KAMLIGHT

Чунмёну хватает трёх дней, чтобы до смерти заскучать. Тоску нагоняло всё. Абсолютно каждая секунда, абсолютно каждый нечеловеческий вздох. Унылый и подгнивающий Чонин, сутками напролёт отлёживающий свои бока на провонявшей насквозь кровати, источал смертельно опасный стресс для нервной системы своего отца. И что убивало Чунмёна напрочь, что отняло покой в его мёртвом, но любящем сердце: не было больше никакого Кенсу, которому было бы под силу привести его сына в порядок. У Кенсу не было сил привести в порядок даже себя. И во что Чунмён не смог поверить сразу, что могло быть хуже всего на свете, Чонин своего мальчика отпустил, отказался от Кенсу, как отказывался от тысячи других лиц, мелькавших в его бесконечно долгой жизни. Чунмён был уверен, что с Кенсу всё серьёзно, что с Кенсу навсегда, что нет больше такого, как Кенсу. И случилось лишь в итоге, что Кенсу болен серьёзно, что Кенсу может забыть о всяком «навсегда» и что совсем скоро ни в одном уголке этого необъятного мира больше не останется такого, как Кенсу. Чонин был предателем, каких свет не видывал. Кенсу этой мыслью травил себе каждый вздох, плакал над всеми их фотографиями и ночами напролёт глядел на проклятые решётки своего окна. Чонин предал и бросил его умирать в комнатке размером четыре на четыре. Ушёл, когда впервые выглядел через окошко насухо торчащие рёбра и бедренные косточки. Чонин впервые за сотни своих лет видел анорексию так близко и из своей комнаты не выходил днями. Кенсу знал о каждом скрипе проклятых решёток, Кенсу ловил каждый блеск рубиновых глаз за занавеской. Чонин забыл дорогу к его окну. Полтора месяца и почти двадцать килограммов улетели с Кенсу как будто одним дуновением ветра. Кенсу не ел: не хотел, пытался, а затем не смог. Убегал, стуча костями по полу, в туалет, пугал не спавших от волнения родителей, проклинавших день за днём в глубине души холодного ублюдка, погубившего им единственного любимого сына. Ни мать, ни отец и вслух произнести имя Чонина не могли, боялись и остерегались, как бы случайно в порыве боли не ляпнуть. Услышать хоть одно упоминание своего мучителя было для Кенсу сродни смерти. Чонин мучил, Чонин предал и даже не спросил его, как он справляется. Чего ему стоит умирать в восемнадцать лет, когда как Кенсу прибежал, сломя голову, зная, что ничего его любимого не убьёт, что Чунмён и глазу с сына не спустит и в обиду не даст даже самому себе. Кенсу не получил даже капли того внимания, о котором мечтал. Но было между ними с Чонином одно, что было прекрасно, величественно и невероятно абсолютно каждый день. Чунмён. У Чунмёна хватало духу заявляться в его дом чуть ли не каждый день. Хватало духу разговаривать с его родителями, покупать продукты, лекарства и сидеть с Кенсу до самой ночи, пока мальчик не засыпал или не терял в порыве чувств сознание. Чунмён помогал умываться, помогал одеваться, ходить, чуть ли не с ложки его кормил и часто сверкал в темноте большими слезами в глазах. Как же мёртвые глаза Чунмёна научились плакать, Кенсу так и не успевает спросить.

***

- Он умер, - Чунмён с сухим и глухим голосом кидает на его кровать мягкое полотенце. Затхлый запах комнаты пробивает насквозь тёплое пенное молоко и сладкий привкус пота. - Ч-что? - В три тридцать шесть утра. Голос Чунмёна трещит по швам, как и сам Чунмён, глухо падающий на пол к стенке напротив. - К-кто умер? - Чонин колотит от догадки. На часах ровно три тридцать дня, а у него голова не может отсчитать гребаных двенадцать часов. - Кенсу. - Ты р-разыгрываешь меня? Чунмён глядит затравленно, глядит, как не должен глядеть ни один родитель. Чунмён ненавидит, злится, с закипающими в глазах слезами хмурится и молчит. - Это шутка? Ваш новый план? Чунмён молчит и одним лишь взглядом травит Чонину сердце. У Чонина голос срывается до шёпота: - Он не может умереть. - А я не могу плакать, - слёзы с лица сдираются, как насухо прилипшая грязь. - Он не может умереть! - Чонин падает с кровати, падает прямо отцу в ноги, хватает того за коленки и глядит широко распахнутыми глазами. Чунмён брызжет ядом в лицо хуже королевской кобры: - Нет. Мы с тобой не можем умереть, а он, как раз-таки, может. Чонин срывается. - Он не мог сдохнуть! - Но он сдох! - Не мог! - Он сдох маленьким, изъеденным и иссохшим до костей ребёнком! И он всегда был ребёнком! А я должен был быть против, когда ты привёл его к нам! Потому что сейчас от него остался лишь прах! Чонин сгнивает до мозга костей. - К-как прах? - Его кремировали. Чонин не знает будет ли его смертям конец. И на миг, когда голова кружится, а гул сердца разбивается в ушах, он ощущает себя живее всех живых. Чонин умер и воскрес только что, как он умирал и воскресал, разбивая себя в горах. Ему сносит все заслонки, его колотит по-зверски, а голос срывается, басом отдаваясь в каждом углу огромного дома: - И ты не сказал мне? Ты не сказал мне?! Как ты мог не сказать мне?! - Сказал бы, если бы он для тебя хоть что-то значил! Ты видел, как он дохнет эти два месяца! Ты видел, как он тает на глазах, но ни черта не сделал! - Чунмён брызжет холодными слезами. - Я его отпустил! Но мы были связаны! Я трахал его! Я трахал его гребаное тело! Я был его единственным, я был его частью, он был моим! Как ты мог не сказать мне о его смерти?! Как ты мог не сказать?! Мне?! - Чонин трясёт отца за плечи, молчаливого, хмурого и мёртвого. - К черту тебя. Твой член. И твою связь. Чунмён уходит, хлопнув дверью до трещин в стенах, до трещин у Чонина в сердце, потому что у Чонина с языка слетают грубости, а в сердце кипит огонь. Слабый, угасающий и вряд ли способный когда-либо ещё зажечься. Он лежит на полу и умирает раз тридцать сряду, воскресает ровно столько же, но мёртвым и неподъёмным грузом лежит, разбивая вновь и вновь грудную клетку кулаком. Вдруг не осталось ничего, что бы помогло ему встать на ноги.