Time-trouble

i'm sinking faster and faster between heaven and disaster justin bieber — the feeling

      Искать Юнги в большом городе, как выходить соревноваться на неизвестном поле, не вынося бег на большие дистанции. Всюду люди, такие же, но чужие. Они спешат, они блёклые. Больше характеристики этой подвижной массе из голов и конечностей, снующей по улицам, Чимин дать не может.       Безусловно, у него лежит лист с адресом Чонгука в рюкзаке, но ему там вряд ли радушно откроют дверь и напоят чайком. Голос Чонгука при прошлом их разговоре звучал топорно, сиверко, одними словами, брошенными тогда, можно остужать континенты. Тяжело перебороть апатичный осадок, лёгший в сердце. Он покрывает плёнкой, исходя откуда-то снизу, будто обёртывая внутренности. Уж не приходилось думать Чимину, что в доме, где есть Юнги, ему будут не рады.       Необходимая малость — глотком кислорода в море смрада, великим потопом изничтожившим жизнь, остаётся лелеемая надежда на разговор. Один, более просить Чимин и не может. Этим разговором он будет менять судьбу, как творитель, но только ногами твёрдо опирающийся на землю, а не находиться нигде и одновременно везде, оправдывая своё бездействие этим же пороком у других и книгой с «легендами». Юнги отличается от остальных сообразительностью, однако в тот раз уже когда-то похороненные под жирным слоем ила чувства стали очками с неподходящими диоптриями. Хоронить чувства оказалось нелегко. Никто и не говорил, что должно быть просто. Но Чимин сам не тонул и, вцепившись мёртвой хваткой в еще отдаленно тёплую руку, тянул Юнги на свой разбитый ковчег. Вместе они восстанавливали его по дощечкам, вместе проводили ночи, не придавая значения беснующемуся морю, и волнам, разбивавшимся шумными облаками о киль.       Юнги, после спавшего действия дурмана, обратно влился в ритм жизни. Ставил цели, активно поддерживаемые Чимином. Первоочерёдно собирался окончить институт, получив достойное образование. Чимин же относил его в кровать, когда время било заполночь, а Юнги сидел за баррикадами из учебников и книг по сторонам. Вот почему сейчас Чимин стоит возле института в Дэгу, являющимся одним из отделений сеульского. Мечущиеся студенты напоминают ему школьные годы, когда торопишься незнамо куда, то предмет пересдать, то контрольную переписывать, то пьесу на сцене с одноклассниками ставить. Сам Чимин не пошел получать высшее образование. В его планах остаётся присматривание за неплохим бизнесом отца, унаследованным им после совершеннолетия.       — Ищешь Юнги? Ты о новеньком? — студент, стоявший напротив, заставляет Чимина ощутить себя некомфортно. Парень старше, да и выше. На нём накинута кофта с замком, а сам он пускает дым изо рта от сигареты. — Я бы на твоём месте к нему не лез. Он трахается с Чонгуком, тот может и ребёнок ребёнком, но втащит так, что я бы опасался. Мой друг вон пытался подкатить, смотри, как Чонгук его приукрасил, — он показывает пальцем, с почерневшим от табака ногтем, на парня, общающегося с другой компанией студентов, и у него явный такой синяк на лбу.       Чимина злость пробирает невыносимая. Прошло около недели, а до Юнги уже докапываются какие-то отбросы. До его Юнги. На руках почти ощущается хруст челюсти этого парня. Чонгук, наверняка бы, не стал бить кого-то беспричинно. А Юнги бы не стал изменять Чимину со своим старым другом. Хотя даже если так, можно ли было бы его судить? На лице Чимина, вечно спокойном и улыбчивом, проглядывает нервозность, а губы, смотревшиеся из-за пухлости приоткрытыми, поджаты. Рассеивает нахлынувшие эмоции выкрик собеседника.       — А, вот же он, — студент поворачивается в сторону выходящей из института парочки. Хрупкую спину Юнги и взъерошенные волосы на затылке невозможно не узнать даже с расстояния двадцати метров. Прошедшее время нисколько не изменило в нем этой странной привычки заворачивать рукава рубашки по самый локоть и спешности, о чем глаголет нерасправленный воротник. — Чонгук, говорят, ради этой шлюшки, местного красавчика бросил. Но я сам не прочь посмотреть, как бы этот Юнги скакал на моем члене.       У Чимина от омерзения ком к горлу подступает, расползается под слоем дермы слизью, как при кистозном фиброзе, просящейся наружу. Он не верит в существование таких стереотипно-отвратительных уёбков, позволяющих считать каждого человека подстилкой, если чувствует своё превосходство. И ведь рука в который раз тянется ударить, да знакомый и отрадный для души смех разносится вдалеке.       У Чимина нет никакого гениального плана, ни речи, чтобы объясниться вразумительно, но приближающееся отчаяние движет им, заставляя игнорировать то подобие разговора, возникшее между ним и курящим студентом. Догонять Чонгука и Юнги несложно. Держаться на безопасном расстоянии, зная, что есть шанс подойти и крепко Юнги обнять — невыносимо. О чём парни беседуют — не слышно. Ясно одно: им неплохо вместе. Издалека видно прекрасно, что кожа Юнги побледнела значительно, будто он использовал мышьяк вместо пудры, да и шаги какие-то неживые, словно за ниточки кто-то сверху дёргает. Такие детали способен увидеть только Чимин, изучивший во время рисования эскизов каждую родинку, изгибы и впадинки на лице и теле своего парня.       У Юнги разрез глаз острый, по-кошачьи опасный, и глаза игриво бегают, скрываясь наполовину за подвижным веком, когда он концентрирует взгляд, смотря исподлобья. У Юнги уголки губ плавные, а язык — острый, проскальзывает ненароком, выдавая возбуждение и заинтересованность парня в чём-либо (но Чимин слукавит, если скажет, что в первую очередь не в нём). Серёжки, нагроможденные на ухо безмерно, оттягивают мочку, а чёлка щекочет переносицу, когда Юнги забывает причесать её.       Вот и сейчас, проходя мимо витрины, Чимин пытается разглядеть хотя бы что-то родное в смазанных путающихся между собой лицах. Но в какой-то момент он вскользь видит мутные карие глаза, будто пытающиеся прожечь сетчатку, выискивая, видимо, за хрусталиком какой-то осадок, может, боль, способную стать слабостью. Взгляд жуткий, холодный. Почти как смотреть в красные глаза бультерьера, играя с ним в гляделки на жизнь.       Но вдруг приходится затормозить, ведь то же самое делают Чонгук и Юнги. Чонгук что-то разъясняет, но его лица не видно за проносящимися головами, украдкой удаётся заметить то, как Юнги берёт пару купюр, кивает и… улыбается. Это именно то, чего так не хватает Чимину, ради чего он живет. Жуткий взгляд мгновенно забывается, и тревога куда-то начинает ускользать, да только вот Юнги уходит, а Чонгук разворачивается к Чимину и, кажется, идёт в наступление. И Чимин осознаёт, что эти самые глаза видел пару минут назад в отражении витрины. Он будто припаянный стоит отлитой статуей, хлопает глазами, не зная бежать или двинуться навстречу. Кричать против ветра бессмысленно, а уходить, наверное, самое разумное решение, которое должно прийти ему в голову, только вот… Зачем тогда вообще приезжать в другой конец Кореи за Юнги, если собираешься всё время сбегать?       Вот и когда Чонгук хватает его за руку, шипя что-то на змеином, и тянет в подворотню, Чимин не убегает. Принимает это, как данное и шанс вернуть своего доброго и любвеобильного Юнги, пока не поздно. Людей здесь нет и быть не может, очевидно, что это не проходной двор. Выглядит он серым, угнетающим, сильнее угнетает разве что тот самый Чонгук. Его лицо Чимину кажется знакомым, возможно, когда-то он видел его на фотографиях в телефоне Юнги, или замечал, как Чонгук разговаривал по скайпу с его парнем.       — Как ты смел? — Чонгук рычит над ухом Чимина (оказывается он ещё выше на сантиметров десять точно), напирая своим накачанным телом. Не то что бы он имеет какие-то сверхразмеры бодибилдеров, но сильнее Чимина на все сто пятьдесят процентов. — Как ты смел так поступить с Юнги? Твоё блядство губит его! Неужели спустя столько лет совместной жизни, ты смог решиться на такой поступок?       Чимин стоит в прострации, крики сбивают все его попытки собрать слова в предложения. Но он правда пытается. Свою вину осознаёт прекрасно: нужно было изначально довериться и рассказать про настойчивого обожателя-преследователя, и тогда бы не произошло таких недоразумений. Если бы не тот поцелуй, то, вероятно, ему бы удалось остановить Юнги, вместе разобраться. Но когда всё сложилось настолько неудачно, вариантов развития событий особо не оставалось, поспешных и неосмысленных в этой спешке.       — Это всё жуткое недоразумение… — голос больше похож на щенячий писк.       Как там говорят, нужно отвечать за свои слова и поступки? Вот Чонгук — каратель, пришедший взять сполна за все оплошности Чимина. Морально и физически.       — Недоразумение? А то, что Юнги таблеток наглотался, тоже недоразумение? Случайность? Ублюдок, — Чонгук замахивается, проезжаясь по лицу Чимина. А тому стыдно, потому что боли он даже не чувствует. А хочет, чтобы хоть как-то искупить ту, что принёс Юнги. Его улыбчивый котёнок собирался лишить себя жизни, ведь всегда считал её смыслом — Чимина. Тут сердце парня сжимается. Ощутимо настолько, что будто органы втягиваются в образовывающуюся чёрную дыру в груди.       Кровь густой струёй стекает вниз, щекоча веко, а Чимин опирается спиной на стену, слыша торможение времени вокруг. Свист и писк в унисон сливаются, мешая дальше распознавать угрозы и крики Чонгука. К счастью, возвращается чувство боли. Каждый удар, как обязательная плата. А малец сильный. Всё перестаёт быть значимым, ведь единственная вещь, имевшая значение, — Мин Юнги — парень со звёздами в глазах и целой необъятной вселенной в душе, угасающей по вине Чимина.       — Ненавижу…       Ненависть обоснована, но по незнанию она закрывает здравые мысли. Чонгук уверен, что Чимин изменил, а страшнее, что Юнги — тоже. Надежда на примирительный диалог, или помощь от Чонгука пропадает, растворяясь в словах, которыми почти плюются Чимину в лицо.       — Не приближайся к нему…       Но любовь, прораставшая из небольшого семечка, посаженного когда-то Юнги, пробивается и не даёт сдаваться. Обещание, данное много лет назад — альтамира, показавшая другие краски искусства. Без него отношения складывались бы иначе.       Чимин открывает глаза и видит, что вновь получит удар. Ощущения от него притупятся, да и в качестве платы он больше не годится. Если Чимин умрёт прямо тут от побоев, какую пользу это принесёт? Юнги продолжит медленно разлагаться изнутри, а Чонгук — наблюдать со стороны, как иссыхает сердце его хёна.       — Прекрати, ты не знаешь всего, чтобы делать выводы! Только со мной ты сможешь помочь Юнги… — рука Чонгука останавливается в паре сантиметров, потому что на хриплый голос Чимина откликается ещё один, такой же хриплый, но несчастный.       — Чонгук?.. — Юнги смотрит на всё это, как на самый неудачный сюр, сглатывает, сжимая два стаканчика с капучино в руках, которые купил для себя и парня. Напиток переполняет тару и капает, обжигая руки. Но Юнги не шевелится. Расстояние, наконец, позволяет Чимину насладиться знакомым, пусть и опечаленным, уставшим, испуганным, но родным лицом, фигурой, запечатлённой в его скетчбуках неоднократно.       — Что вы делаете… — пусть из-за стекающей крови один глаз Чимина видит хуже, но боль во взгляде Юнги не заметить трудно. Тот почти кричит своими пропитанным горестью шёпотом о том, что всё так не должно быть. Все явно не на своих местах, он не с тем, Чонгук бьёт не того. Весь мир смеётся, подменяя карты, лжёт, выдавая валет за туза. Театр абсурда с дурацкими декорациями и актёрами, никогда не выступавшими нигде ранее.       — Он преследовал тебя, хён… — Чонгук бросает Чимина и бежит к Юнги, уже уронившему стаканчики на землю. Напиток неэстетично растекается по земле, смешиваясь с грязью и вспениваясь. Чонгук обнимает, пряча голову парня у себя в груди, чтобы тот не смотрел вперёд. — Прости…       — Я здесь, чтобы поговорить, Юнни. Всего один разговор, прошу, — в конце концов, Чимин стирает кровь, сжимает кулаки, но сейчас не может заменить чужие объятия своими. Успокоить попытается позже, когда Юнги узнает правду.       Парень в руках Чонгука дрожит, теряется. Борется внутри с противоречиями.       — Ему хватило твоих обещаний, — Чонгук не медлит, задевает словами в который раз. А Юнги всхлипывает. Чиминов котенок так несчастен. Ужасно быть наблюдателем, не имея шанса прикоснуться, приласкать, прошептать как всегда: «Я люблю тебя».       Чимин позволяет им уйти. Не бежит, не кричит вслед. Все решения требуют времени на обдумывание, и Юнги сам должен принять его. Своё первое решение он принимал впопыхах, это, хоть убейте, Чимин не даст сделать поспешным. Он складывает руки в карманы куртки, царапая ногтями изнутри ткань, и уходит сам в другом направлении. Ему тоже нужно время, а ещё перекись и пару пластырей.