KAMLIGHT

Настойчивый стук в дверь разбудил бы в доме каждого, но испуганный Кенсу подпрыгивает в постели только когда мать расцеловывает его лёгкими поцелуями. Он тянет пополневшие слегка руки, чтоб прикрыть щёки, раздражается совсем чуть-чуть и закидывается на другой бок на «ещё пять минуточек». - Нам пора в больницу. Вставай, - будто вновь ожившая, она будит его поцелуями в ушко, в макушку и в висок. Каждое утро обнимается с ним подолгу в кровати, целует тощие пальцы и слишком неуместно с ним нянчится, до смерти смущая своего мальчика. И пусть Кенсу видит лишь её счастливую улыбку, но за его спиной каждый чёртов день она проливает хотя бы одну слезинку, полную обиды на весь мир. Проливает слезинку по тому дню, когда разрешила своему единственному ребёнку быть не таким, как все. Плачет по дню, когда впустила в дом того, кого ненавидела потом каждый день и каждую ночь. Ненавидела всё и даже улыбку родного мальчика, ненавидела его тронутое мужчиной тело, ненавидела каждый так усердно запрятанный синяк. Ненавидела каждую сказанную ей ложь и ждала их с Чонином расставания, как когда-то ждала рождения своего мальчика. И, наверное, она потеряла даже однажды надежду, но новый день без него ворвался вдруг внезапно и ярко, а слёзы расставания и долгие метания сына казались недолгими и не такими уж болезненными. То, чего так долго она жаждала, то, чего она никак не могла сотворить своими руками, (потому что сердце её мальчика должно было разбиться лишь руками того мужчины), наконец-то сбылось. Но покой не настал, даже с непоправимо и намертво разбитым сердцем Кенсу. Влюблённость в глазах её мальчика не улетучилась, не утихла даже на грамм, лишь стала гореть ярким огнём всевозможных мучений. Она в его глазах разглядела желание умереть. И вне себя от ужаса, вне себя от страха, она впервые была готова принять Чонина без лживой улыбки и с щедро оторванной от сердца добротой. И пускай Чонин в их дом больше и ногой не ступал, и пускай её мальчик улыбается вот уже месяц только ей одной, как она и хотела, и пускай он уже на пути к выздоровлению, она знала всем сердцем, что гибель Кенсу лишь дело времени. Глупая любовь, которая должна была закончиться, не начавшись, непоправимо растоптала жизнь её ребёнка, которого она носила под сердцем девять месяцев и лелеяла рядом вот уже почти двадцать лет. Ненависть к холодному и бессердечному человеку была невиданных размеров, а тоска по искренней улыбке сына - того хуже.

***

Кенсу глядит на неё долго, внимательно и уже за завтраком уверенно поддакивает своему чутью. Именно в это утро мать выглядит особенно издёрганной и взволнованной. И никак не из-за завтрака, который он смог съесть чуть меньше, чем наполовину. Что-то случилось. Что-то трясётся волнительной мыслью в материнском сердце и не даёт ей выслушать его бесполезную треплю. Она бросает короткие и незаинтересованные кивки на его детский и дорогой лепет и чуть не обжигается сковородкой. Сердце чуть не выламывает ему рёбра от догадки, когда часом назад бывшая весьма бодрой мать отводит свой скрытный взгляд и пытается что-то с себя смахнуть, поскорее открывает окна и пытается вдохнуть глубже. В комнате осело что-то тяжёлое, душное и затхлое, на что Кенсу не обратил сразу внимания. Запах мертвечины. У него вдруг стынет кровь в жилах, сердце пронзается иглами и слёзы закипают в глазах, будто только и ждали этого разговора. Быть того не может, но слова вылетают раньше. - Чонин приходил? Мам? - он еле находит силы достойно выговорить это имя. Мысль кажется безнадёжно глупой и только напрягшаяся спина матери заставляет его перестать дышать. Женщина застывает, удивлённо таращится на него, не может придумать отговорку и нехотя вскипает. - Ну, приходил, и что с того? - она ворчит и совсем чуть-чуть дрожит. - Мама! - Кенсу подпрыгивает с места. Глупая мысль оказалась настолько же глупой правдой. - Он уехал ещё час назад, - она суетливо закидывает сковородку в раковину. - Как он там? - Кенсу надламывает брови и почти плачется, хоть и совсем не в его правах плакать по Чонину перед настрадавшейся и постаревшей из-за него на лет десять матерью. - Ну, выглядит он похуже тебя, к тому же и пахнет, будто это не ты умирал, а он. Кенсу искренне радуется, хоть и болит за Чонина всем телом и сердцем. Радость хлещет румянцем по его щекам и бьёт жаром по голове. Чонин его всё ещё не отпустил. Чонин приходил, потому что без него не выдержал. - З-зачем он приходил? Что он говорил? - Кенсу вот-вот расплачется. - Сказал, что хочет забрать твои вещи. На кой чёрт мне отдавать ему твои вещи, когда они нужны тебе? - женщина заводится с каждым вопросом всё сильнее. - Мои вещи? Зачем? - Кенсу выпускает разочарованный вздох. - Извращениями заниматься, наверное. - Мама! Нет! - румянец хлещет с новой силой. - Просто он соскучился по мне. Наверное. - Даже сбрендил вконец, - говорил о тебе так, будто ты вот уже месяц как помер. «Мои соболезнования, госпожа До». Кенсу словно обливают ледяной водой. Что должно было случиться, что бы его, живого и почти здорового, Чонин назвал мёртвым? - К-какие соболезнования? К-как это? Он так и сказал? - Кенсу рвёт волосы на голове и пытается связать между собой всё, что знает, и всё, что услышал. Весь месяц, с того самого мига, когда Чунмён, злой на весь мир и усталый от всей драмы вокруг, лично отвёз его в больницу, Чонин не заявлялся ни разу. Ни разу не поинтересовался, ни разу не передал с Чунмёном ни в один из тридцати с лишним дней даже глупого «выздоравливай». Чонину он был не нужен, не нужен от обиды стал и сам Чонин. Ну, разве что совсем чуть-чуть, на самом-то деле. - «Если бы я мог вернуть время вспять, я бы отдал жизнь, чтобы вернуть вам его живым», - женщина повторяет Чонина криво, неправильно и неприятно. Кенсу от выходки матери проливает первую слезинку. - Ну, а я в свою очередь и не стала рассказывать, что ты у себя в комнате. Пусть помучается. - Он думает, что я мёртв? Почему ты не разбудила меня? - Кенсу громко хлюпает носом. - Он же так мучается, - Кенсу жалеет Чонина так, как не жалел свою плачущую ночами напролёт мать. Обида захлёстывает женщину с головой. - Пускай мучается! Всё, что происходит сейчас - это только его вина! Ты чуть не погиб, потому что он взял ответственность на себя, он просил нас с отцом довериться ему! Обещал, что отдаст жизнь за тебя, если понадобится, а в итоге ты единственный, кто плачет, когда он и слезинки по тебе не может выронить! И я была готова на всё это закрыть глаза, если бы он помог тебе выжить, но второй его ошибки я не выдержу! Потому что ты не выдержишь ещё одного предательства от него. - Мама, но мне нужно поговорить с ним! - Кенсу плачет без стыда и совести. - Очень нужно! - Чего ты от меня тогда хочешь? - Чтобы ты не плакала, - Кенсу плачет сам, и от криков матери только сильнее сомневается. - Я буду единственной в твоей жизни, кто по тебе заплачет. А он? Разве он будет плакать по тебе? - Мама, пожалуйста, не надо. Я знаю, ты не любишь его! И я хочу всё закончить. Узнать, нужен я ему или нет. Если не буду нужен, я всё прекращу, я буду счастлив без него, обещаю, - Кенсу врёт так пылко, врёт прямо в глаза, унизительно отстаивает своё перед обиженной матерью и впервые пропускает поход в больницу. Если Чонин откажется от него снова, если Чонин снова станет носом воротить от одной мысли обратить его, у Кенсу иссякнут все шансы выжить. Ни одна слезинка матери, ни один её крик, ни один её плачь не станут поводом жить дальше. У Кенсу, которого сожрали целиком и полностью, нет ни единого шанса выжить без глупого, упрямого и бессердечного Чонина. За ним остаётся только последнее.

***

- Т-ты что здесь делаешь? У тебя же запись на капельницу! Ты как доехал вообще до этой глуши?! - Чунмён с опаской озирается, шепчет так тихо, что даже Кенсу еле слышит, и не впускает неожиданного гостя вот уже добрые пять минут. Впустить Кенсу, сознаться в своей лжи. План Чунмёна рушится на глазах. - Я к Чонину, мне нужно поговорить с ним, - голос Кенсу ужасно заплаканный. - Он считает, что я умер, представляете? - Кенсу жалобно сверкает глазами и всё топчется на месте. - Он сейчас не сможет с тобой поговорить, - Чунмён от волнения повышает голос. - Ты как дошёл? - Я на автобусе, а там ещё чуть-чуть пешком. Можно я зайду? - Кенсу уже топчется от холода. - Чонин дома? Мне очень нужно поговорить. - Он...он вышел на охоту, будет только к вечеру, - о том, что сын не ест уже полтора месяца с лишним, Чунмён решает умолчать. Чонин тухнет наверху, разлагается на весь дом и лишь раз на дню спускается проведать Чунмёна. И это Чунмён считает огромным прогрессом, ведь череда дней, когда Чонин мертвецом лежал на полу своей комнаты, превысила когда-то дней двадцать. - Тебе лучше уйти домой. - Чунмён, пожалуйста! - Кенсу начинает скулить громко и протяжно. - Всего один разговор! И я исчезну! Вам больше не придётся приезжать ко мне! Вам не нужно будет больше заботиться обо мне и ощущать вину! Если я окажусь ему не нужен, он меня больше никогда не увидит! Я никогда вас не побеспокою и исчезну так, будто меня и не было! Пожалуйста! Мне нужно хотя бы убедиться, что он не винит себя! В голове Чунмёна от этого громкого плача что-то щёлкает. Он должен сознаться здесь и сейчас. - Пусть страдает. - Ч-что? - Он ещё не отстрадал то, через что пришлось пройти тебе. - Я не понимаю, я-я не понимаю, Чунмён, - Кенсу совсем не хочет верить своей жестокой догадке. - Я солгал ему. Сказал, что ты умер, зная, что это может добить его. Ты страдал слишком сильно, и я решил, что он плохо отдаётся, я решил, что твоё существование не даёт ему мыслить трезво. Поэтому я тебя убил. Я сказал ему, что это его вина. И сейчас он почти мёртв. Он даже не различает запахи. Слух почти скатился до человеческого, бегать не может, только ходит. Не ел почти два месяца, - Чунмён безразличный, холодный, грубый и безжалостный. Кенсу на такого Чунмёна глядит, раскрыв рот, и больше даже не пытается ворваться внутрь. Его смело впускают. Уйти от обиженной матери стоило Кенсу многого, как и уйти тогда от Чонина. На душе висел огромный груз, в виде убивающего себя виной Чонина, и не давал даже близко понять, как сильно он обидел маму. Кенсу обязательно попросит прощения, обязательно сделает её счастливой, даже если в итоге будет умирать у неё на руках. И он бы не откладывал мысли о Чонине в такую важную минуту в сторону, если бы так сильно не волновался. Проклятые ступеньки закончились. Глаза горели от слёз, а руки тряслись, как и дрожал голос в горле. Он даже не морщится от душного и омерзительного запаха, обещает расцеловать даже загнившего Чонина и отлить тому добрый литр своей крови. Кенсу стоит прямо перед дверью, и снова скрипит половицами. В комнате напротив тишина. И это намного хуже, чем та нервотрёпка, случившаяся месяцем назад по его же вине. Кенсу решается, пока сердце окончательно не вырвалось от страха из груди. Слёзы текут ручьём, ноги трясутся, а дверь перед ним распахивается, как только он поднимает руку. Тёплое пенное молоко у Чонина течёт по сосудам мёртвого сердца.