Кома. Книга третья.

Не потерять бы в серебре Ее одну... Заветную.

      Потемневшие от времени доски, затейливый геометрический узор в виде пчелиных сот из балок и массивный абажур люстры на цепочке — потолок дышал стариной. На серебристых шелковых обоях красовался гобелен: лорд присел у чьей-то могилы, тяжело опираясь на украшенный странным символом щит. Под гобеленом расположился небольшой, уставленный безделушками камин, выложенный серым мрамором и закрытый причудливой железной решеткой. Справа от камина было большое окно, прикрытое тяжелой мягкой занавесью глубокого фиолетового цвета. Рядом с окном стоял массивный письменный стол, на котором в изящной белой вазе благоухал букет сирени*. Тонкий сладкий аромат лиловых цветов смешался с легким запахом дерева, весенней свежести и едва уловимым чего-то печеного в уникальной и бесконечно родной смеси. Да, комната в старинном особняке была родной вплоть до дверной ручки, хоть предстала перед глазами впервые.       Парадокс ничуть не озадачил. Стены источали невероятное ощущение покоя и безопасности, и этого было достаточно, чтобы не волноваться. Он откинул тяжелое пуховое одеяло, погладил чуть шершавую хлопковую простыню и потянулся. Тихое утро в родном доме — что может быть лучше?       Тихо скрипнула дверь, открываясь. В комнату вошла мама. Увидев, что он проснулся, она улыбнулась и распахнула тяжелые фиолетовые шторы. Сквозь белый полупрозрачный тюль хлынул свет, и комната наполнилась светлой акварельной дымкой, приглушив излишне яркие краски.       — С добрым утром, сын.       Он на секунду замер. На всю жизнь мать запомнилась ему как мрачная неухоженная женщина с тяжелым взглядом черных глаз, но сейчас рассеянный свет смягчил её острые черты и наполнил кожу молочной белизной, отчего она стала невероятно красивой и почти величественной. Как Белоснежка.       — Доброе утро, мама.       Он потянулся к прикроватной тумбочке и взял свечной огарок. Тот оказался коротким, почти полностью спрятался в пальцах. Фитиль затлел, пустил дымок, и в ладони расцвел лепесток бордово-голубого пламени.       — Все уже собрались, — сказала мать, доставая из гардероба рубашку, серебряный жакет и классические черные брюки. — Ждут только тебя.       Он послушно дал себя одеть и застегнуть на запястьях праздничные платиновые запонки с фиолетовыми камнями. После простых рубашек, черных одежд и тяжелых профессиональных мантий тонкий батист и нарядная вышивка жакета были непривычны. Свеча горела в его руках, бордово-голубой огонь даже не дрогнул, когда он перекладывал огарок из одной руки в другую.       Мать зачесала его волосы в низкий хвост, прихватив серебристой лентой, и огладила широкие плечи, чуть отстраненно улыбаясь.       — Настоящий Принц.       В её голосе прозвучала гордость.       Они вышли в длинный пустой коридор, наполненный холодным полупрозрачным светом, и спустились по широкой деревянной лестнице с узорчатыми перилами в столовую. Как и всё в этом доме, обстановка столовой выражала сдержанную, строгую роскошь. Длинный стол был уже уставлен угощениями и приборами и за ним действительно собрались люди, все одинаково черноволосые, по-родственному похожие. Во главе стола сидел родоначальник, мужчина со странным медальоном на груди. Напротив него тоже стоял стул, но место пустовало, даже не было прибора. Мать уселась на своё место, по левую руку от главы, рядом со своим отцом.       — Вернулся, — медленно выговорил глава, рассматривая его. Особого внимания была удостоена горящая в руке свеча. — Что ж, поздравляю. Это было очень интересно. А теперь зажги свечи и отпразднуй с нами своё возвращение.       Он послушно прошел вдоль стола, зажигая длинные свечи в канделябрах. Огарок плавился в его руках, пламя прыгало, грозя потухнуть. Родственники за столом улыбались ему легко и приветливо, заглядывая в лицо, негромко приветствуя. Он невольно посчитал их. Двадцать шесть мест, за столом сидели двадцать четыре человека, он был двадцать пятым. Канделябр в конце стола дался тяжело, хотя в нем была всего одна свеча: розовый воск стекал по пальцам и падал на стол, напоминая кровь. Он уже думал, что огонек непременно потухнет, но огарок упрямо не кончался — воск тек по рукам и вновь собирался в тело свечи, фитилек трещал, но горел. Глава хмыкнул при виде этого и махнул рукой на место рядом с собой.       — Что ж, ставь огонь на место — и приступим к завтраку.       Да, в канделябре как раз было два места. Он невольно нахмурился. Двадцать четыре человека, двадцать четыре свечи, горящие ровным белым пламенем, которое сливалось с утренним светом до такой степени, что казалось, будто его нет. И он, двадцать пятый, с ярким двухцветным огонечком в руках. Откуда-то он знал, что стоит огарку оказаться в канделябре — и он вновь превратится в свечу, а яркий огонек растеряет свой цвет и растает в прозрачной дымке, которой наполнен дом. И от этого почему-то становилось грустно.       — Упрямец, — фыркнул дед. — Всегда и всюду вопреки.       Остальные родственники терпеливо ждали, не прикасаясь к приборам.       — Что ж, раз так, то нам остается лишь приступить к еде, — медленно сказал глава, рассматривая бордово-голубой огонек. — Можешь пока оставить его себе. А там посмотрим.       Он благодарно кивнул и уселся на своё место. Затруднение с приборами — для яичницы предполагалось использование вилки и ножа — было решено просто: он проигнорировал нож. В конце концов, детство у него прошло вовсе не в аристократической среде, и он этого не стеснялся.       Завтрак прошел в чудесной легкой беседе. Они обсудили цветущую сирень за окнами, скрипучие ступеньки на лестнице и текущий ремонт. В особенности главу рода очень беспокоила трещина в западной части особняка**.       — Это безобразие нужно исправлять. Проблемы уже у третьего. Если так пойдет дальше, то дом рухнет, — неодобрительно проворчал он.       — Проблем бы ни у кого не было, если бы не Ангелус, — ответила мать.       Дед оскорбленно вскинул голову, поймал неодобрительный взгляд главы и захлопнул рот.       — Вопрос не в том, кто виноват, а как это исправить.       — Это очевидно, — вмешалась сидящая на дальнем краю стола женщина. — Принц просто должен добраться до памяти.       Взгляды остановились на нем. Он кивнул, рассматривая огонек в ладони.       — Я позаботился об этом.       — Да, я знаю. Меры ты действительно принял грамотные, — похвалил его родоначальник. — Но в таком случае починка стены будет долгой, и гарантии на успех у нас нет. Любимая, как думаешь, можно ли обойти материнскую защиту?       — Именно этот вариант? Нельзя, — вздохнула мама. — Она укроет от любого, кто захочет найти Фостинуса, даже от смертного, который может действовать по указке мага. Но её можно истощить и отвлечь. Даже отсюда. Главное — начать прямо сейчас. И нам станет проще заделать стену, если Принц будет знать, что его искали…       Громкий стук в дверь прервал обсуждение. Принцы удивленно переглянулись — никто из них не ждал гостей. Взгляды скрестились на двуцветном огоньке, который по-прежнему горел на оплавленном огарке. Родоначальник усмехнулся.       — Судя по всему, это за тобой.       Он встал и, закрывая крохотный огонек ладонью, пошел из столовой. Миновав холл, он медленно, с усилием открыл массивную дверь.       На пороге, среди тумана и кустов душистой сирени стоял огромный мохнатый волк с ослепительно красивым кудрявым блондином на спине. Он был удивительно неуместен здесь, среди тумана, строгих линий подстриженных кустов, в своих простецких джинсах и футболке. Когда дверь открылась, парень расплылся в улыбке, отчего в уставших зеленых глазах заплясало лукавство. При виде него в груди сжался горько-сладкий комок, захотелось погладить золотистые волосы и сжать в крепких объятьях, задыхаясь то ли от нежности, то ли от жалости.       Спустя секунду пришло узнавание.       — Ты мой побратим.       — Да, Северус, — с облегчением сказал парень.       Имя. Точно. Это его последнее имя. А побратима зовут…       — Вадим.       Вадим протянул ему руку.       — Пойдешь со мной?       Северус не знал, куда его позвали, но сошел с порога и шагнул к волку, хватаясь за жесткую шерсть пальцами и чувствуя, как крепнет незримая нить, не пожелавшая отпустить его — сила, по которой Вадим нашел к нему дорогу.       Его остановила хватка на плече. Вадим настороженно подобрался, волк недовольно заворчал, но дед смотрел только на Северуса.       — Подожди! С таким огрызком ты вернешься быстро. Возьми мою, — Ангелус протянул ему целую свечу.       Северус пораженно застыл. Вот уж от кого он не ждал такого жеста, так это от деда.       — Ты меня знать не желал. Откуда вдруг такая щедрость?       — Стена треснула из-за меня, — пожал плечами Ангелус. — Мне и исправлять. Что стоишь? Зажигай и иди.       Стоило зажечь протянутую свечу, как огарок окончательно погас. Бело-голубой огонек радостно заплясал на свежем фитиле, окреп и стал больше. Северус полюбовался на танцующее пламя, отдал деду остатки собственной свечи и оседлал волка, крепко обняв Вадима за талию свободной рукой.       — Может, останешься? — спросил родоначальник, тихо выскальзывая из-за спины деда. — Он тоже может остаться с нами.       Северус окинул взглядом особняк. Да, здесь было прекрасно, здесь было невероятно спокойно и хорошо, как не было никогда в жизни… Он вздохнул, и вместе с тонкой сладостью сирени и холодом тумана услышал вкусную сдобу — Вадим весь пропах теплом, солнцем и медовой выпечкой.       — Нет, — ответил Северус, крепче обнимая Вадима. — Не останусь.       Тонкий звон, будто от оборванной струны, на самой границе слышимости стегнул нервы — и исчез, растаяв в тумане. Глава кивнул.       — Что ж, тогда заделай трещину.       Вадим мягко двинул пятками — зверь послушно пошел вперед. Туман медленно сгущался. В нем пропадал ухоженный английский сад, аллея вязов, по которой они шли, и даже мощеная камнем дорожка под ногами. Звуки стали глухими и в то же время давали эхо, искажающее реальность так, что он бы не взялся сказать, где верх, а где низ, если бы не исполинский волк и его светловолосый наездник. Северус крепче обнял Вадима и притянул свечу к груди, защищая от тумана.       Внезапно подувший ветер принес детский смех и узкие ивовые листья. В тумане, чуть в стороне от дороги появился знакомый силуэт клена. Повеяло теплом летнего полдня и запахом близкой реки. В памяти, словно из черной глубины омута, всплыли россыпь веснушек, рыжие кудри и яркие зеленые глаза…Северус не заметил, как оказался на ногах. Ему было нужно увидеть, рассказать, попросить прощения, ведь она так дорога…       Крепкая хватка за плечо и опаливший ухо и шею выдох заставил его замереть:       — Куда собрался?!       — Там Лили!       Лицо Вадима вмиг переменилось: глаза зло сузились, губы сжались, на скулах заиграли желваки.       — Лили, значит… Я, значит, тут пыжусь, все Серые Пределы баламучу, и всё ради того, чтобы кое-кто в решающий момент вспомнил о дорогом друге? — вкрадчиво спросил Вадим. В его глазах заплясало что-то, очень напоминающее безумие. — Ты волен идти, куда захочешь, Северус. Но учти, что я пойду за тобой.       Пойдет за ним.       Пламя свечи затрещало, начало чадить.       — Так куда мы идем? — шепот Вадима прошелся по спине, рассыпая колкие мурашки. Туман стал гуще, плотнее, скрыв за своей пеленой все, что их окружало — в молочно-белой пустоте остался только светловолосый всадник и он сам.       Искушение сойти с тропы было велико. Клен заманчиво зеленел в тумане. Да еще среди ветвей мелькнул девичий силуэт. Длинные рыжие волосы блестели ярко, как в солнечный день. Да, Северус безумно хотел подойти, обнять подругу и представить её Вадиму…       Громко, тревожно каркнул ворон, шумно хлопнули крылья. Северус замер на месте. В памяти мелькнули белое лицо с мертвыми глазами, вываленные на траву внутренности, которые с урчанием ел зверь, мумия с мученическим оскалом на иссушенном черепе. И почему-то от мысли познакомить побратима с Лили стало жутко.       — Ты постоянно следовал за мной. Теперь моя очередь, — он забрался на спину волка позади побратима и крепко обнял его за пояс, зарываясь носом в волосы.       Волк сорвался с места, унося их от манящего клена. Дальше и дальше. И чем дальше они уходили, тем тише становился шелест листьев, слабел смех. Туман гасил звуки, приглушал их до слабого эха, а вместе с ними в белой мгле растворялся и старый клен у реки, и рыжие волосы веселой девочки, его личное солнце и совесть.       Северус не выдержал — оглянулся через плечо. Клен был уже далеко, и в тумане угадывался лишь его смутный силуэт. Но на какую-то долю секунды у дерева появилась четкая девичья фигурка и прощально махнула рукой, как когда-то в счастливом прошлом.       — …ока… ерус… — напоследок крикнуло эхо, вселив непонятное воодушевление и уверенность в том, что все будет хорошо.

* * *

      Сначала пришла боль. Она засела в плече огненным спрутом. Её щупальца оплетали шею, руку и спускались к животу. Не настолько сильная, чтобы хотелось плакать — метка порой ныла хуже — но и не настолько слабая, чтобы её можно было игнорировать.       Затем Северус понял, что лежит на постели, а вокруг витает сухой прохладный воздух с отчетливым земляным тоном. Учитывая, что последнее воспоминание заканчивалось пылающим домом… Северус вздрогнул: «Адское пламя! Вадим!» Он бы подскочил, но получилось лишь вздрогнуть — рана в плече полыхнула такой острой жаркой болью, что в темноте перед глазами заплясали звезды. Затем темнота раскололась, явив дверь. Огромную, круглую, затейливо разукрашенную какими-то символами и абсолютно незнакомую. Запертую. И капельницу с целым пучком пакетов каких-то жидкостей. От одного тянулась трубка, которая заканчивалась иглой в вене на правой руке. Дождавшись, когда боль немного утихнет, Северус повернул голову. В поле зрения попал угол каменного свода и старинный шкаф. За тонким темным стеклом бессистемно стояли книги, пузырьки и странные пластины, подозрительно похожие на золотые.       Обеспокоиться Северус не успел. К левому боку подкатилось теплое тело, в здоровое плечо уткнулась голова. В стеклянной дверце шкафа удалось рассмотреть кусок кровати, укрытый лоскутным одеялом, и поверх одеяла — молодого парня в старых магловских джинсах и темной футболке. Его золотистые кудри были связаны на затылке в неаккуратный куцый хвостик, в воздухе стоял химический запах лекарств и застарелого пота. Даже в смутном отражении было видно, что парень сидел у кровати пациента сутками напролет, опасаясь отойти даже на секунду, а теперь наконец-то позволил себе расслабиться и от облегчения уснул прямо как был — немытый, одетый и наверняка голодный.       Северус нашарил вялую теплую руку и мягко сжал запястье.       — Живой…       — Нет, мы умерли, — скорбно отозвался Вадим, продолжая неподвижно лежать на его плече. — Огромная гадюка разорвала тебе вену и впрыснула в кровь полный стакан яда, отчего у тебя случился шок, тахикардия и прочие малоприятные для организма вещи, а я не успел оказать тебе помощь, потому что на нас свалился горящий дом.       Он говорил и гладил его ладонь, переплетал их пальцы, короткими, почти невесомыми касаниями считал костяшки и мозоли.       — Какая трагическая смерть, — констатировал Северус, разглядывая высокий потолок с ярким белым шаром вместо люстры. Говорить было не больно, только голос хрипел от долгого молчания. — Без шансов.       Ответить на ласку было так легко и естественно, словно они были вдвоем всю жизнь, лежали в кровати каждые выходные и мирно обсуждали прочитанные книги.       — Ага, — Вадим зевнул и потерся щекой о плечо, не открывая глаз. Северус запоздало сообразил, что лежит под одеялом совсем раздетый. — Девочки будут рыдать о нашей великой запретной любви и сочинять истории с горячими жаркими сценами.       — Какое счастье, что мне уже всё равно, — хмыкнул Северус, перебирая бусины на запястье Вадима. — От меня же остался лишь пепел.       — Не скажи, фантазия фанатов может такое породить…       — Тебе надо поспать.       — Угу. Тут… это… — Вадим зевнул, — Тенси, замени капельницу.       Откуда-то из изголовья вынырнул домовик и деловито защелкал пальцами. Трубка мотнулась, приладившись к свежему лекарству, из кучи пакетов вынырнул пустой. Северус внимательно рассмотрел анаграмму на наволочке Тенси и прислушался к беззлобному бурчанию.       — Свадьба только случилась, хозяйка во Францию сразу уехала, а хозяин в дом побратима притащил и из его постели не вылезает. Как Тенси в хроники такую стыдобу запишет?       Домовик Лавгуд. Северус хмыкнул. Всё-таки повезло.       — Вот, видишь? — пробормотал Вадим сквозь сон. — Одна история уже есть. И пофиг, что ты две недели в коме лежал.       Их пальцы переплетались друг с другом, гладили ладони, мягко обводили линии и шрамы. Душа плыла в волнах умиротворения.       Они выбрались.