KAMLIGHT

Чонин мечется снова, рвёт волосы на голове клочками, по-бычьи пыхтит, широко раздув ноздри, будто ему и впрямь понадобился воздух, и рассекает маленькую комнатку Кенсу крупными шагами. - Ты ходил к врачу? Может, поедем сейчас? - Чонин взволнованно отдирает ладонь от взмокшего лобика, словно действительно обжёгся. - Когда ты только успел простудиться? - Всего тридцать восемь и два, всё хорошо, - Кенсу тычет пальчиком на тумбочку, где среди смятых бумажных платочков и разбросанных таблеток лежит одинокий термометр. - Ничего хорошего, мелкий ты сучёныш, ты что же, специально, да? Скажи, ты специально? - Чонин ломит брови домиком, жалобно его ругает и водит своими ледяными руками по его кипящему жаром телу. - Скажи честно, Кенсу, - Чонина ломит от страха от одной мысли, что Кенсу снова взялся за своё. - Не думаю, что план моего обращения может быть настолько жалок и состоять лишь из обычной простуды, - Кенсу оправдывается весьма убедительно, и Чонин наконец-то выдыхает. Кенсу простудился по его ошибке, а не по своей прихоти. Ничем хорошим его вой и плачь в открытое окно не закончились, и половина бесконечных метаний Чонина были из-за навалившейся вины, потому что именно он тогда стоял под окном своего мальчика чуть ли не час, соизволив зайти внутрь только после охрипшего от рыданий и бесконечных просьб голоса Кенсу. И всё бы сложилось хорошо и не было бы никакой простуды, если бы его бедному мальчику не пришлось бы изрядно потеть последующие два часа. Перемирие прошло на славу.

***

Чонин бы никогда не согласился с ним этим заниматься. Ставил бы запрет точно так же, как и на обращение, но только его маленького Кенсу не остановило ничего из ряда «я слишком сильный для тебя», «я могу случайно сделать тебе больно», «я могу просчитаться с силой». Кенсу выкидывал громкое «не узнаешь, пока не попробуешь», обиженно бурчал «я что тебе, девчонка?» и с улыбкой на лице лежал на носилках с двумя переломанными к чертям рёбрами, а они ведь даже не приступили к главному. Чонин убегал от него месяц или два, бесслёзно плакал и выл, когда Кенсу снова к нему лез, уезжал куда-то на целый месяц, и вернулся в итоге колючим, раздражённым, как следует обогатив свою речь пагубной лексикой и новыми дурацкими привычками. Чонин не выдерживал и щетинился на всех вокруг без разбора, ухаживал за Кенсу яростно и упорно, лично обматывал того бинтами, даже спустя столько времени, лично мазал все гели и, по секрету, долго потом крушил в лесах деревья от обиды и горечи. У Чонина болело мёртвое тело, ныли и болели яйца и очень сильно страдала нервная система. Мелкий настырный поганец До Кенсу видел все его проблемы насквозь, пытался уловить его между своих аккуратных ножек и вселить былую уверенность в действиях. Чонин только-только начал его обнимать, а после перелома прошло аж несколько месяцев. Чонин бы и не лез дальше объятий, да только у Кенсу всегда есть план. Умный, продуманный, многоступенчатый, а главное, эффективный. Вернуть Чонину уверенность. Отсосать Чонину, передёрнуть Чонину, задирать Чонина, раздеться перед Чонином и заставить Чонина ревновать. Всё бы лучше было исполнить в обратном порядке, потому что Чонин сломался уже на первом этапе. Кенсу хватило только спустить мягкие домашние штаны, задрать футболку до пупка и, сидя спокойно на месте, пролить на свои коленки и ляжки пару капель обязательного ежедневного стакана тёплого молока, слава богу оставшегося разве что на дне. Чонин вылизывал ему ножки, словно изголодавшаяся по воде собака, кричал себе сам дальше не заходить и даже для уверенности крепко сцепил руки за спиной. Но До Кенсу был не менее умён, чуть больше просчитан и настолько же храбр. Этот раз был совсем другим. Рёбра остались целы, только у кровати полетели к чертям все ножки и сорвалось весьма крепкое изголовье. Кенсу не догадывался даже близко, что в мертвецах столько страсти. Чонин ему засаживал по самое не могу, клялся в любви и снова бесслёзно плакал, держал себя руками на весу сверху и до смерти боялся как бы не сломать Кенсу таз. Сдерживать свою животную силу ему приходилось постоянно, но будучи до смерти возбуждённым - никогда. Все байки, что он наплёл Кенсу про бывших из человеческого рода, всегда были откровенной ложью, в которых он признавался, проводя каждый раз пальцем по носу и сильно шмыгая после очередной лжи. Кенсу очень хорош в языке тела, а Чонин снова строит из себя крутого, отлично зная, что всё всегда будет и было так, как хочет Кенсу, и так, как скажет Кенсу. Чонин противостоял лишь одной их проблеме, гнетущей его до желания разломать себе череп пополам. В такие разы, то есть каждую чёртову бессонную ночь, он приходит смотреть, насколько красив живой и тёпленький Кенсу. Насколько жарко стучит его сердце и какие красивые сны ему могут сниться, в отличие от опустевшего, уставшего и разбитого Чонина. В Кенсу была юность, жизнь, сила и долгое замечательное будущее. И, к огромному сожалению, он слишком поздно задумался о последствиях. Чонин умирает каждую ночь, когда с губ его мальчика, к которому он приходит за спасением, слетает нежное «Чонин», потому что даже его сломанного ноготка этот Чонин не стоит и никогда стоить не будет. И разве убедишь такого настырного и такого замечательного мальчика. Чонин умирает, и уверен, что умер бы и Кенсу, если бы узнал, что Чонин отдал бы всё на свете, чтобы никогда его не знать. Чтобы прокрутить стрелки часов на месяцы назад и никогда не заглядывать в такие большие и полные любви глаза. Он снова задыхается и плачет, сотрясая воздух своими пустыми лёгкими и такими же пустыми и бездарными шансами выжить хотя бы ещё один лишний день без Кенсу.