KAMLIGHT

- Пап? - громко, взволнованно и с комом в горле. - Пап, кажется, у меня галлюцинации! - Чонин с заметным надломом в голосе кричит шуршащему на кухне Чунмёну и не сводит с Кенсу сверкающих тысячами искр глаз. Громкий цок раздаётся на весь дом, и недовольный топот приближается прямо к лестнице. - Что у вас там случилось? - Чунмён таращится на них с первого этажа. - Ты т-тоже его видишь? - Чонин шепчет тихо, почти скулит, потому что Кенсу перед ним мотает головой во все стороны, совсем как живой, плачет и даже не тянет к нему руки. - Ну, он пришёл поговорить с тобой. - Он же.. - Он живой. Можешь коснуться его. - А как же.. - Всё! Остальное обсудим позже! Прикоснись к нему! - Чунмён топчет пол обратно к кухне, но что-то в его поддельном выражении лица может сказать, что он не злой и не раздражённый, просто оправдания к своей лжи ещё не выдумал и глядеть в глаза Чонину стыдился. У Чонина предательски сосёт в груди, разрывается сердце от острой боли, неверия и облегчения. Его грустный мальчик, говорят, живой, но стал ещё меньше, чуть-чуть только поправился, но, наверное, всё так же выпирал косточками. Он стоит где-то целую минуту, тянет секунды на бесполезные попытки хоть что-то сказать, хоть как-то наглядеться на текущие слёзы Кенсу, по которым он выл ночами напролёт, по которым не раз пробивал себе череп об угол кровати. Он разглядывает дрожащие губы, трясущиеся худые руки, впавшие глубоко щёки, повисшие на ногах штаны и такой же висящий свитер. Чонин своей смелости не верит, первое движение делает тихо-тихо, только шуршит носками по полу, тянет каждую секунду, как десять других. Он еле волочится, делает шага три и застывает. Застывает прямо над Кенсу, касается сальными концами отросших волос его макушки, дрожит еле поднимающейся рукой и очень нежно тычет ему пальцем в ладошку. Настоящий. Громкий шумный вдох, тихий скулёж, крепкая хватка под попой, и вот Кенсу, как сотни старых раз, висит у него на руках, тычет носом Чонину в плечо, обнимает руками Чонина за шею, а тот целует его везде, где только может: в нос, щёки, глаза, уши, мажет губами и языком по губам, стонет на весь дом, обнюхивает и давится его запахом, щиплет кончиками клыков нежную кожу и водит носом по шее, по лицу, словно сумасшедший, закатывая глаза, вдыхая без разбору, спотыкаясь в ногах и вваливаясь в свою комнату. - Это ты? Это, честно, ты? Я не сошёл с ума? - Чонин падает с ним на кровать, всё ещё обнюхивают, жмёт и тянет его на себя, боясь до смерти, как бы не исчез, как бы не умер. Чонин в своей жизни никогда так не боялся. У Чонина сил всё ещё немерено, а как держать их в узде, тем более с Кенсу, он забыл и подавно. Кенсу плачет и обнимает его своими слабыми руками так сильно, что Чонин, наверное, впервые ощущает его таким любимым и таким значимым. Не детка и не малыш, а мальчик, которого Чонин потерял настолько безвозвратно, что он был уверен, покончил бы с собой в самое ближайшее время. Чонин сходит с ума по-своему, не даёт спокойно застыть в объятиях, дёргает, щиплет и всё давит сильными пальцами. Он лезет Кенсу под одежду, пугается торчащих косточек, но смело согревает руки родным жаром тела. Кенсу не заговаривает, даже когда Чонин под ним застывает. Считает, что и слова не может сказать, когда не знает, трогает ли его Чонин сейчас из-за тоски, что улетучится с первой просьбой обратить, или же трогает, потому что жизни без него не видит. Разговоров так не хватает, разговоры так надоели, и он почти засыпает, когда Чонин как никогда заботливо начинает гладить его по голове, пропускать волосы между пальцами и задевать изредка ушко. Он тайно поглядывает, не заснул ли Кенсу, жмёт того уже бодрее и укладывает на кровать, когда большие заплаканные глаза моргают уже совсем сонно. Чонин не даёт ему заснуть, лезет целоваться, нависает сверху и разводит небывалую вонь. Пахнет нестерпимо мерзко, лезет языком и оказывается щедро принят. Кенсу принимает его любым, даже месяц немытым и прогнившим чуть ли не насквозь, целует его будто никогда не умел целоваться, стукается лбом, носом и зубами. Чонин обнюхивает его пуще голодного зверя, обгладывает его расширенными зрачками и не скрывает, что готов чуть ли не сожрать живьём своего мальчика, потому что запах Кенсу - самый любимый запах за всю бессмертную жизнь Чонина. Кенсу от этого желания не прячется и не боится. - М-можешь выпить, если хочешь. У Чонина стынет в жилах мёртвая кровь, потому что голос Кенсу звучит будто из самогО разбитого сердца. - Я не могу это сделать, - он боится этой темы, как пёс - голодных волков. - Я-я могу слегка пореза- Чонин чуть ли не плачется шёпотом. - О чём ты говоришь? Ни за что! - Прости, - глядеть Чонину в глаза становится тяжело, как и говорить о том, что бы запрещено. - Тогда я попрошу у Чунмёна? А ты примешь душ. Чонин еле кивает. Еле отрывается от скомканного и потрепанного Кенсу, наверное, провонявшего им насквозь после такого поцелуя. Чонин не знает, сколько раз ему мыться, чтобы отогнать вонь, потому отпускает Кенсу за пакетами животной крови, чтобы регенерация сработала хотя бы на подгнивающих органах. Кенсу ужасается, когда за прозрачной кабинкой душа видит на голом теле Чонина чуть ли не чёрные дыры, а также разлагающуюся и слезающую кожу. Чонин научился без него умирать.

***

- Выглядишь, будто помер только минуту назад, - Чунмён с улыбкой кидает комплимент, и от волнения громко и заботливо щебечет. - Знаю, - у Чонина почти отсохшие, даже слегка распушившиеся волосы, бронзово-мёртвая кожа и налившиеся кровью губы. - Я приготовил Кенсу покушать, - Кенсу бросается мотать головой и махать руками. - Кенсу будет кушать, даже если он не хочет, потому что он выглядит в этом доме мертвее всех. Садись, - Чунмён выдвигает стул, - живо. - Я, честно, очень благодарен, но я не- - Я знаю, что ты толком не ел сегодня. - Я правда кушал, я не могу больше съесть. - А надо бы. Чонин, скажи, что ему надо поесть, - слишком шумно и непривычно. В голове мутно и темно, а рукам остро и больно от выпирающих лопаток Кенсу. Чонин отдирает руку, будто ошпаренный. - Малыш- - Чунмён, я не могу. - Я звонил твоей маме, она сказала, что на завтрак ты почти ничего не съел. - Малыш.. - Честно, Чунмён, я не могу есть больше, - не вмещается, - Кенсу хлопает себя по животу, смеётся так искренне, будто нет в его дырявом, вечно больном и отторгающем еду желудке ничего трагического. Чонину наблюдать за этим горько настолько, что его забытое всеми «малыш» снова глухо и беззвучно тает в тишине. Кенсу на него даже не глядит. Каша, порцией в четыре столовых ложки, остывает на тарелке, и Чонин, жизнью в целую бесконечность, впервые хочет подарить её другому. Он резко и неожиданно даже для себя самого жмёт ладошку Кенсу в своей, так же больно, какими кажутся Кенсу нашёптанные в безрассудном порыве слова: - Я обещаю с этих пор слушать каждое твоё желание, если ты...если ты будешь кушать, малыш. Кенсу глотает громко, моргает часто и не верит так же, как не верит своим ушам напуганный Чунмён. Чунмён не понимает ничего. - В-вот и отлично, - застывшие слёзы в глазах Кенсу он видит с другого конца кухни. - А теперь ешь. Кенсу ест долго и так свободно, будто не он только что получил тот самый билет к Чонину и их бесконечному «навсегда». Кенсу углядел в глазах Чонина то, что искал так долго, то, что должно было расставить всё наконец-то по своим местам. Должно было стать легче, а легче не стало. Не стало легче ни на каплю, потому что его Чонин то упрямец, каких свет не выдивал, то трус, что боится его потерять, но ни разу не тот, кто по своему гордому и искреннему желанию подарит ему новую жизнь. Чонин передумает, как только он выздоровеет. Кенсу даже не хочет гадать, только пытается унять тошноту и не делать счастливому Чонину больно. Чонин будто светится изнутри: улыбается, не сводит с него взгляда и чуть ли не мурлычет от удовольствия. Жалкий, одинокий, прогнивший любовью к нему, вечно мёртвый и холодный. За Чонина в этой трагедии Кенсу хочет ударить самого себя. Этой трагедии Кенсу хочет поставить точку.