KAMLIGHT

“Секс с ним просто тухляк, и лучше бы я никогда на это не соглашался”. Листочек мнётся в комочек между пальцев Сехуна, вместе с чем каждый в кругу начинает подозрительно озираться. - Ну что, делаем ставки. Чья бумажка на этот раз? Кенсу снова прокручивает в своей уставшей от шумного и веселого вечера голове услышанное и вдруг подпрыгивает так, словно его ошпарили кипятком. Никто не замечает. Он выпрямляет спину по струнке, хлопает глазками, будто ослышался, и ярко ощущает, как к горлу подступает горький ком. Чонин рядом с ним смеётся и крепко сжимает пальцами его ляжку, снова забывая, насколько осторожным нужно быть в прикосновениях. Кенсу это в нём ужасно любит и боится каждый раз увидеть бездонную пустоту в медовых глазах Чонина, потому что у Чонина на пункте «сделать Кенсу больно» один сплошной эмоциональный срыв, а у Кенсу как раз закончился тональный крем. Кенсу боится, как бы не понял Чонин, что возиться с ним тяжело так же, как с антикварной куклой, разваливающейся на части от неосторожного касания, куклой, которую лучше всего убрать с глаз долой на самую верхнюю и никому не интересную полку шкафа и оставить пылиться до скончания веков. Кенсу брызжет слезами в зевок, потому что может ли хоть кто-то из большой и бессмертной семейки Чонина быть недоволен своей интимной жизнью? Ведь никому нет дела до сдерживания сил, кроме Чонина. Никому нет дела до отношений с людьми, кроме Чонина, ведь каждый из них, снова же, кроме Чонина, оказался достаточно умён, чтобы не брать на себя ответственность за жизнь человека. Каждый из них оказался умнее Чонина и куда уж умнее Кенсу. Он уходит «попить воды», а сам снова воет на открытом кухонном балконе и мечтает, что так он и останется стоять здесь льдинкой в разгар холодного января, а Чонин, видимо, остывший к нему и уже жалующийся на их гаснущую интимную жизнь, даже не вспомнит про него, разве что слишком уж поздно. Кенсу жалеет себя впервые и делает это с такой трагедией и с таким старанием, падая на колени и завывая вместе с пургой, что зашедший на кухню Чунмён чуть ли не на всех парах мчится набивать Чонину морду. За Кенсу, за его слёзы, за сопли и простуду, а также ещё за что-то, что должно остаться только между ними. Кенсу воет беззвучно (позор быть услышанным другими) и барахтается изо всех сил, когда Чонин появляется злой, строгий и весь красный. Его закидывают на широкое плечо и заодно крепко мнут его пополневшую задницу. Чонин кидает всем что-то в роде «всем срочно уйти по делам на пару часов, сука», с чем вся семья послушно собирает шмотки и выезжает в глубокую ночь чёрт знает в какое круглосуточное кафе. Грозный Чонин никогда не был самым послушным ребёнком. Грозному Чонину всегда разрешалось чуть больше положенного.

***

- Я вижу, у нас остались какие-то секреты друг от друга? - Кенсу рыдает в ладошки, свернувшись на диване неприступным калачиком, - так, как Чонин ненавидит. - Быстро вытри свои слёзы и начни говорить, иначе я за свои слова и действия не ручаюсь, - Чонин злой, красивый до коликов в животе, просто волшебный, а также неловкий, смешной и, видно, снова косит под крутого. - У меня нет никаких секретов! Это у тебя секреты! - Кенсу уверен, что не понять причину его слёз просто невозможно, поэтому даже не старается объяснить. - Да какие к чёрту секреты?! Что я сделал? Ты хоть объясни, прежде чем, сука, топить нам балкон! - Чонин разводит руками, выпучивает глаза и всё больше портит репутацию строгого и крутого. - Ты меня разлюбил! Вот в чём секрет! Спать со мной тебе плохо, трогать меня ты боишься, обращать меня ты тоже не хочешь! Чонин звереет. - Не смей! Не смей, сука! Просто не смей! Даже поднимать эту тему не смей! Ты сдохнешь старым! вонючим! морщинистым! стариком! Понял меня?! - Чонин бьёт по каждому слову, выбивая у Кенсу болезненные удары сердца. - Сдохнешь во сне, воняя за километр загаженными подгузниками, но не от моей руки! И я клянусь, что ни одна твоя просьба, ни один твой план не заставит меня свернуть с моего решения! Понял?! - он кричит сорванным голосом, пыхтит красным огнём в глазах и яростно крушит добрый старый стол одним кулаком, до смерти пугая Кенсу, которого будто насквозь дырявят пулями. - А...а как же т- - Понял меня, спрашиваю?! - Чонин не терпит рвения Кенсу пойти против, и чуть ли не рвёт волосы на голове от услышанного: - Нет! Не понял! - слезливым, но храбрым голосом. - Я тебе сейчас покажу «не понял». Чонин рвётся к нему с дьявольским огнём в глаза, рассекая всю комнату одним прыжком, но язык Кенсу умудряется воздвигнуть в одну секунду чуть ли не бетонную стену между ними. Чонин каменеет перед ним с выпущенными когтями. - Я хочу расстаться, - звучит до ужаса трусливо и тихо. - Ч-чего? - Кенсу знает каждую попытку Чонина его обмануть, отвлечь, припугнуть и даже оттолкнуть, и пытается так же. - Мы расстан- Чонин резко сжимает ему рот своей широкой, мёртвой и холодной до смерти ладонью. Он мечется между мыслью вырвать Кенсу язык, разорвав когтями ему мягкие и такие тёплые щёки, и желанием заплакать и искусать его до смерти. Его Кенсу - всего лишь маленький, волшебный и неповторимый миг в этой бесконечной перемотке жизни. Чонин держит тёплые щёчки крепко, клонит голову Кенсу вверх, чтобы заглянуть в эти полные лжи глаза. - Ни за что. Ни за что и никогда я не позволю тебе меня бросить, ясно тебе? - Чонин пресекает его жалкую попытку что-то сказать, сжимает пальцы на щеках крепче, вжимая Кенсу затылком в диван. - И я отлично вижу, что ни я без тебя, ни ты без меня не сможем. Кенсу еле мотает головой и крепко сжимает глаза, когда Чонин на это «нет» злостно потряхивает его за ворот рубашки. - Не могу я тебя превратить, как ты не поймёшь? Не могу. Я не могу остановить твоё сердце, забыть твоё дыхание, не могу лишить тебя сна! - он отпускает застывшего Кенсу. - Я не могу потерять цвет твоих глаз, потерять твой румянец, не могу забыть, как ты плачешь! - Чонин чуть ли не скулит и грузно падает на Кенсу, с глухим надрывом пытаясь плакать по-человечески и шептать. Голос у него дрожит и хрипит, а невозможность заплакать рвёт изнутри на части. - Я не хочу забывать, как было в тебе горячо. - Я умру, если больше не смогу почувствовать всё это, понимаешь? Кенсу пытается плакать молча, глотает рыдания, как ребёнок, случайно хнычет вслух и мотает головой, словно сумасшедший. Чонин снова сходит с ума от этого упрямого «нет», вскипает досадой от непонимания в Кенсу, которое так обесценивает жизнь и человеческое тепло. Он вне себя от боли сдирает с Кенсу одежду: рвёт все пуговицы на рубашке и стаскивает штаны с нижним бельём, оставляя Кенсу в одних тёплых носочках. Кенсу дёргается от волны холодных мурашек, когда Чонин проезжается ладонями от пальчиков ног до бёдер. Он растягивает его своими мёртвыми ледяными пальцами, вырывая крик испуга, от которого Кенсу никак не отвыкнет. Чонин хватается за подушки дивана, разрывает их одними когтями, когда рвётся в Кенсу как оголодавший зверь, рвётся словно новорождённый, толкается, режет Кенсу изнутри своим холодом и рычит на весь дом диким зверем. Кенсу чуть ли не тонет в подушках широкого дивана, хватается за холодные плечи Чонина и громко скулит. Он дёргается от холодных мурашек и мечется в резких судорогах, потому что Чонин еле сдерживается и заметно перебарщивает в толчках. Чонин не замечает бьющие его в грудь ладошки, не замечает дрожащие и дёргающиеся ноги у себя за спиной, потому что внутри Кенсу так жарко и так узко, внутри Кенсу пульсирует будто целая вселенная, в которой Чонин тонет так сильно и глубоко, что воет и стонет, когда чувствует, как на миг пробуждается жизнь в сотнями лет сряду мёртвом теле. Жизнь существует только рядом с живым Кенсу, только в живом Кенсу, и ни на что другое Чонин в этой жизни не согласится.

***

Кенсу наутро просится домой слишком настойчиво, не смотрит никому в глаза и даже отворачивается от поцелуев. Громкое «мы расстаёмся» прямо перед всей семьёй выбивает у Чонина из-под ног землю, как и у каждого члена бессмертной семьи. Целый год вместе, целая история, написанная вместе, много побегов, много возвращений, много слёз и примирений. Чонин не верит, что всё может закончиться так, мечется из стороны в сторону, потому что Кенсу на вопросы не отвечает, а он не может накричать при всех, схватить за щёки (посиневшие от вчерашней хватки), заткнуть, припугнуть, расцеловать и заняться любовью. Старый добрый метод впервые даёт сбой, а право выставить семью из дома Чонин уже использовал. Кенсу выглядит отрешённым, усталым и рассеянным, а ещё чуть-чуть заплаканным. Чунмён вдыхает глубже, просит их ещё раз переговорить этот вопрос, но получает от Кенсу «всё было решено ещё вчера». У Кенсу в голосе совсем нет эмоций, в глазах не видно даже капли любви ни к Чонину, ни к его семье. Чонин только теперь понимает, почему Кенсу сутулится и ходит хвостиком за Чунмёном с самого утра. Чонин хочет утянуть его на серьёзный разговор, но серьёзнее этого разговора может быть только бешеный взгляд Чунмёна, кипящий злостью и раздражением. Чунмён хватает ладошку Кенсу куда заботливее, чем когда-либо в порыве злости хватал Чонин, и уводит куда-то наверх на тихий разговор. Они возвращаются, будто оба заплаканные. Кенсу дышит рвано, шмыгает пару раз особенно громко и трёт нос рукавом. У Чунмёна лицо как один большой сгусток боли и раздражения, и Чонин даже боится спрашивать, о чём они говорили и к какому ответу пришли. - Сехун отвезёт Кенсу домой. - О чём вы разговаривали? – вопрос вырывается. - О том, что Кенсу нет смысла ставить крест на своей жизни, как и быть твоим парнем дальше, - строгий голос Чунмёна заставляет Кенсу дёрнуться, словно он и близко не мог представить, какое решение принял глава семьи. - Это Кенсу так решил?! Это он так решил?! – в происходящее Чонину не верится, как в страшный сон, и он снова задыхается от гнева. - Это решил я, - Чунмён прячет Кенсу за собой. – Или вы расстаётесь, и ты никогда больше его не беспокоишь, или же ты его обращаешь, и вы ближайшую вечность остаётесь вместе. - Пап, я не мо- - Третьего не дано, Чонин. Ты что же думаешь, блестеть перед ним своей молодостью, пока ему не стукнет девяносто, а потом проводить его в последний путь? - Чунмён от безответственности сына гневно трясётся. - Ты думал, можешь ворваться в его жизнь с таким наглым заявлением и занять главное место в его жизни? Думаешь, он будет в силах смотреть в зеркало и улыбаться тебе? Чонин молчит, будто ему вырвали с корнем язык. Именно так он и думал.