Лагуна (Ученик палача-5)

Джованни смотрел на своих товарищей, обнимал их, гладил по плечам и постоянно ловил себя на чувстве, будто не узнаёт их — и прошли не два дня разлуки, а долгие месяцы. Простые длинные камизы из грубой ткани, подпоясанные ремешком, на голых телах, искусанные губы, тёмные провалы под глазами, голова Али полностью обрита, а у Халила — немилосердная рука цирюльника проложила след от виска до макушки: — Что с вами произошло? Где вы были? — воскликнул изумлённый Джованни, приходя в себя: нежная радость встречи сменилась беспокойной заботой и непониманием. — Кто посмел вас тронуть? — он увлёк их и посадил рядом с собой на кровать. Поцеловал Али в голую макушку, прижал щеку Халила к своей щеке. — Сначала нас отвели в купальню, а там — вымыли и удалили волосы, — начал Али. — Я думал, что так у вас заведено, — перебил его Халил, — ты мне сам сказал, что так поступают, чтобы очистить от блох, но когда коснулись головы — не позволил и оттолкнул! — Рабам в наших землях бреют головы, но Халил — не простой раб, его даже не кастрировали, и волосы — это почетный знак. С ним так нельзя! — постарался защитить восточного раба Али. — Мы воспротивились. Нам дали по рубашке и заперли в какой-то сырой темной комнате с решеткой на окне. Не дали ничего с собой. Даже спать пришлось на камнях. И из еды мы видели только хлеб и воду. А еще нас хотели продать! — Как? — задохнулся покрасневший от возмущения Джованни. Он с трудом, но верил в рассказанное Али: братья Скровеньи вполне могли решить, что вправе распорядиться чужим добром, если оно приплыло к ним в руки и никто его не защищает. Поступить бесчестно, но не настолько нагло. — На следующий день пришел человек, заставил раздеться и осмотрел нас, — ответил Халил за Али. — Может, это лекарь был? — сделал последнюю попытку оправдать братьев Скровеньи Джованни. — Нет, мой синьор, — покачал головой восточный раб, — я знаю, как оценивают рабов на рынках. Всё было в точности так: и зубы, и мышцы, и анусы. Здесь мы не ошибаемся и… Их прервали своим появлением слуги: внесли в комнату сундук с вещами, с поверхности которого не успели стереть голубиный помёт, однако переплетение ремней, закрывающих верхнюю крышку, казалось нетронутым. Затем появились две служанки и принялись неспешно накрывать на стол на одного человека. Скорым появлением еды товарищи Джованни были заинтересованы меньше, чем сохранностью содержимого сундука: Али нашел свою свистульку и убедился, что припрятанные деньги всё еще лежат на дне. Халил прижал к груди сапоги, а Джованни с радостью прикоснулся к своей лекарской сумке и учебной тетради. — Где нам накормить ваших слуг, синьор Лоредан? — одна из служанок обратила на себя внимание флорентийца. — Мы можем принести низкий и длинный табурет, и тогда слуги сядут на полу. Джованни обернулся к обеденному столу. По статусу синьора Лоредана, тот уже не мог позвать своих товарищей наравне присоединиться к трапезе. — Да, сделайте так, — снимать пробу с блюд полагалось синьору, а то, что он не доест, он мог передать на стол слугам. К сожалению, прежний порядок вернуть уже было нельзя. Даже обнять Али или Халила прилюдно — это вызвало бы недоумение. Джованни посмотрел на вопрошающие лица своих товарищей и заговорил по-арабски. — Все объяснения — потом. Сейчас я — синьор, а вы мои слуги. Когда служанки удалились и унесли с собой тарелки, на которых не осталось ничего — даже подлива была хлебом подобрана дочиста, — Джованни закрыл двери и засовы перевязал ремнями, чтобы никто больше не посмел потревожить покой до самого утра. — То, как поступили с вами местные господа, заслуживает порицания, но ссориться мне с ними не пристало, тем более — наша цель иная, — Джованни пересказал события сегодняшнего дня, и хотя в сгустившихся сумерках невозможно было разглядеть даже стену дома, по которой он полз, сам ужаснулся собственному рисковому поступку. — Ко мне теперь обращаются так: синьор Франческо Лоредан. Впереди нас ждет змеиное логово, поэтому всем нам нужно быть осмотрительными: и в речах, и во взглядах. Нет, мой кормчий, — Джованни заметил беспокойство на лице Халила и сразу догадался о причинах. — Собственный член воздержанием я истязать не собираюсь. Мы соблюдали осторожность в Болонье, будем соблюдать ее и здесь. Если Али позволит! — с усмешкой добавил Джованни. — Но я не могу припомнить случая, чтобы мы хоть раз потревожили его крепкий сон. Они омылись оставленной водой, не стесняясь собственной наготы. Летние ночи были жаркими, так, что даже тонкая камиза казалась сродни теплому одеялу. Али забрался на господскую кровать и задвинул занавеси, отгораживаясь от всего, что будет происходить в этой комнате. Джованни с Халилом стащили тюфяки с лежанок на пол, застелили простынями и уселись поверх созданной общей постели, привалившись друг к другу плечами, с ощущением, будто сильно устали от трудов, молчали, будто позабыли — с чего следует начать. Джованни водил пальцами по длинному шершавому горлышку глиняного сосуда с маслом, ощупывал плотно загнанную деревянную пробку, обтянутую кожей. Тусклая лампада, оставленная теплиться и догорать на столе, еле освещала лица. Разложенные простыни выделялись в темноте светлыми пятнами, перемежаясь с почти черными изгибами тел. Дыхание, вырывавшееся из груди, казалось легким и невесомым, не обремененным ни страстью, ни предвкушением удовольствия. Сквозь закрытые ставни извне слышался шелест реки, перебиваемый многоголосым хором лягушек. Халил внезапно, придя к какому-то решению, переменил положение, перекинув одну ногу через бедра Джованни, и оказался к нему лицом к лицу. Склонился, прочертив кончиком носа линию посередине груди. Поднял голову и посмотрел призывно, побуждая к действию. Местный неизвестный цирюльник, не тот слуга, что брил Джованни бороду, видимо, хорошо постарался, выполняя свою работу — тело и пах Халила действительно остались без волос, принеся ласкающим ладоням Джованни новые ощущения. — Я по тебе соскучился, — тихо выдохнул он, загораясь огнем страсти. Халил расплылся в улыбке и затанцевал бедрами, языком тела показывая своё нетерпение. Мягко оттолкнул Джованни, укладывая на спину. Забрал из рук сосуд и смочил в масле свою ладонь: — Придержи себя за бедра, мой Флорентиец, а я покажу тебе своё искусство, о котором поведал другим людям в том городе, название которого я уже позабыл, — томно зашептал Халил и присел на колени напротив Джованни: так ему было удобно, склонившись, начать покрывать поцелуями мясистую плоть полураскрытого цветка и исследовать пальцами глубины сада наслаждений — скорбящего и томящегося, что давно не испытывал вторжений извне. «Наконец-то!»

***

Кто-то громко произнёс его имя, и Михаэлис внезапно проснулся, вздрогнув всем телом. Он все еще сидел в кресле, но кубок выпал из его расслабленных рук и вино расплескалось. Брат, нормандец и хромоногий юнец с видом заговорщиков были рядом и, подавшись вперед, всматривались в лицо палача из Агда. — Мы тут немного поспорили, — первым заговорил Мигель Мануэль, так, будто извинялся за что-то совершенное, но пока неведомое и, несомненно, постыдное, — и Аверардо убедил нас, что мы не должны ничего скрывать. Молодой граф из Кампеджо, — брат уважительно кивнул, обращаясь к хозяину дома, — конечно, боится, что останется без помощи и твоя порывистость, — Мигель Мануэль выделил это слово, — оставит его калекой на всю жизнь. Однако он считает честность превыше всех добродетелей и полагает, что не сможет потом взглянуть без стыда в глаза человеку, который его спас, если обманет его обожаемого учителя. Однако по настоянию Жерара, — еще один кивок в сторону другого собеседника, — ни одно произнесенное здесь откровенное слово не должно покинуть этого места. Понятно? Михаэлис пошевелился, разминая затёкшее от долгого сидения в одной позе тело: — Я приехал сюда, чтобы найти Джованни, — в голосе палача из Агда прозвучало недовольство, — которого с твоей же лёгкой руки увлекли в какое-то темное дело. Я не позволю ему достичь Венеции, уплыть на корабле какого-то мавра и попасть в рабство! Джованни слишком праведен, когда дает клятвы, но бывает слеп и не замечает, что следует чужой воле, не чувствует обмана. Вот вы, Жерар, зачем здесь? Неужели господин де Мезьер прислал вас напомнить о старом долге? — с вызовом довершил Михаэлис. — Вы не обо всём знаете, господин Нуньез. Поэтому и рычите как лев. Джованни успел со мной встретиться и всё рассказать, и уж поверьте — правда такова, что даже синьор Гвиди о ней не знал, а своими тайными страстями спас Джованни и дал возможность узнать другим о замыслах неверных. Если бы ваш брат не соблазнил мавра наградой — свидетельством лекаря, о чем Джованни страстно мечтал, то увезли бы Мональдески с Майорки в другие края, и разговаривали бы по-другому. Поэтому не держите зла на синьора Гвиди, благодаря ему Джованни свободен. — А сейчас? — язвительно вскинул бровь Михаэлис. — Что изменилось? Джованни получил отсрочку, но всё равно взойдёт на чужой корабль! — Не совсем так, — продолжил Жерар, — у сарацинов другие планы — Джованни нужен им в Венеции. Он возьмёт себе другое имя и будет жить там, помогая сарацинам или их деловым партнерам — генуэзцам. Французское королевство заключило мирный договор с Генуей, поэтому я здесь — Джованни нужен и нам. — Вы опять вовлекаете его в заговор. Кто же теперь сложит его кости, когда Джованни начнут пытать венецианцы? Также устранитесь и забудете о том, что его наняли? — Михаэлис покраснел от гнева. — Я не позволю Джованни вновь стать разменной монетой в ваших королевских интересах! Он не будет никому служить и откажется от ложных клятв. Он талантливый лекарь, так пусть им и останется, даже если не пожелает больше встречаться со мной! — Вы не понимаете, господин Нуньез, — Жерар был настроен миролюбиво, и вся сила огнедышащего дракона разбивалась о его холодную непоколебимость, — Джованни уже не такой, каким вы его знали. И окружают его люди очень опасные: один неверный шаг, и Мональдески будет убит. Синьор Аверардо может рассказать вам историю, которая приключилась в этом доме. Дело замяли, будто напали грабители, и Джованни их убил, обороняясь, но женщины всё видели, и их свидетельствам можно верить: один из спутников Джованни — опытный убийца, хотя и скрывается под другой личиной. Уж будем откровенны! Соблазнительной проститутки мужского пола. Он пошел с ножом на четверых вооруженных людей, и на лице его не читалось сомнений! А Джованни его потом прикрыл, сказал, что сам расправился с грабителями. Хотя отдадим должное — одного раненого он хладнокровно прикончил у всех на глазах. Я тоже воин, Михаэлис, и могу сказать — твоя наука не прошла даром: Джованни умеет убивать и защищать себя. Но если ты сейчас вмешаешься, то подвергнешь своего ученика смертельной опасности. Ты сильно ревнуешь к сарацину? Михаэлис, немного остывший после такой проникновенной речи и ошеломлённый откровениями, покосился на безмятежно сидящего Аверардо, внимательно слушающего их разговор: — Да, — он кашлянул в кулак, не желая, чтобы граф из Кампеджо понял тайный смысл его ответа. — Не будь глупцом! — убеждающе произнес Жерар. — В этих землях грех — не грех. А так — мелкий грешок, о котором все знают и даже не боятся произнести вслух. Уже само флорентийское происхождение Мональдески говорит им о многом. А если двое мужчин в такое жаркое время делят одну комнату при множестве других свободных кроватей, то никто не имеет сомнений. — Я не собираюсь ни с кем делить комнату! — раздраженно рыкнул Михаэлис. — Я лишь хочу, чтобы Джованни ничто не угрожало. — Замечательно! — усмехнулся Жерар, которого поддержал Мигель Мануэль своим благодушным кивком головы. — Джованни доверяет только вам, поэтому и оставил свои бумаги поверенному, чье имя знает синьор Аверардо. Оставайтесь в Болонье, я уеду в Париж и вернусь с посланием от господина де Мезьер и короля, а вы его передадите Мональдески. Никого иного он не примет, особенно в той жизни, которую собирается вести в Венеции — любой человек будет подозрителен, а сарацины, которые сейчас следят за Джованни, никого к нему не допустят. Здесь, в Болонье, и брат ваш рядом, и университетские профессора, и весь этот богатый дом, — Жерар развел руками, — в вашем распоряжении. Граф Аттавиано из Кампеджо еще и плату за услуги лекаря назначил. Соглашайтесь! Джованни доедет до Венеции, устроится, пустит пыль всем в глаза, а когда бдительность его стражи ослабнет, тогда вы и встретитесь, — Жерар быстро опорожнил кубок, чтобы спасти свой пересохший рот.