Лагуна (Ученик палача-5)

От автора: и вновь о расстояниях. Центр городской жизни в средневековой Флоренции — это один километр от одной стороны, вытянутой вдоль Арно, до другой. Пешком это расстояние можно пройти за пятнадцать минут. От своего дома до дома Луциано Аманати, который находится на другой стороне реки, Джованни потребовалось бы двадцать три-двадцать пять минут ходьбы пешком.

***

— Ты, ты… — с вызовом повторил Халил, чуть отстраняясь и отворачивая голову, — свободный! У тебя есть знания и ремесло. Мне странно и страшно наблюдать за вами, свободными. Вы постоянно чем-то заняты, спешите, готовы отдать все свои силы, чтобы заработать больше денег. Молитесь своему богу и просите простить. Вновь совершаете поступки, которые ему бы не понравились. — А что, — Джованни положил ладонь на щеку восточного раба и повернул лицом к себе. Ему искренне хотелось, чтобы Халил понял идею, к которой флорентиец пришел, преодолев множество невзгод. — Лучше быть зависимым или рабом? Выполнять все прихоти хозяина, вместо того, чтобы мыслить самому? — Спокойнее, — Халил уверенно посмотрел флорентийцу в глаза. — Ты знаешь свои обязанности сегодня и завтра. Не терзаешь себя неизвестностью. Не решаешь, хватит ли у тебя денег на еду или крышу над головой. — Ага, спишь на гнилом тюфяке в сырости и полной темноте, — зловещим шепотом продолжил Джованни, — мечтаешь о свежей булке из белой муки, а получаешь черствую корку грубого хлеба. Переживаешь, что твой хозяин столь нелюбезен с тобой, и еще больше стараешься во всём ему угодить. Халил смущенно улыбнулся в ответ: — Нет, сам хочешь стать хозяином. Джованни усмехнулся, отодвинулся, пропуская Халила вперёд: — Сейчас ты познакомишься с единственной шлюхой в этом городе, которая стала хозяином. А остальные так и остались рабами и закончат свою жизнь в сточной канаве. Зато какие приятные мечты! Хромой трактирщик на этот раз не сидел в одиночестве, а большим черпаком разливал по глиняным мискам густую похлёбку, пахнущую чем-то кислым. Однако толпящиеся вокруг него шлюхи разных возрастов принимали ее как благословенный дар. Дополнением шел толстый ломоть вчерашнего хлеба, кусок свиного окорока и половинка головки чеснока. Получившие еду разбредались по разным столам в молчании, стараясь не пролить ни капли. — Благодарите синьора Амманати за заботу, поминайте в молитвах! — неустанно дребезжащим голосом повторял Гоббо, чем вызвал легкий смешок у застывшего на пороге Джованни. Он повернулся к Халилу: — Вот, посмотри на наших рабов. Тоже молят Господа за своего хозяина и благодетеля. Когда очередь перед трактирщиком закончилась, Джованни прошел внутрь. Гоббо сразу же его узнал и радостно кивнул, когда флорентиец сообщил, что не хотел доставлять лишних хлопот синьору Амманати, поэтому пришел сам. Узкая дверь, скрытая в стене, вела к небольшой лестнице на второй этаж. В первой проходной комнате их встретил молодой мужчина, который сидел на лежанке, откинувшись на подушки и завернувшись в теплое покрывало, и, казалось, дремал. Рядом с ним на низком табурете стояла почти нетронутая миска с похлёбкой. — Доброго дня! — поприветствовал его Джованни. Незнакомец открыл глаза и уставился на них мутным взором. Его нежные щеки, на которых только пробивался золотистый пушок будущей бороды, еще больше бледнели, тонкие брови скорбно изгибались, пока сфокусировавшийся взгляд становился всё более осмысленным. — Нам нужен синьор Луциано Амманати, — дружелюбно сообщил Джованни. — Я не смогу его позвать — шепотом ответил юноша. — Он запретил мне открывать рот. Сказал, что мои стоны мешают ему спать, — он левой рукой стащил с себя часть одеяла и неожиданно заплакал. Весь правый бок его тела покрывали багровые синяки, неестественно вывернутая рука лежала изогнутой веткой, на ногу были наложены пропитанные засохшей кровью повязки. — А как тебя зовут? — спросил, стремясь утвердиться в своих подозрениях, флорентиец. — Мино. — Из Перуджи? И кто же тебя так отделал? — усмехаясь хмыкнул Джованни. — Дай угадаю — ты их не видел! Но скорее всего, поучаствовал весь бордель. Да, я уже наслышан о тебе. И Луциано ты теперь, такой «красивый», совсем не нужен? Боишься, что как сможешь ползать, то он выкинет тебя на улицу? Правильно делаешь! Халил тронул Джованни за плечо, возвращая к действительности и лишний раз напомнив, что они здесь не по прихоти, а из-за исчезновения Али. Джованни набрал побольше воздуха в лёгкие и крикнул: — Луциано! Мы к тебе в гости! Луциано постарался проявить верх своего радушия: предложил спуститься в тесный внутренний двор, где стояло несколько плетёных кресел с мягкими подушками. Сам позаботился о добром вине и закусках для своих гостей. Джованни несколькими словами описал беду, которая их привела в дом Луциано. Тот сходил к Гоббо, передал всем своим работникам, что пропал мальчик по имени Али, и послал на улицы, а затем подобно пиявке прилепился к Халилу, рассматривая его со всех сторон. Сквозь ткань камизы ощупал мышцы рук и спины, расспрашивал его долго. Джованни, выступавший переводчиком, успел несколько раз приревновать, а единожды даже закипеть праведным гневом от того, как подробно и красноречиво всё показывалось на пальцах. Чудо исцеления сводилось к тому, что у Моцци было множество мазей, составленных по разным рецептам, но применить их правильно его лекари не смогли. «У нас много стариков, у которых есть молодые жены, и те правильными кушаньями и танцами разжигают желание вновь и вновь, — рассказывал Халил, — это не болезнь. Средств вернуть мужскую силу великое множество. А если пища и хамам не помогают, то используют мази и растирания». Халил начал не с обработки вялого корня семейного дерева Моцци, а с общего расслабления тела, затем заставил кровь прилить к животу и бедрам. И только потом приступил к ласкам члена и засунул пальцы, смоченные в теплом масле со специями, в анус Ванни и еще долго там его оглаживал, пока силы не переполнили увядший стебель и цветок не раскрылся. — Значит, дело не в облике, а умениях! — восхитился Луциано. — Джованни, мне нужно искусство этого мавра! Я заплачу, но он должен обучить моих ребят. Двух-трёх будет достаточно. И ты тоже мне очень нужен! — А я-то зачем? — Джованни от удивления подпрыгнул на месте и с подозрением спросил: — Шлюх твоих лечить? Облик Луциано изменился: в нём всё резче стали проглядывать те черты, которые флорентиец помнил с детства — резкие линии губ приобрели плавность, морщинки на лбу разгладились, глаза посветлели и увеличились в размере, будто сейчас на него глянул тот самый мальчик, с которым они вместе удили рыбу в Арно и делились секретами. — Нино, — ласково продолжил Луциано, — я тебя очень прошу! Знаю, что тебя не купить за золото, но им нужен свой лекарь. Другие — отказывают, невежественны или алчны. Я не знаю, чем тронуть твое сердце… А хочешь, я тебе отсосу? Честное слово! Будешь единственным человеком, которому отсасывал Луциано Амманати. — Ты что несёшь? — расхохотался Джованни. — Или я ослышался: «единственным, кому не отсосал»? — Хватит цепляться к словам! — беззлобно махнул на него рукой Луциано. — Все остальные уже давно померли или забыли. Нино, милый мой, пожалуйста! Ты же кладезь самых невероятных талантов. — Мальчика найдём, тогда договоримся, согласен? — То ли из-за вина, то ли из-за юношеских воспоминаний, всё воспринималось сейчас настолько беззаботным, весёлым, наполненным яркими красками, что Джованни не хотелось думать ни о маленьком паршивце Али, ни о страдающем от боли Мино, запертом в комнате в этом доме, ни о хрупком Дино, чьи надежды на лучшую жизнь оказались беспощадно перемолоты и обмануты.

***

Под лучами яркого солнца петушок казался осыпанным облаком золотых брызг. Его ажурные крылья с бороздками перьев поднимались, выкрашенная зелёной краской голова с ярко-алым гребешком то опускалась, будто он клевал рассыпанное на земле зерно, то поднималась вверх, и кукла издавала смешной возглас «Кукареку!». Вторая деревянная кукла хаотично двигала руками, к которым были привязаны тонкие верёвочки, открывала рот, и поглядывала то в одну, то в другую сторону. К её гладкой голове был приторочен пук жестких «волос», сделанных из белой козьей шерсти. Кукла иногда потряхивала головой, чтобы откинуть длинные пряди прочь с лица, и спрашивала у зрителей: «А не отправиться ли бедному Петруччо к цирюльнику, чтобы побрить щеки?». Её кукловод-хозяин говорил разными голосами, отпуская скабрезные шуточки в сторону прохожих, и увлекал зрителей танцем ног своей куклы в огромных башмаках на высокой подошве. Среди других кукол, спрятанных в глубоком сундуке, были: простоватый стражник, алчный судья, похотливый монах и даже король с королевой. Горожане с удовольствием привечали этот маленький кукольный театр, который выступал на рыночной площади каждый божий день. Никто не обращал внимания на смуглолицего молодого человека в христианской одежде, который стоял поодаль, слившись со стеной дома, и в начале завороженно наблюдал за руками кукольника, а затем, увлёкшись своими мрачными мыслями, медленно пошел по запруженным народом улицам в сторону площади городского совета. Удар церковного колокола заставил его ускорить шаг, а затем скрыться в прохладе колоннады здания, стоящего на площади. С этого места было хорошо видно всех, кто выходил из-под портала главного дома Флорентийской республики. Заметив знакомый силуэт, иноземец сделал несколько шагов навстречу. — Халил, почему ты здесь в такой час? Есть новости? — Джованни нервно схватил его за плечи. Последние две ночи и два дня флорентиец почти не спал и не ел, основательно измучив себя угрызениями совести за то, что не обращал внимания на пропавшего Али. Сейчас он выглядел посеревшим от усталости, с глубокими тенями под глазами. Семья Мональдески, подавленная бесплодными поисками, старалась лишний раз не заговаривать и лишь шепотом молилась Господу, чтобы Джованни не заболел. — Пойдём, присядем где-нибудь, мой синьор, как вы это называете? Таверна? — Халил заботливо подхватил Джованни под руку и повел, совершенно покорного его воле, в боковую улицу к двухэтажному дому с узкими оконцами, где на вывеске красовалось изображение кружки пива. Он посадил флорентийца за стол и уже смог самостоятельно объяснить хозяину, что им нужна похлёбка, хлеб и вино. — Мне кусок в горло не лезет, — пожаловался Джованни, однако позволил Халилу влить в свой рот ложку с размоченным в супе куском хлеба. — В мою в голову будто залили расплавленное железо и оно там застыло. Господь наказал меня за чрезмерную гордыню. Сначала мы чуть не потеряли тебя, потом эта история с Али. Чем я Его прогневал? В том страшном сне меня не узнал мой ангел, что всегда хранил меня, а аль-Мансур упрекал в похоти. Сказал, что хочу прослыть праведным Мональдески, и так и не стал Франческо Лореданом. — Мой синьор, а ты подумай, почувствуй, — неожиданно ответил на его стенания восточный раб, — сколько стойкости должно быть у Франческо? Он получил в дар то, о чем мечтает каждый раб — свободу. Он стер с тела имена прежних хозяев. Он готов преодолеть и бурное море, и жаркую пустыню, чтобы вернуться домой. Жизнь испытывала его дух и разум постоянно. Стал бы он лишать себя жизни из-за одного человека? Да, Франческо были доверены два человека. Не сыновья, не братья, не друзья. — Предлагаешь просто всё забыть? Мол, был такой мальчик! — с сарказмом выкрикнул Джованни, всплеснув в воздухе руками так, что Халил едва успел спасти наполненную ложку. — Нет! — Голос восточного раба оставался ровным, но в нём чувствовалась твёрдость незыблемой скалы. — Если бы Франческо было нужно, то он бы уже открыл каждую дверь в этом городе, заглянул бы в каждое окно, обшарил каждый погреб, но нашел! Так поступил бы мой хозяин… бывший, и каждый из его слуг, и аль-Мансур. Пропавшую вещь нужно вернуть, ибо она доверена тебе другим человеком. Иначе это — обман. А чем занят Флорентиец? Плачет, казнит себя и продолжает покорно следовать чужим желаниям. Джованни криво усмехнулся и покачал головой: — Что я могу? Я уже сделал всё от меня зависящее. — Не всё, — продолжил настаивать Халил. — Ты не сделал свой выбор: продолжишь свой путь или останешься в этом городе. — Я хочу, поверь мне, — Джованни нахмурил лоб, и глаза его наполнились влагой, — очень хочу! Если я не окажусь в Болонье, значит, предам не только свои мечты, но и желания того человека, которым дорожу, моего возлюбленного. Но мальчик… — Али найдётся! Аллах не оставит его. Но и ты должен действовать и разумом, и телом. И я, кажется, понял, что могло отнять у Али разум и лишить осторожности. Но если ты вновь скажешь, что так нельзя, у нас другие законы, то лучше отступись и оставайся здесь с семьёй. От таких слов Джованни воспрял, его глаза загорелись огнём слабой надежды.

***

Хорошо отсмеявшись после встречи с Луциано, Джованни с Халилом вернулись домой, но Али так и не нашелся. Его поиски и расспросы соседей ничего не дали. Мальчишки из их квартала утверждали, что маленький сарацин был слишком гордым и если что — мог сразу двинуть кулаком в нос, поэтому никто близко с ним не задружился. Более того — Али успел самостоятельно побывать в разных городских кварталах, где его видели некоторые торговцы, но пребывали настороже. Странный темнокожий и неулыбчивый ребенок сразу навевал подозрения, что он может быть малолетним вором. К ночи Джованни почувствовал, что силы его покидают, а голова гудит от пересудов его домочадцев, которые все эти дни, по их словам, и глаз не спускали с Али, но не могут даже уразуметь, куда он делся. Даже предположили, что он мог перед грозой пойти к берегу Арно ловить лягушек, а потом его смыло дождём, и тело несчастного, объеденное рыбами, сейчас плывёт прямёхонько в сторону Пизы.