KAMLIGHT

- Я-я подумал, тебе плохо, поэтому принёс тебе немного к-крови, - Кенсу аккуратно кладёт пакетики с кровью на кровать, вытирает залитые слезами щёки и отчаянно глотает рыдания. - Э-это моя. - Ты понял, что я шучу, и принёс ему своей крови? - Чунмён крепко обнимает Кенсу за предплечье и всем сердцем пытается спрятать того от сокрушительных глаз Чонина. Он шепчет «ты мой умный мальчик» и крепко целует Кенсу в макушку. - Пойдём, я приготовлю тебе что-нибудь покушать. А Чонин пойдёт в душ, а то здесь дышать уже нечем! - Чунмён таращит глаза в намёке и бесшумно цокает в сторону ванной. Чонин в ступоре, Чонин в волнении и в огромном страхе. Кенсу даже внимания не обратил на его слова, отчаянно делал вид, будто ничего не слышал, но заливался слезами, текшими пуще ручейка. Чонину тяжело, как никогда. Он будто вечность не стоял настолько близко к своему мальчику, что чуть ли не забыл этот запах тёплого мягкого молока. Чонин еле находит силы подняться и оторвать взгляд от тощих покатых плеч Кенсу. У Кенсу торчат лопатки, венки, скулы. Кенсу еле шевелит ногами. - О-откуда? Когда ты успел? - он кивает на пакетики и цепляется хотя бы за последний шанс заговорить. Чунмён недовольно на него рычит, выставляя острые клыки. - Э-это был подарок на твой день рождения, но потом ты сказал, что не помнишь, когда он, и что вы его не отмечаете. - Вот как. С-спасибо.

***

Чонин кормится прямо под душем. Он захлёбывается кровью своего мальчика, как жадный младенец материнским молоком. Вкусно до безобразия, пускай он и клялся не поганить так своё имя и хотя бы оставить последнюю крупицу совести, чтобы глядеть Кенсу в глаза. Но между ними всё кончено, и, скорее всего, кончено безвозвратно, так что Чонин разрешает себе упасть на самое дно, выпивая все четыре пакетика до дна и вылизывая их до последней капли. Ему лучше. Лучше, чем когда-либо было, и это кажется даже слегка ненормальным. Потому что у него крепко стоит всю недолгую трапезу, а также дёргается от одной мысли, что его мальчик только что накормил его из собственных рук. Чонину сносит крышу резко, перед глазами плывут глазки Кенсу, губки Кенсу и мягкие-мягкие щёчки, и он впервые за всю жизнь хочет кинуться в такую крайность, из которой не будет выхода совсем. Он хочет снова в своего мальчика, туда, где ему будет так горячо, туда, где он будет чувствовать себя самым живым и настоящим. У Чонина снова болят яйца, будто их режут ржавым перочинным ножиком, и это становится последним ударом в его помутневшую голову. Он не передёргивает по-быстрому и даже не ждёт, пока не пройдёт само. Чонин спускается со стояком, с мокрыми волосами, абсолютно голый, разве что с туго обтянутым вокруг бёдер полотенцем. Отец его убьёт, но скорее всего, Чонин почти уверен, убежит подальше, оставив их наедине. Чонин хочет в последний раз. Хочет до смерти сильно. - А-а, нет, - Чунмён останавливает его на последней лесенке и встаёт напротив, как стена. Где-то на кухне раздается лёгкое хлюпанье носом. - Нет, нет и ещё раз нет, ты идёшь наверх, вытираешься, одеваешься и решаешь эту проблему сам, - Чонин молча и нагло пытается пройти мимо родителя. Рассерженному Чунмёну только и подавай повод для ссоры, потому он уверенно толкает сына назад и звереет моментально. - Ты что, обдолбался? Ты видел его? Он же умрёт! И не ври, что образумился! Твой жалкий вид и твой жалкий дружок кричат мне о том, что ты просишься на прощальный танец. Нет, дорогой, я тебя такому не учил. - Пап, он мне очень нужен.. - Чонин впервые давит на жалость. - Он отдал тебе свою девственность, свои рёбра, свою кровь, свой покой и своё сердце. Ты не оценил. Будь добр теперь не мешать ему умирать дальше. Чонина колотит снова. - Я отдал не меньше! Мы- - Что? Что ты отдал? Литр своей мёртвой спермы? Или же свою молодость? Своё дорогое внимание? Свой мёртвый похотливый член? Может, покатал на машине? Накормил в дешевой кафешке за школой? - Не принижай мои чувства к нему, отец! Я вложил не меньше чувств! И ощущаю не меньше боли! - Не принижать? А что делал ты, когда он стоял за дверью? Ты его оскорблял, Чонин, ты сказал, что он играется с тобой, сказал, что лучше умрёшь, чем дашь вашей любви шанс расцвести по-настоящему. Ты уничтожил шанс быть вместе навсегда с единственным человеком на всём целом свете, который способен сделать тебя счастливым! И что куда теперь важнее, ты отнял у него шанс быть счастливым! Без тебя или с тобой, он никогда больше не будет счастлив, и даже если он умрет в девяносто, его последним воспоминанием будет твоё лицо. Лицо ублюдка, который вытрахал из него желание и умение жить! - Чунмён.. - Кенсу, кажется, научился ходить бесшумно даже для ушей вампиров. Он заливается слезами, как младенец. - Не нужно, пожалуйста. Между нами с Чонином остались теперь только вы. - Приятно это слышать? Думаю, не очень, - Чунмён выплескивает свой яд не хуже королевской кобры. Для Чонина это последняя капля. - Хватит говорить так, будто я не заслуживал его любви! Я любил Кенсу не меньше! И люблю до сих пор! Но я не должен был! Это грёбаная, сука, ошибка! Я ошибся, когда поддался и сделал тебя своим! - Чонин смотрит прямо Кенсу в глаза. - Я не должен был! Я должен был уехать и забыть к чертям дорогу в этот город! И я не могу ничего исправить! Я хочу быть с тобой больше, чем чего-либо ещё! Но я мёртв, Кенсу! Я мёртвый! От меня смердит мертвечиной! Я застыл, как камень! У нас с тобой не было бы ничего, за что стоило бы держаться! Мы были бы двумя вонючими мертвецами среди толпы, пышущей жизнью! - У нас были бы мы, - всё, на что Кенсу хватает сил. Чонин стоит, словно облитый ледяной водой. Кенсу ставит их любовь выше их жизней. Глупый и безрассудный мальчишка. - Я хотел бы быть с тобой вечно, но не такой ценой, малыш. Чунмёна трясёт, Чунмён рычит на весь дом, Чунмён швыряет стоящий поблизости стол в стеклянные двери, разбивая к чертям гардину и вываливая шторы наружу. Ничего хорошего это для Чонин не значило. - Ну кто в этом доме должен умереть, чтобы ты понял, насколько тебе в твоей жизни повезло?! Осталось только обратить этого мальчика и всё! Что станет не так с Кенсу, если он станет одним из нас?! Он останется таким же! Ну станет чуть холоднее, чуть мертвее, ну и что? Мы здесь все с вами одинаково живые, мы двигаемся, разговариваем, думаем и едим! У тебя, сука, даже стоит! Мы живые, Чонин! И прошу подумай хоть на секунду над одним вопросом! Неужели смерть Кенсу лучше, чем его любовь? - Чунмён, прошу! Хватит! Пожалуйста! - Чонин глядит на раскричавшегося Кенсу и боится, как бы тот не задохнулся от бессилия. У Чонина стояк упал давно, и спорить с Чунмёном желание пропало. Он уходит обратно молча, не давая знать, принял поражение или нет. Чонин уходит бледнее смерти и чернее тучи. В голове набатом звучит «у нас были бы мы», а шестерёнки в голове заводятся снова. Важнее ли «мы» того кошмара, что ждёт их в будущем? Чонин вспоминает их первое занятие любовью, вспоминает их объятия, вспоминает их поцелуи, долгие вечера фильмов и разговоров ни о чём. Он будет скучать по увядшему Кенсу в больничной палате, по холодному румянцу и рыданиям на балконе, по грязным заигрываниям в метро и самым милым и опасным подмигиваниям рядом с родителями. Он будет безумно скучать по своему тёплому Кенсу, по синякам на его бёдрах, по раскрасневшимся от слёз глазкам и обожжённому от горячего молока языку. Чонин скулит и рыдает одними пустыми придыханиями. Он будет очень скучать.