пытается додумать сказанные Намджуном слова, вновь остервенело бьет его по лицу, надеясь, что это блеф, что это просто уловка, дабы ослабить его. Но Намджун больше не борется. Он только принимает удары, потому что свой решающий выстрел он уже сделал, а дальше дело за ней. — Повтори! — кричит Сокджин. — Она сделала аборт. Забеременела и убила твоего ребенка, — смеется ему в лицо Намджун, опуская руки, хрипами одаривая и позабыв уже, что такое — чувствовать собственные ребра. Они все переломаны, лицо его превращено в кашицу, и челюсть почти не двигается. Но силы на то, чтобы сказать Джину последние слова, он находит, говорит их, наблюдая за умирающей душой, задыхающимся созданием природы, её ошибкой. — Ты врешь! Ты врешь! Ты врешь! — как мантру кричит Сокджин, как обряд продолжает осыпать Намджуна ударами. — Я не вру, — сквозь кашель выговаривает он.       Джин опускает кулаки на землю, любуясь результатом своего творения. Расквашенное до мяса лицо Намджуна десятками ударов, сильнейших ударов, которые Змей только мог нанести, и выпотрошенное собственное нутро лишь одним — намджуновым. Он, видимо, отрабатывал эту улыбку сумасшедшего, под которую автоматная очередь вылетает в небо. Он, видимо, тренировал свои хрипы, когда в попытке встать, заходится в кашле от избитых легких, выворачивающихся наружу, сопровождаемых звуком полицейской серены и топотом солдат, взявшихся словно ниоткуда.       Пустырь рядом с портом заполняется людьми в военной форме. Они подбегают к двум мужчинам. Джина валят на землю, он закрывает глаза, ощущая ледяной метал наручников на своих запястьях, пытается найти момент, когда просчитался. Когда же он, черт возьми, проебался? Она лишила его всего, она забрала у него ярость и жажду, которые давали силы жить, она лишила его терпения, она заполонила собой всё его нутро, а потом убила их ребенка. Жестокая девчонка с рыжими волосами, янтарными глазами и прекрасным телом, до жути наивной улыбкой и, конечно, соблазнительной родинкой. Это все с ним сделала она. Джин закрывает глаза, слышит трескающиеся под подошвой подошедших военных камень и чувствует, как из глаз течет скупая мужская слеза.       Тот мальчишка был прав. На его боль нашлась еще более сильная боль, на власть Джина, на его могущество нашелся кто-то, кто смог переплюнуть все его старания. И, скорее всего, это была любимая женщина. Джин сам виноват в том, что сейчас щекой упирается в пыль, что смотрит на едва дышащего Намдужна рядом с собой, и его тянут за руки наверх. Он мажет глазами по округе, заполоненной людьми в одинаковом одеянии и видит его, того, кто и был той самой величайшей силой, кто управлял их игрой, кто управлял их действиями, словно за ниточки марионеток дергал каждый раз.       Чон Чонгук, сопровождаемый двумя охранниками, с накинутым на плечи черным плащом и черными, как сам путь в ад, глазами. Он и есть ад. Чон Чонгук хуже ада. Он ступает по земле, возвышается над каждой тварью и направляется к лежащему избитому дружку. Кто бы мог подумать, что он, торговец, предоставляющий развлечение людям из высшего общества, фигляр, будет главным игроком? Если бы Джин хотя бы на секунду допустил мысль, что не он один может иметь право играть, и что выживших в этой битве будет больше, чем один, и что победителем будет тот, кто вообще никакой угрозы в себе не представлял, то, возможно, никогда бы в жизни не посмотрел на рыжую девочку, никогда бы с ней словом не обмолвился. — Господин Ким, вы обвиняетесь в многократных мошенничествах, сокрытии денежных средств, в эксплуатации природных ресурсов национального достояния, в незаконной торговле, в убийстве, покушении на убийство, — полицейский продолжает зачитывать обвинения, после чего, уставшим от бесконечного списка, переходит к правам. — Вы можете хранить молчание. Любое ваше слово может быть использовано как в вашу пользу, так и против вас. Вы имеете право на адвоката и защиту в суде.       Джин поднимает обессиленную голову на подошедшего Чонгука, выражающего только презрение и ненависть своим видом, улыбается ему устало, уважительно кивает и не сопротивляясь следует за полицейскими, что окружили его, как особо опасного преступника. Они больно заламывают его плечи, и усаживают в автомобиль.       Чонгук присаживается рядом с Намджуном, который своим телом признаков жизни совершенно не подает, но его хрипение означает только одно — он жив. — Прости, друг, — Чонгук осторожно касается его избитой руки пальцами и уходит, не желая больше наблюдать за этим ужасом.       Он сделал свою часть работы. Больше он никому ничего не должен. Его дома ждет Тэхён. Сегодня он обещал ему какой-то сюрприз, поэтому Чонгук торопится отправиться в их квартиру, только бы поскорее увидеть вишневые волосы и сказать ему, что жить без них не может.

***

      Намджун отрывает друг от друга тяжелые веки и видит яркий слепящий потолок. Белый солнечный свет бьет по отвыкшему от таких бликов зрению. Намджун пытается повернуть голову в сторону, но любое движение отзывается болью в другой части тела. Мужчина оглядывается, не двигаясь, вокруг и видит сидящего у койки Юнги. Он склонил голову над его рукой, что соединяется с различными приборами и капельницей проводами и трубками. Он мирно сопит, и тревожить его Намджун просто не хочет, но чувство эйфории, пробивающееся сквозь ноющие спазмы в легких и груди, заставляет его приподнять руку и запустить пальцы в черные густые волосы. — Ты проснулся? — будто ни в чем не бывало подскакивает Мин. — Я сейчас позову доктора. Нужно сказать, — сразу же поднимается Юнги со стула, но Намджун с улыбкой на потрескавшихся губах следит за его движениями и хватает торопящегося юношу за запястье. — Не нужно, просто побудь со мной, — не узнает он свой голос. — Господи, я так волновался, — Юнги вновь опускается на стул и начинает гладить тыльную сторону ладони Джуна — единственное живое место на его теле. — Всё хорошо, — хрипит Джун, а Юнги только усмехается от его голоса. Слезы сами выступают, закрывая весь обзор на Кима, и Юнги быстро стряхивает их с глаз. — Ты бы видел сейчас своё лицо. Столько фонарей я даже на новогодней ёлке не видел, — смеется он. Намджун пытается посмеяться в ответ, но всю грудь начинает неприятно и резко ломить, поэтому он обрывает свои порывы и вновь прислоняется ладонью к держащим его пальцам Юнги. — Прости, дойти до твоей двери у меня не получилось.       Юнги отрицательно машет головой, закусывая нижнюю губу, поднимает на Намджуна свой сияющий взгляд на миллионы звезд и одаривает Кима своим счастьем, неподдельной радостью. — Я сам дошел до тебя. — Всё-таки я был прав. При любом исходе мы с тобой останемся вместе, — пытается рассмешить Намджун, но выходит слишком серьезно и неправильно.       Стук в дверь разрывает их момент уединения, и со словами: «Можно?», в палату заходит Чонгук. Намджун сразу же напрягается, потому что послушать его он очень хочет, и коротко просит Юнги оставить их. Тот понимает и с презрительным взглядом в сторону Чона покидает белую стерильную комнату. — Я тебе витаминов принес, — машет Гук наполненным донельзя пакетом фруктов. Он снимает с плеч белоснежный халат и застенчиво присаживается на стул рядом с койкой Намджуна. — Спасибо. Но меня не апельсины интересуют. Расскажи мне всё.       Чонгук начинает свой монолог, рассказывает все с самого начала и до конца, стыдливо опускает глаза в конце разговора, а на вопросы Джуна отвечает односложными предложениями. Ему стыдно только перед ним, но осознание того, что благодаря их совместным усилиям и огромному вкладу Хёны, Сокджин сейчас гниёт в тюремной камере, подогревает чувство своей правоты, и совесть мучает уже не так сильно. — И сколько ему грозит? — уточняет с трудом присевший на подушку Намджун. — Много, не знаю точно сколько, но расследование ведется. И, скорее всего, будет долгим. Я дал полиции только наводку, а Ши Хёк помог организовать засаду и твой телефон установить на прослушку. Так мы узнали место вашей встречи, и оперативная группа прибыла как раз в тот момент, когда это было больше всего необходимо. — Вот сукин сын, — смеется Ким, — а мне этот старый пердун отказал.       Чонгук едва поднимает уголок губ в ответ и утыкается взглядом в подведённые к руке Намджуна провода. — Прости меня, хён, — набирается он смелости сказать эти три слова, мучающие всё время, что Намджун находился без сознания. — Мы не братья, Гуки, — Намджун задирает бровь. — Мы больше никто друг другу. Ты совершил предательство, провернул всё за моей спиной. Мы больше не друзья с тобой, — он замолкает, следит за изменившимся выражением лица Чона. — Кстати говоря, почему ты не пришел ко мне со всем, что у тебя было?       Чонгук задумывается на секунду, поднимается со стула, понимая, что человек, лежащий перед ним, побитый и измученный в драке, теперь ему чужой. Он собирает слова в предложения в своей голове. — Я буду с тобой откровенен и честен, — предупреждает. — Политика — дело грязное. В ней выживает только тот, кто теряет еще до прихода в эту адскую кухню все моральные принципы, только тот, кто жесток на порядок больше, чем остальные. В политике нет места сожалению, нет места состраданию, грезам о том, что ты можешь изменить мир. Система сожрет в любом случае, и такие, как ты, слабые, Намджун, там не выживают. Ты не смог отказаться от своей человечности ради одной своей цели, не смог совладать с соблазном получить всё. Поэтому у тебя не получилось. Сейчас я вижу, что ты обрел счастье. Но счастье это не связано с политикой, там тебе места нет. Прости, — Чонгук строго заканчивает, поднимает с кресла свой больничный халат и накидывает его на плечи. — А ты, значит, смог? Но ведь Тэхён, ты не смог отказаться от него, так как я должен был отказаться от Юнги? — Я не отказался. Именно поэтому меня и нет в этом политическом дерьме. Я лучше буду целовать его шею каждое утро, чем буду корчиться в муках, соскребая себя с пола после каждого рабочего дня. Мне хватило видеть таким тебя, — Чонгук вымученно одаривает Намдужна улыбкой и, сказав на прощание короткое: — Будь собой, — закрывает за собой дверь к жизни Намджуна.       Юнги, увидев идущего по коридору, словно фурия, Чонгука, бросает пластиковый стаканчик с недопитым кофе в мусорное ведро и спешит к Намджуну. Он заходит в палату и видит, как тот отвлекается от разглядывания солнечной улицы в просветах между полосками жалюзи, и сразу же расцветает. Юнги подходит к нему ближе, а Джун крепко сжимает его ладонь в своей, целует и шепчет: — Спасибо. — Тебе спасибо, что появился тогда в моей жизни, — касается Юнги его сухих губ своими, сочными и розовыми, как молодое яблоко.       И все-таки их вкус так сладок.