Не прости

Эно завозился с ширинкой. В талии стало просторно, отметил он, что неудивительно: штаны сшили, когда он носил ребёнка. — Прогулки, хорошее питание — и всё наладится, и о выкидыше… — Рех Бувс сощурил глаза на этом слове, — будут напоминать только болезненные течки, но и с ними ваш муж поможет справиться. Если хотите, поговорю с господином Лилоем. Один случай — не повод возвращать вас в семью как бесплодного. — Будьте любезны… — Не нужно! И Эно, и Хлой Харро выпалили одновременно. — Так поговорить или нет? — Рех Бувс взглянул на Хлоя, точно тот, а не Эно, приходился мужем Торху. Повисла тишина, тяжёлая и неловкая. Эно, поймав себя на том, что привычно положил ладони на живот, отдёрнул их. Рех Бувс — не исключено — догадался, что никакого выкидыша не случилось, иначе не позвал бы Хлоя за собой. Когда оба покинули спальню, Эно подошёл к окну. День хорош, отметил он, в самый раз для прогулок. Увы, улизнуть в сад — тот самый, которого он лишился, переехав в дом Лилоев — не удастся. Хлой уже уцепился в сына клещами, даже врача вызвал с самого утра. Время, казалось, тянулось слишком медленно. Рех Бувс, вероятно, просто пошёл к отцу. Увы, напрасно. Хлой вернулся и, усевшись в кресле, сложил руки на груди, что означало: разговор получится долгим, и это в то время, когда под ложечкой сосало. — Я солгал, что мы уже поели, — заговорил он, — чтобы избежать ненужных разговоров во время завтрака, на который я его пригласил. — Значит, Эно не ошибся: лекаря обмануть не удалось. — Вчера мы с тобой поговорить не успели — твой муж привёз тебя поздно, а у Марифа случился приступ. Теперь жду подробностей. Как это случилось? Во взгляде зелёно-карих глаз мелькнуло сочувствие, а не гнев. — Какое это имеет значение? — Эно хотелось есть и не хотелось разговаривать. Он отвернулся к окну. Хлой, вопреки ожиданию, не затребовал смотреть на себя, а подошёл и — о чудо! — приобнял. Вздохнув, он заговорил: — Я думал, что Торхал искренне раскаялся о том, что натворил, и понял, что ошибся, когда он снова запер тебя в том доме. Я даже подумывал поехать и забрать тебя оттуда, но Мариф требует, чтобы я был рядом всегда. Сейчас он спит… Ох-х! Всё-таки Рех Бувс не проболтался, даже если догадался обо всём. — Не надо, прошу! — Эно, сев на краешек кровати, согнулся. Ныла поясница. Низ живота перестал беспокоить, даже тянущая боль, донимавшая его первое время, улеглась, хотелось надеяться, навсегда. Кровянистые выделения тоже прекратились. Всё прошло, осталась только пустота, и утешения, что зачатый во лжи ребёнок не родился бы счастливым, не сумели её заполнить. — Хорошо, вернёмся к этому разговору позже! — Хлой поднялся и, одёрнув полы сюртука оттенка глины, распорядился: — В таком случае идём завтракать. Эно поймал себя на том, что ему хотелось кислой капусты, но, увы, в доме Харро её не водилось. Но облегчения оттого, что избежал неприятного разговора, он не испытал, хотя был готов. — Подожди! — Эно, в чьей памяти были ещё свежи воспоминания о большом обмане, не выдержал. Отругав себя, что, вероятно, не успеет позавтракать, потому что Хлой велит ему отправиться в «Три лилии», он сразу же взял себя в руки. — Что ты хочешь сказать? — Тот вернулся к креслу, сел и замер в ожидании ответа, вскинув брови. — Я… — Эно заломил запястья. С чего начать разговор, он не знал. — Можно сначала проведать отца? Трус! — Только и всего? — Хлой, не дождавшись, ответил сам: — Когда проснётся, можно. Теперь идём. Эно послушно отправился за ним. Рех Бувс ограничился чашкой кофе и одним блинчиком. Он, поблагодарив Хлоя, откланялся и удалился. Вкусно пахло — повар, как всегда, на диво хорош, но кусок не лез в горло. Эно тронуло мочёное яблоко на его тарелке — кислого ему хотелось как никогда сильно. Завидев начинку в блинчике из печени, он чуть не расплакался. Хлой постарался сделать всё, чтобы его сын восполнил потерю крови, а тот… Кусок в горло не лез, потому что ему препятствовал подступивший ком. У Хлоя, напротив, разыгрался аппетит. Он не просто ел, но и, забыв, макнул начинённый печенью блинчик в мёд и надкусил, после прожевал и проглотил, в довершение ко всему затребовал булочек с топлёным маслом. Странный приступ обжорства, заметил Эно. Может, у папы накануне приключилась течка? Поди пойми из-за духов! От булочек Эно не отказался. Кофе показался ему безвкусным. Как назло, аппетит испортился именно в тот миг, когда следовало плотно поесть. Эно сделал последний глоток ровнёхонько в тот миг, когда Аликар принёс весть, что Мариф Харро проснулся и затребовал Хлоя. Тот, не допив, заторопился. — Можно пойти с тобой? — напросился Эно. Отец — единственный, кого он был рад увидеть. Хлой замер. — Нет, пожалуй, — подумав, ответил он. — Дождись меня. Сердце Эно заухало от предвкушения неприятного разговора. Что, если Хлой, узнав правду, не пустит к отцу? Войдя в спальню, он бросился на постель и зарылся лицом в подушку. Проклятье… Эно сел, свесил ноги с постели и положил ладони на низ живота. Не для того он терпел невыносимую боль, чтобы снова оказаться в оковах — уже в доме родителей. Одёрнув измятую рубашку и поправив манжеты, Эно решительно направился в спальню отца. Перед нужной дверью он выдохнул, затем вдохнул. Рука замерла на резной ручке. Эно отступил. Ничего не изменилось бы, если бы он проведал отца с позволения Хлоя, напомнил он себе. Сделав несколько шагов, он остановился — оттого, что низ живота скрутило. «Теперь поздно отступать, нужно завершить начатое и достать из тебя всё, иначе умрёшь от заражения крови», — вспомнилась фраза, произнесённая спокойным голосом человека, привыкшим делать то, что делал. Они не потонули ни в крике, ни в плаче, и Эно запомнил каждое слово. Вдохнув, чтобы навязанная воспоминанием боль унялась, он вернулся и дёрнул за ручку. Дверь поддалась, и он ступил в спальню, пусть и недавно проветренную, но пропитанную запахом больного человека. Хлой, сидевший на краешке кровати, вскочил и выронил миску. Та разлетелась на осколки, а каша заляпала безупречно белые штаны. — Что?.. Ты почему врываешься?! Аликар! Он бросился за дверь, а Эно медленно, на негнущихся ногах подошёл к отцу. — Эно… — разобрал он сквозь вырвавшийся из горла хрип. Мариф сильно сдал с тех пор, как он его видел в последний раз. Он похудел, лицо осунулось, на нём появилось куда больше морщин. Эно, закусив губу, чтобы не разрыдаться, опустился на край кровати и взял отца за руку, холодную и сухую. — Здравствуй, — выдавил он из себя. — Как… ты?.. — Мариф зашёлся в кашле. — Хорошо! — Эно вымученно улыбнулся. — Он замечательно. Они с Торхалом вчера вернулись из поездки в Линпы, — заговорил вернувшийся Хлой. Линпы, так Линпы. Правда убьёт Марифа Харро, а смерти Эно ему не желал, поэтому поддакнул: — …а сегодня с самого утра я пришёл сюда, чтобы навестить тебя. — Бледный… — Даже от взгляда больного отца не укрылось неладное. Эно сцепил пальцы, не зная, как объяснить нездоровый вид, вызванный недавней потерей крови. Тишину нарушил Альбо, зашуршав метлой. — Погода отвратительная была, — нашёлся Эно. — Мы почти всё время просидели дома вместо прогулок в горы. — Хорошо… — Мариф вымученно улыбнулся. — Может… внук… Всем нужен ребёнок, которого нет и больше не будет. Эно проглотил горькую слюну. Поймав себя на том, что в очередной сложил ладони на уже пустом животе, убрал их. — Нет… — шепнул он. — Поживём — увидим, — вмешался Хлой, — а пока тебе надо поесть и принять настойку наперстянки. Эно погладил руку отца, и тот сжал его ладонь в ответ. Он силился вспомнить, когда они с отцом были настолько близки, и не смог. Родители никогда не одаривали маленького Эно лаской. Только от Эски, няня, тот получил толику: Хлой требовал не баловать сына. Эно никто не прогнал, и он остался и молча глядел, как Мариф ел, после принимал лекарство. Его вытолкали, когда отца потребовалось переодеть, и он вернулся в спальню, чтобы надеть коричневый сюртук — уж слишком хотелось прогуляться по саду. Бросив несколько слов Аликару, Эно покинул дом, вдохнул воздух, далеко не такой свежий, как за городом. Пахло весной. И почки набухли. Ещё немного — и из них пробьются крохотные листочки. Эно прошёлся по саду, свернул к оранжерее и остановился. Хотя он не осмеливался зайти внутрь, но не смог не заметить, что растения медленно, но верно погибали. Резные листья монстеры по краям засохли. «Альпо их не поливает?» — озадачился Эно. Садовник огребёт по полной, если Мариф Харро поднимется на ноги. Эно подошёл к дверце и дёрнул её на себя. Сердце ухало, но он вошёл внутрь. Он ошибся. Земля в горшках напитана влагой, а засохшие ветки местами срезаны. Растения медленно, но верно умирали вместе с Марифом Харро. Эно спешно покинул оранжерею и задвинул дверь на засов. Колени задрожали — оттого, что в памяти всплыли болезненные, истерзавшие душу в кровь воспоминания. Вдохнув неожиданно холодный воздух, Эно бросился к дому. Юркнув внутрь, он снял сапоги, сунул накидку опешившему Аликару, переобулся в мягкие туфли и понёсся наверх — в свою спальню, где, как выяснилось, его ждал Хлой Харро. К удивлению, тот не стал бросаться упрёками, только вздохнул: — Твой отец уснул. Не знаю, надолго ли. Поэтому поговорим сейчас. Упрёк всё-таки прозвучал. Скрытый. — Говори! — Эно подошёл к окну. — Со спиной не разговариваю, и ты это знаешь. — Пришлось развернуться. Эно с трудом удержался, чтобы не вздрогнуть, когда Хлой подошёл и положил ладони на его плечи. — Я рад, что ты догадался подыграть, хотя, признаюсь, не обрадовался, когда ворвался в комнату Марифа, нарушив мой запрет. Прикосновения к плечам ожгли кожу, невзирая на плотный сюртук. Эно стряхнул с себя руки. — То есть мне ещё следует спрашивать разрешения, чтобы увидеться с собственным отцом, — съязвил он. Хлой отошёл, даже показалось, что всхлипнул. В его глазах не стояли слёзы, когда он сел в кресло и уставился на сына. — Обозлён и обижен… — Он покачал головой с собранными в хвост, старательно выпрямленными волосами. — Знаешь, неприятно, хотя и не удивляет: сначала ты узнал правду, которая убила твоего ребёнка, потом муж от тебя отказался. Понимаю тебя, поверь, но прошу: возьми себя в руки. Когда Торхал успокоится, я ему расскажу свою историю. Ведь у меня… — Перестань, я это слышал! — Эно закрыл уши ладонями. Успокоившись, опустил их и, вскинув голову, пояснил: — Я сам не хочу возвращаться к нему. — Не хочешь… — Хлой поднялся и принялся расхаживать взад-вперёд. Штаны сменил, заметил Эно, на бежевые. Заломив руки, он продолжил: — Всё же придётся с тобой поделиться. У нас осталось очень мало денег. Часть драгоценностей и серебряную посуду я уже продал на аукционе. Следом уйдут картины, но и их не вечный запас. Мариф не вернётся к обязанностям. Если мы останемся без поддержки Лилоев, пойдём по миру. Смекаешь, к чему приведёт твоё упрямство? Проклятье, следовало догадаться, заметить, что на руках Хлоя нет ни перстней, ни брошей на вороте. Тот всегда их любил. Эно ошалело уставился за окно. Он и подумать не мог, что в его семье дела настолько плохи. И вот результат: чтобы всё наладилось, ему придётся вернуться в семью Лилоев… …и никуда от неё не деться — уж слишком крепка связь. Получается, напрасно он убил собственного ребёнка, который — Торх прав — ни в чём не виноват. Эно не плакал даже от жуткой боли, а тут на тебе — слёзы полились из глаз. Он принял от Хлоя носовой платок и, промокнув лицо, выдавил: — Он не примет меня. — Это ещё почему? Разговор потёк в нужное русло сам собой, но от этого не легче. Сердце в груди задрожало, низ живота и поясница напомнили о себе тянущей болью. — Потому что никакого выкидыша не было, — выпалил, наконец, Эно то, что ещё со вчерашнего вечера просилось наружу. — Я избавился от ребёнка, потому что хотел порвать с Торхалом раз и навсегда! — Что ты несёшь?! — Хлой наверняка решил, что его сын повредился рассудком. — Хочешь подробностей? — Эно рассмеялся, горько. Слёзы враз высохли. — Так слушай: близ шахтёрского посёлка живёт человек, готовый помочь омегам избавиться от ненужных детей. Он — представляешь? — не взял ни брошь, ни кольцо. Ему хватило только еды, отреза льна и утащенной из одной из книг, воплощённой в жизнь легенды, что в мою течку мужа рядом не оказалось, и я изменил с его другом и не хотел, чтобы нагулянный ребёнок стал сиротой, выросшим в монашеском приюте… — Замолчи! — Хлой закрыл уши руками — настолько жестокой оказалась для него правда. Когда опустил их, Эно продолжил: — Я после корчился от боли, но — веришь? — ни на мгновение не пожалел. Я не от сына избавился, а от подлеца в своей жи!.. Речь оборвалась, когда пощёчина ожгла лицо. Эно приложил ладонь к горевшей щеке. — Подумать только, — неожиданно спокойно заговорил Хлой. — Я радовался каждой беременности — и горько отчаивался, когда терял детей. Последний — до тебя — выкидыш едва не свёл меня с ума. Когда я понёс тебя, не верил, что дойду до конца, и Мариф вернёт меня в мою семью. Но случилось чудо, появился на свет ты. Я был счастлив каждый раз, когда Рех Бувс заверял, что ты здоров и с лёгкостью выносишь и родишь крепкого малыша. А ты… собственноручно… Снова ощущение пустоты, поганое и давящее на душу, напомнившее, что ещё недавно Эно носил ребёнка. Проклятый мерзкий разговор, который, увы, должен был состояться. Куда хуже было бы, если бы Хлой узнал обо всём от Лилоев. — Я к Марифу. Вынужден был уволить людей, которые за ним ухаживали. Приходится самому… — Хлой положил ладонь на ручку двери и замер. — Проклятье, тебя даже не привлечь: он задастся вопросом, почему ты с ним, а не с мужем. Правда его убьёт. Ума не приложу, что делать с тобой. Бросив последнюю фразу, он покинул комнату. Эно выдохнул, после начал ходить взад-вперёд, гадая, как поступить. Кольцо с синим топазом он снял, оставив только тоненькое обручальное, которое придётся вернуть Лилоям после развода. Нужно продать драгоценности, и сделать это незамедлительно. Брошь Эно нацепил не на ворот, а на рубашку под сюртук. В «Не прости» Милара ограбили, когда он шёл продавать украшения. С этой же целью кольцо отправилось не на палец, а на шнурок, после — на шею. Во второй раз Эно покинул дом, но с той разницей, что теперь вышел за ворота и бодро направился по мостовой. Светило солнце, и на улицах прогуливалось куда больше людей, чем зимой, и некоторые вглядывались в его лицо. Примерно полгода назад Эно казалось, что на него устремлены взгляды горожан; что все знали о его позоре. — Гляди, это же Эноард, отпрыск Харро!.. — донеслось до него. Эно повернул голову и увидел, кто говорил. Господин Пус, пожилой омега, живший неподалёку от Харро, уставился на него из-под опущенных век. Сопровождавшего его бету средних лет Эно не знал. — Не зря говорят… Старик понизил голос, и разобрать, о чём говорили сплетники, не удалось. Впрочем, и так ясно. Быстро же — нечего сказать! — расползлись слухи о том, что Торх вернул мужа в семью. Эно, подавив желание закутаться в накидку, укрыть голову капюшоном и понестись домой, выпрямил спину. И без этого придётся объяснять причину вылазки Хлою, а нрав того смягчится при виде денег. Вскинув голову, Эно устремился вперёд быстрым шагом. Ко взглядам он почти привык, но двое преградивших дорогу альф напугали его. — Ты погляди, Крус, какой красавчик. Познакомимся? Тот, кого назвали Крусом, улыбнулся, обнажив щербину между зубами и длинные, по слухам, привлекавшие омег клыки, с лёгкостью оставлявшие метки. Эно отпрянул, но не попятился, а замер, потому что кучер на проезжавшем мимо ландо его неприлично обругал. — Извините, я занят, — ответил он как можно спокойнее. — И чем же, а, красавчик? — заговорил Крус низким грудным голосом. Клетчатый шарф колыхнулся на его груди. Его спутник оказался понаглее, а хватка — сильной. Взвизгнув, Эно извернулся и куснул его за запястье. Отпрыгнув, он вжался в стену. — Маленький гадёныш! — взвыл укушенный, потирая руку. — Дешёвый кусок угля, а набивает себе цену бриллианта чистой воды! Они ретировались, и Эно понял почему: в его сторону торопился стражник. Заверив того, что всё в порядке, он продолжил путь. Ноги подгибались, и он чуял — не доберётся до ломбарда, даже если больше не встретит мерзавцев на своём пути… …а вот в книжной лавке, чью вывеску он узнал бы и ночью, можно перевести дыхание. К удивлению, Эно встретил не господин Хейц. Из-за прилавка вышел низенький человек, непривлекательный, с прилизанными чёрными волосами и круглыми очками с толстыми линзами, в которых глаза казались щёлочками. — Добрый день, — улыбнулся тот. Из-под толстых губ показались неровные зубы. — Купить книгу хотите? — А-а-а, — замялся Эно. Взяв себя в руки, уточнил: — Где господин Хейц? Беда, как правило, не приходила одна. Смерть «Книжника» его бы не удивила, но огорчила сильно. Тревога враз улеглась, когда откуда-то из глубины дома донеслось: — Кто пришёл, Энцо? Эно улыбнулся и поторопился представиться: — Эноард… — он замялся, гадая, какую из фамилий произнести, — Харро. «Книжник» знал его с детства, в конце-то концов. — Эноард Харро! — громко повторил Энцо, чтобы глуховатый от старости господин Хейц расслышал. Тот, впрочем, слух не растерял: — Эно Харро? Ну так не держи его, приглашай за стол! Губы Энцо, и без того толстые и непривлекательные, искривились, а взгляд из радушного стал колючим. Энцо переменился в лице из-за радушия господина Хейца?.. …или из-за слухов об Эно? — Проходите, — сухо пригласил он, — раз дедушка Мартин зовёт, составьте нам компанию за обедом. — Сколько Эно себя помнил, столько времени не знал, как зовут «Книжника», поэтому ему показалось, что речь шла о ком-то третьем. — Позвольте я приму вашу верхнюю одежду. Может, он испытал неприязнь, однако хорошо воспитан. — Господин Хейц ваш… — Эно сделал вид, что завозился с фибулой — «Книжник», как и все беты, был бесплоден, значит, внуков иметь не мог, — родственник? — Мой внучатый племянник, — ответил тот за Энцо. Эно ошибся: Мартин Хейц стар, но далеко не глухой. Энцо принял у него одежду и завёл за один из стеллажей, за которым располагалась лестница. Оба поднялись этажом выше и оказались небольшом помещении с камином. Дом Хейцев, по сравнению с теми, в которых привык жить Эно, оказался тесным. Обеденный стол маленький и круглый, а стулья не тяжёлые дубовые, а лёгкие и плетёные. Один стол в углу, заваленный книгами, диван с небрежно наброшенным клетчатым пледом и подушкой со сшитой из кусочков наволочкой, на которой осталась вмятина от головы… Тесное помещение прогреть легче. Добавить запахи еды — и Эно ощутил, насколько голоден. В животе заурчало, рот наполнился слюной. Чтобы усадить гостя, Энцо принёс стул из одной из комнат, судя по всему, спальни, после удалился за третьим прибором. — Тебе повезло, что мы не успели закрыться, — просиял господин Хейц. В глазах сверкнули слёзы, что неудивительно: утыкаться в собственные книги ему приходилось много и часто. — Давно тебя не видел. Слышал, твой муж увозил тебя. Улыбка пропала, взгляд стал колючим — точь-в-точь таким же, как у Энцо. — Да, это я попросил! — Эно решил развеять сомнения. Торх, может, и мразь, но винить его в том, чего он не делал, слишком. — Мне в городе неуютно. — Сам… — Хейц вздохнул. — Прости, юноша, но разницу между «решил сам» и «бежал от обстоятельств» я давно познал. Твой случай второй, верно? — Верно! — Эно уставился в глиняную тарелку, принесённую Энцо, и закусил губу — уж слишком свежи воспоминания. Хотелось встать и уйти, но принять приглашение и тут же отказаться — верх неприличия, поэтому он только поёрзал на стуле. Повисла тишина, которую нарушил Энцо. Накладывая себе и дедушке, он повернул голову в сторону Эно и сухо заметил: — Слуг здесь нет. Намёк тот понял и принял из его рук большую деревянную ложку, утащил из миски кислый огурец. — Был за городом, но бледен… — Мартин Хейц сохранил с возрастом не только слух, но и зрение. — Болел, — оправдался Эно. Вспомнив Кульба, добавил: — Воспаление лёгких. — Да-да, но только после воспаления лёгких ещё долго беспокоит кашель, а ты ни разу… Ну ладно. Вот же дотошный старик! Впрочем, «Книжник» во всём оказался прав, но аборт с посторонними стал бы обсуждать последний дурак. Эно зачерпнул чечевицу. Судя по запаху, рёбрышки копчёные. Значит, должно быть вкусно. — Ты хочешь от него правды, а, дед?! — Энцо махнул рукой с зажатой в ней ложкой, отчего кашица описала дугу и шмякнулась на пол. Он тут же поднялся и принялся её собирать. — Молчи, мальчишка! — цыкнул Хейц на внука. — Образование получил, а жизни не понюхал. Я знаю Эноарда с тех пор, как он прятался за стойкой и не пригибался, а с вашего знакомства не прошло и часа. То, что он назвал добрачную фамилию, мне сказало о том, что частью семьи Лилоев он себя не чувствует. Эно растрогался. Впервые за всё время кто-то за него заступился. Даже Лука, прошедший через то же, что и он, позволил себе упрёки. В этот раз чечевица показалась куда вкуснее. Проглотив её, Эно решился на откровенность: — Моя добрачная фамилия ко мне всё равно вернётся: мы разводимся. Причину он не назвал, и вернувшийся за стол Энцо додумал её: — Ему надоело терпеть измены? Вот, значит, какие слухи распустили про семью Лилоев. Даже ворчание Хейца не умалило обиды. Эно не мог себе позволить проявить невежливость и покинуть этот дом, оставив угощение в тарелке. Мерзко — оттого, что в предстоящем разводе вина легла на него, но никак не на того, из-за кого одна ложь потянула за собой другую. Если бы Торх не надумал разорвать помолвку мерзким способом, страх, что все узнают о позоре, не отравил бы семейную жизнь. И ожидание ребёнка осталось бы счастливым событием с того времени, когда Рех Бувс сообщил о беременности. — Прошу меня простить, но я должен идти! — Эно поднялся. — Это я прошу меня простить! — Энцо подскочил и попросту преградил дорогу. На некрасивом лице отразилось сожаление. — Я привычен говорить в лицо то, о чём думаю… Не моё это дело, в конце концов, кто с кем трахается и кто носит рога. В подтверждение своим словам он указал на шрам над бровью. Энцо огребал за слова, получается. Ошибки он признавал. Эно сдался окончательно после слов Хейца: — Увлечён математикой, а просчитать, что после чего говорить, не способен. Эх, юнцы безголовые. Энцо не походил юнца. На вид он старше Эно, но для старика все, в чьих волосах нет седины, юны. В этот раз чечевица показалась на удивление вкусной. Эно уловил вкус приправ. Здесь он чувствовал себя тепло и безмятежно. Чуть позже, мечтавший получить от родителей хоть толику такого же тепла, как от господина Хейца, неспешно потягивал подслащённый мёдом чай. Он узнал, что Энцо, носивший такую же фамилию, как его двоюродный дедушка, приехал три месяца назад. — Что же поделать? Альфы наследуют состояние, омег можно выгодно выдать замуж, а нам, бетам, приходится искать место в жизни, — пояснил тот. — Я с радостью позвал его, когда узнал, что мой счетовод меня обманывал! Да и… — пояснил господин Хейц. Его взгляд стал задумчивым. Он обвёл морщинистой, покрытой пятнами рукой помещение, — кому-то это нужно унаследовать. Правда, лентяй шить переплёты отказывается. — У меня нет времени! Всё и так на мне — и хозяйство, и счета!.. Чай давно допили, Энцо удалился, чтобы открыть лавку. Эно взглянул на сложенные на коленях руки, вдохнул — и сразу выдохнул. Только нежелание возвращаться в дом, родной, но неприветливый, подтолкнули его озвучить просьбу: — Позвольте мне вам помочь! — выпалил он прямо в морщинистое лицо. — Я страсть как люблю вышивать. Думаю, справлюсь и с переплётом. По довольному блеску в глазах господина Хейца он понял — тот охотно примет предложение.