Time-trouble

sometimes I'm afraid of myself, thanks to my self-hatred and the depression that came to play again min yoongi is already dead (I killed him) agust d — the last

      После незапланированного переезда в Дэгу прошло всего два дня. У Юнги все мысли забиты Чимином. Невозможность забыться, забыть, стереть в прах воспоминания, наблюдать, как монотонно они сыплются меж угловатых пальцев, — угнетает. И он бесится, что в первую очередь беспокоится не о себе, а о нем. Как Чимин себя чувствует, что делает, увидев записку, страдает ли после пропажи своего парня. Юнги с ума сходит, лихорадит, дрожит. Плачет, когда думает, что один.       — Хен, — не выдерживает однажды сожитель, — тебе нужно развеяться. Хочешь после пар я закажу нам пиццы, и мы посмотрим какую-нибудь дораму как раньше? Я могу прогулять, сегодня никаких важных занятий нет, — кладет руку на горячее плечо Юнги, поглаживая. На хене надет теплый свитер, он закутан в кокон из пледа, а на лбу полотенце, смоченное водой. Мин простыл, температурит, потому что просидел почти пять часов на холодном полу в подъезде, рюкзак в качестве сиденья не помог. Любую смехотворную болячку ухудшает апатия.       — Чонгук-а, ты не должен прогуливать учебу, тем более из-за меня, — бурчит, стараясь не высовывать лицо.       Чонгук вздыхает, опуская руки по бокам, зажимает пальцами ткань своих джинс. Знает причину: Юнги в очередной раз плакал, очень тихо, едва ли заметно, но безмерно отчаянно. Он еще никогда не видел хена таким подавленным. Последний раз случалось что-то отдаленно похожее, когда Юнги звонил, сообщая, что его бросил парень. Причем, в прямом смысле. Просто выбросил на улицу. Чон тогда от ярости уже собрался в другой город, лишь бы хорошенько проучить этого подонка. Да Юнги вовремя остановил. Сказал, что поживет у друга, и все наладится, что найдет себе новый смысл жизни. Не соврал, нашел. Им стал Чимин. Чонгук регулярно слышал о нем в телефонных разговорах, пару раз получал совместные фотографии парней. На них контрастно смотрелась белоснежная улыбка Юнги и такая же улыбка Чимина. В шутку они называли друг друга туминами*. Мин только и делал, что рассказывал целые баллады о счастливой жизни с Чимином, о том, какой он милый, заботливый и о-боже-мне-с-ним-так-повезло, как чуть не заревел в трубку от переполняющих ярких эмоций со словами: «Чимин предложил мне встречаться!». То, что «тумины» созданы друг для друга Чон принимал, как аксиому. И доказательств не надо.       Рассказы Юнги искренние, настолько, что Чонгук завидовал белой завистью счастью друга. И это невероятное счастье продлилось всего два года. Чон поразился. В его воображении сложился образ прямо-таки Архангела, держащего под крылом гиперактивного по натуре Юнги, созданного всем своим нутром для неприятностей. Вереница неудач перестала преследовать хена с появлением Чимина, и пошла сплошная белая полоса.       — Хорошо, но днем ты от меня не отвертишься. Лучше выспись, и готовься к самому длинному марафону сериалов! Тебе как раз должно полегчать, таблетки быстро действуют, — Чон нарочно делает голос бодрее и воодушевленнее.       — Я не переживу такого, — за долгое время Юнги наконец издаёт смешок, пока напоминающий безумный. — Ты знаешь как меня бесят девчачие сопливые дорамы. Оставь их своему недодругу, — поворачивается спиной, кряхтит ворчливо. Через какое-то время молчания добавляет холоднее:        — У меня второй день не получается уснуть. Не знаю, почему, ведь на лестничной площадке я лишь этого и хотел. Может… у тебя…       — Я дам тебе снотворное, но не перебарщивай. Сам пользуюсь им очень редко, перед экзаменами, чтобы нормально высыпаться. Если тебе поможет…       — Спасибо, — это слово будто случайно вылетает из уст Юнги, настолько необдуманно. — Положи на тумбочку рядом, я позже выпью.       Чонгук не мелочится, ставит целую упаковку, убеждается, что Юнги выпил остальные лекарства, кутает его получше, невзирая на тихое и скорее демонстративное ворчание, лишь потом уходит на вторую пару. Первую пришлось пропустить, ибо хен и его состояние важнее, но наврал Юнги, что ее просто отменили.       На протяжении всего дня Чонгук частенько тянется к телефону, желая позвонить, узнать, как хен себя чувствует. Устройство тяжелит задний карман, постоянно напоминая о себе. Чон понимает, что Юнги больно, просто не может вообразить как сильно. Судя по мешкам, напоминающим эффект осыпавшихся синих теней, искусанным в кровь губам, покрытым беловатой неживой корочкой, и глазам, в которых читалось абсолютное ничего, исходящее откуда-то из опустевшей груди, — Юнги страдает прилично.       Но Чон не может позвонить на мобильный, только на домашний. Странное предчувствие таится в груди, тревожит, напрашивается на проверку. Он никак не примирится с ним. Интуиция? Лучше бы фантазия.       В столовой чересчур громко, студенты будто назло решают разговориться на повышенных тонах, греметь посудой и подносами. Голова трещит от подобного. Благо зачастую будни скрашивает наличие приятного собеседника, но даже этот факт сегодня вселенной проигнорирован.       — Ты сделал что?! — Тэхен чуть не давится кофе, вытирая поспешно салфеткой остатки с подбородка. Брови взмывают вверх, а на лбу образуются складки, придающие виду грозности. Лазурные пряди нависают над надбровной дугой.       Чонгук не любит, когда на него кричат, тем более ни за что. Но Тэхен имеет над ним какую-то незримую власть, и Чон не кричит в ответ. Наоборот ведет себя чопорно.       — Тэхен-ни, — лепечет он, — хен не спал, ты же знаешь его ситуацию, ну, я дал ему немного снотворного… — Чонгуку не до еды, а ему в добавок цирк устраивают. Хотя от одного убийственного взгляда Тэхена появляется непреодолимое желание исчезнуть под зашарканным от подошвы кед полом столовки.       — Прости, Чонгук, но ты придурок! Блядь, быстрее хватай свои манатки и беги к нему. Кто знает, что этот чудик сотворит без твоего надзора! — Тэхен едва ли не выпрыгивает из-за стола, хватает под руку Чонгука и тащит на выход, не давая доесть. Несколько человек озираются на крики парня, отрываясь от трапезы. — Благодари всех ландшафтных дизайнеров, что тебе пять минут пешком до дома!       Чонгук буквально слышит, как от страха сердце разрывается по кускам с неприятным треском. Срывается и бежит. В тот момент, когда ветер свистом режет слух, он признает, что самый беспросветный и безответственный еблан. Оставить Юнги одного в таком тяжелом состоянии — удел больного на голову идиота.       — Стой, я подвезу, — Тэхен дергает Чонгука за рукав, тормозя, притягивает к себе и волочит парня к мотоциклу.       Мотоцикл у него не самый крутой. Зато блестит ярче всех, и металл отливает красным, фиолетовым рефлексом оседая на волосах владельца. Чонгук бы выразил восхищение, да не время. Они залезают, не тратя время на надевание шлема. Ким командует Чону прижаться крепче и везет стремглав домой, что-то бормоча под нос. Спина Тэхена крепкая и большая, есть на что положиться. Чонгук обещает себе, что отблагодарит его позже за безвозмездную помощь и за вправленные мозги.       Из головы выпадают те фрагменты жизни, где Чонгук слезает с мотоцикла и мчится в квартиру. Зато он прекрасно помнит, как судорожно открывал ключом дверь, потому что не докричался до Юнги.       — Хен? Хен… — Чонгук, не разуваясь, бежит в спальню, шаги тяжелые, словно давят пол. Раскрывает дверь так, что та скрипит, точно вот-вот свалится с петель. Она бьется ручкой о стену, а комнату пронзает крик.       — Хен!       Светлое помещение, мебель из телесной древесины, но в центре сгусток тени, нависающий над обителью покоя. Покой похоронный, неуютный, отталкивающий.       Юнги лежит на кровати куклой, свесив руку, наполненную таблетками в сторону. Часть белых пилюль рассыпались по полу, закатились под тумбочку раскрошенными звездами. Плед сброшен на другую половину, смоченное полотенце почти высохло, а влажный след остался на подушке. Веки прикрыты, лицо, кажется бледнее мрамора, статичное, заевшая картинка, а губы издают хриплые неразборчивые стоны.       — Господи, что же ты… — Чонгук не способен выдать ничего длиннее, слишком перепуган. Он жалеет, что не позволил Тэхену подняться наверх, оставив того ждать на улице. Просовывает руки под талию и бёдра, подхватывает и несет ослабевшее тело Юнги в одиночку до ванной, хен исхудал и стал легче. Хорошо, что Чонгук может дотащить. Хотя какое хорошо? Все, блядь, хуево.       Чон слышит дыхание, прерываемое хрипом, трясет парня, заставляя очнуться. Готов уверовать даже во Всевышнего, потому что господи-боже Юнги в сознании. Тонкая кожа просвечивает сосуды под глазом, волосы грязные в корнях, блестят.       — Зачем… хен… Блядь, зачем! — Чонгук не дурной, ведь знает ответ на вопрос. Просто слезы замыливают реальность, тормозят действия.       Чон усаживает тело рядом с ванной, чуть наклоняя, но так, чтобы голова не заваливалась в ту или иную сторону. Включает воду, открывает беспомощному созданию рот, надавливая двумя пальцами на язык, и пытается вызвать рвоту. Юнги не брыкается — бессилен. Позволяет. А у Чонгука сердце растлевает в былых огоньках пылкости. Юнги тошнит долго, Чон примерно не скажет. Полчаса, час, два? Плевать. И скудный завтрак и таблетки — все выходит. У Чонгука — душа. Он уже молчит. Слова тяготят, склизким следом сползают вниз по стенке горла, противно.       Тэхен не выдерживает муки ожидания, поднимается. Без слов все понимает, лишь увидев лицо Чонгука, усталые глаза, постаревшие лет на десять. Чон не плачет, силы бережет для заботы о Юнги. В тот день он впервые достает пачку сигарет, спрятанную на крайний случай за упаковками лекарств. Ироничное предусмотрение. Поджигает спичкой — зажигалки нет. Тэхен не рушит возродившуюся тишину. Не тревожную — скорбную.       — Юнги спит. Медиков не вызывал. Он настоял, — Чон сжимает пальцами фильтр так сильно, что слабо различимые в тусклости комнаты пылинки слетают вниз.       — И давно ты… — вопрос Тэхена теряет смысл, как только Чонгук втягивает дым и тут же закашливается. Ким ничего не возражает, просто убирает сигарету от губ парня, затушив ее о белоснежное блюдце на столе с подгнившими сбоку ягодами.       — Он ведь мог умереть, не верится как-то. Мой ворчливый и жизнелюбивый хен… совершить такое…       — Все обошлось, — Тэхен оказывает еще незримую поддержку. Присутствием. — Ты не мог опоздать. Судьба велела ему жить. Припугнула и отпустила. — Спасибо, Тэхен-ни, — Чонгук поднимает уголок губы. — Когда Юнги проснётся, я поговорю с ним. Заставлю этого дурака радоваться жизни.       Смольный омут поглощает надежда, данная свыше. Тишина продолжила бы оглушать парней, обдумывающих что-то свое, но домашний телефон затрезвонил в коридоре. Чонгук проигнорировал бы, да откладывание проблем ухудшает их последствия.       Устройство в руках парня доисторическое. Вибрирует от звонка, а как снимаешь трубку, продолговатую и матово-черную, возвращаешься мысленно в какие-то младенческие года, когда бабушка громко с кем-то переговаривалась по тогда еще новому и непривычному телефону, как писклявым добрым голосом звала с улицы кушать, но не банальные пирожки. Нет, пиццу с таким толстенным тестом, что она напоминала сырный пирог. Как Юнги набивал себе ее побольше, за обе щеки, наливавшиеся коралловым румянцем, а Чонгук таскал в карманах конфеты, тайком выкраденные со стола. Бабушка замечала, но забавлялась и не выдавала секреты мальчиков.       Предаваясь воспоминаниям, всепоглощающая пустота заполняется тоской. Чон смотрит на Тэхена в дверном проеме, прижимая трубку поближе к уху, поскольку звук плохого качества. Но секунда, и на скулах появляются желваки, а Чонгук чуть ли не слышит запах своих перетертых от гнева зубов.       — Вы, видимо, ошиблись номером. Никакой Юнги тут не живет.       Чонгук сбрасывает, с силой вдавливая кнопку отключения, и бьет кулаком по стене.       — Что ты собираешься делать? — Тэхен на редкость спокоен. В глазах — любопытство.       — Помогать Юнги. А все остальное меня и его волновать не будет.