Лагуна (Ученик палача-5)

От автора: в истории Падуя есть еще одна примечательная вещь: борьба за воду или борьба за реку. Когда одна судоходная река проходит через несколько городов, то неизбежно возникают вопросы: чьи купцы перемещают по ней товары и какого размера мзду взять за провоз? Река Брента, а потом новая, сформировавшаяся после наводнения река — Баккионе, не были исключением. Все ручьи на северо-востоке Италии берут начало в Альпах, а потом сливаются в реки, которые впадают в Адриатическое море. В верховьях стоят Верона и Виченца, затем Падуя, а в дельте уже находились владения Венеции. И вся соль и специи шли оттуда. Когда Падуя перекрыла доступ купцам на север (к истокам реки), жители Виченцы принялись осушать ручьи, которые снабжали водой Падую. Второй опасностью стали осады, в это время главным делом нападавшие считали — прекращение доступа воды внутрь города. И тогда падуанцы начали рыть каналы. Канал Battaglia соединил город с Монтеличе и Эсте (именно по нему приплыл Джованни). Канал Brentella обеспечил больший приток воды из Баккионе, а канал Пиоведжо соединил реку Баккионе, протекающую под стенами города, с большой рекой Брента, которая впадала тогда в Венецианскую лагуну в районе Фузина (Fusina). Каналы Венеции между Дорсодуро и Джудекой и Гранд канал — это остатки реки Брента, которая пробивалась через соленые воды лагуны и поросшее травой и камышом мелководье. А сами венецианские острова — это наносы всё той же реки. Теперь поговорим о расстояниях и способах передвижения. В ментальности современного человека уже давно заложено: «сесть в машину», «сесть в автобус», «доехать на метро», «взять такси и доехать». Для средневекового человека, живущего в гористой местности, существовали понятия: «подняться» и «спуститься», для того, кто живёт на равнине со множеством рек — «дойти» и «доплыть». Способов иного передвижения всего несколько: самое дорогое и комфортное — взять носилки, поехать на лошади или муле (если они есть в наличии), телега и повозка — их тоже нужно иметь и кого-то в них запрячь, лодка — «доплыть». Так вот — лодка — это та же машина или автобус, средство передвижения, достаточно дешевое, которое может тебя отвезти. Тебе не нужно месить дорожную грязь — сел в лодку рано утром, доехал до города, вечером вернулся обратно. Такая мобильность между городом и деревней или внутри города — немаловажный фактор в развитии общественных связей. В человеческом сознании откладывается ощущение, что окружающий мир не ограничен забором деревни, а простирается намного дальше. В плане информации — известны новости, которые распространяются очень быстро. Не успел ты с пышной свитой покинуть один город, в другом тебя уже ждут и машут флагами. Для граждан Венеции «сесть в лодку» означало тоже самое, что «сесть в машину». Всё, что находилось в пределах расстояния дневного плавания на лодке, было легко достижимым (особенно если не ты сам гребёшь вёслами).

***

Утром Джованни ждал краткий разговор с Манфредом Скровеньи в том самом кабинете, где они встречались в первый раз еще и с синьором Энрико. Манфред был взволнован и куда-то торопился: — Вы теперь всем удовлетворены, синьор Лоредан? Больше между нами разногласий не будет, и мы возвращаемся к прежним договорённостям? — младший Скровеньи натягивал на руки кожаные перчатки, предназначенные для конной езды. Его слуга, опустившись на колени, зашнуровывал ему сапог. — Да, синьор Манфред, — уверенно ответил Джованни, — мы забудем произошедшее и будем ожидать прибытия моего дяди из Венеции. — Что-то ваш родственник не сильно торопится, я ожидал его прибытия сегодня, но вернулся гонец и сказал, что синьор Реньеро прибудет только к завтрашнему вечеру. Поэтому время есть, а вас за дверьми встретит синьор Паолино Бибелле, с которым придется изучить заново язык. Он магистр права в университете, с ним проведете эти два дня и будете болтать не переставая, чтобы изжить свой говор, — синьор Манфред потоптался на месте, проверяя, хорошо ли на нём сидят сапоги, и продолжил уже более тепло: — Я вам немного даже завидую, синьор Лоредан, — вы успеете покинуть Падую раньше, чем сюда доберется Кангранде. У нас сейчас слух пошел, что он может снять осаду Тревизо и повернуть своё войско к нам. Нам придётся выбрать надёжного человека и провозгласить его «domus Padue» с военными полномочиями. В общем, не до вас… Он быстрым шагом покинул кабинет, оставив Джованни в недоумении стоять посреди комнаты столбом и переглядываться со слугой. Флорентиец много раз слышал о войнах между городами, но никогда в них не участвовал. Его сородичи поколачивали и пизанцев, и перуджийцев, и лукканцев, и даже друг друга, в эти времена Джованни был еще слишком мал либо проживал вдали от родного города, каждый раз заставая мирную и безмятежную жизнь, приправленную лишь хвастливыми воспоминаниями о подвигах. Осажденный Тревизо лежал на расстоянии всего лишь в два пеших перехода, и если бы делла Скала с упрямством не упирался в его крепкие стены уже второй месяц, то Джованни с товарищами мог бы и не попасть в Падую или приехать в полностью разграбленный город, принадлежащий теперь веронцам. «Скорее бы меня уже забрали отсюда!» — зародилась в голове предательская мысль, смутившая разум. Быстрой встречи с семьёй Лоредан флорентиец также не желал, как и оказаться в запертом чужими войсками городе. Джованни попросил маэстро Бибелле, приятного на вид толстопузого старика в темных и довольно богатых одеждах, постоять у входа в дом, а сам вернулся в свою комнату, где ожидали Али и Халил, полностью одетые в сохраненные в сундуке обычные платья, которые пристало носить горожанам среднего достатка. — Мы отправляемся гулять в город, — торжественно объявил флорентиец, не отдавая себе отчета, накрутил черный локон восточного раба на палец, а потом опомнился. — Рядом со мной будет еще один синьор, вы идёте сзади и не отстаёте, — он с опаской оглянулся на закрытые двери и обнял стоящих перед ним друзей. — Всё хорошо! Ничего не бойтесь, но говорите только на моем языке. Пусть и с ошибками. Синьор, который будет с нами, — учитель. Старайтесь слушать его внимательно. У одного дома я попрошу отвлечь его внимание, зайду внутрь, но быстро вернусь. Мне нужно передать синьору Томазини в Болонью, что всё идёт по нашему плану. Два последующих дня посреди города, охваченного страхом перед новым вторжением, с утра до позднего вечера спокойно прогуливались трое мужчин и один мальчик. Они вычерчивали замысловатые круги от одной крепостной стены до другой, заходили в таверны, чтобы перекусить, примеряли на себя новые наряды, торговались на рынке, рассуждали о философии и устройстве государства, знакомились со студентами, которые еще остались здесь, а не разбежались, подобно тараканам, заходили в лавки к венецианцам и разговаривали с их хозяевами об обыденных вещах — сколько стоит товар, откуда его привезли, как принимают сейчас купцов в далёкой Ромее, как содержат дома их жены и хорошо ли занимаются воспитанием детей. В общем, к концу второго дня Джованни понял, что язык его устал и с трудом ворочается внутри рта. На город опустились густые сумерки, а дядя так и не приехал, где-то задержавшись в пути. Манфреда и его брата тоже не было дома. Слуги говорили, что те еще заседают в городском совете, поэтому спросить о синьоре Реньеро Лоредан было не у кого. Джованни без сил разлёгся на приготовленной на полу постели и в блаженстве прикрыл глаза, предвкушая лишь спокойный сон. Халил мягко оглаживал его тело влажной тряпицей и тоже не напрашивался на что-то большее. После того как восточный раб привнёс в опыт Джованни новые краски в первую ночь, а во вторую самозабвенно отдавался, принимая в себя неуемную благодарность флорентийца, к третьей ночи пребывания в доме Скровенжи оба любовника поистратили свой пыл, вымотавшись прогулкой по улицам, где уже узнавали каждый камень. Даже Али быстро уснул и не удостоил их привычной ворчливой отповедью, что два пыхтящих мула теперь постоянно преследуют его во снах, и стоит открыть глаза посреди ночи, как они все еще продолжают свои труды и наяву. На следующее утро, не встретив в привычное время Паолино Бибелле у входа в палаццо, Джованни самостоятельно отправился в город. «Видно, договор у братьев с ним закончился», — решил флорентиец и с грустью почувствовал в сердце некую утрату — учитель был внимательным и искренне хотел, чтобы Джованни усвоил его уроки: он поправлял слова, заставлял повторять фразы с иной интонацией, рассказывал о новых оборотах речи и их смыслах, которые свойственны жителям только здесь. На площадях толпились горожане, из окон Дворца Правосудия свешивались флаги, а внутрь набились люди и выкрикивали лишь одно: Джакомо Каррара окончательно избран главой города [1] и его войска. Джованни вспомнил, что слышал это имя в разговоре с одним венецианцем, когда синьор Бибелле принялся выяснять, кто же из именитых и богатых жителей Падуи может быть более угоден для переговоров с веронцами, и кого Кангранде делла Скала будет слушать уважительно? «Только зять почившего дожа Пьетро Градениго!» — ответил купец. Наконец новоизбранный capitaneus della città вышел на балкон, обращенный на рыночную площадь, зазвучали колокола на высокой башне городского совета рядом с дворцом, и Каррара приветствовал всех проникновенной речью, обещая защитить город если не силой, то словом. После полудня Джованни вернулся в дом Скровеньи и сразу же был окружен слугами, наперебой сообщавшими, что синьор Реньеро прибыл и сейчас разговаривает с хозяевами, а им приказано быстро подготовить синьора Франческо к смотринам. Джованни бросил обеспокоенный взгляд в сторону своих друзей, те всё поняли и быстро удалились в отведенную комнату. От внезапно охватившего волнения застыла спина, Джованни повел плечами, скрестил руки на груди, успокаивая сердце, но слуги не дали времени на размышления: быстро отвели в купальню, смыли пыль и пот с тела, поскоблили щеки, от чего те стали ярко-розовыми, расчесали волосы, переодели в другое платье глубокого синего цвета, закрепили на берете золотую застежку с драгоценным камнем и поставили с трудом делающего вздох от стесняющего грудь волнения Джованни перед дверями кабинета братьев Скровеньи. «Как себя вести? Что говорить? Господи, помоги мне!» В голове роились самые разные предположения. Как бывший раб или уже как господин? Как примет дядюшка — отстраненно или с радостью? И вообще — знает ли он, что Джованни никакой не Франческо, а лишь играет его роль? За последнее мысль флорентийца зацепилась: аль-Мансур сказал, что придётся получить не только имя, но и внутреннее содержание, забыв всё прошлое. Халил тоже проговаривался, каждый раз витиевато, но сводил к одному — Франческо Лоредан будет считаться его семьей, а не Мональдески из Флоренции. Джованни усмехнулся, почему-то вспомнив изречение Луциано, что «сразу всем клиентам удобно задницу не подставишь, нужно выбирать». Двери раскрылись, и Джованни в легком поклоне приветствовал всех, мазнув быстрым взглядом по непроницаемым, но источавшим знакомую благодушность лицам братьев Скровеньи, которые сидели на стульях, и сосредоточил внимание на стоящем человеке. Лицо Реньеро было обезображено бичом Божьим — следами оспы, от которой многие заболевшие дети умирали еще в младенчестве. Синьор скрывал рубцы курчавой золотистой бородой. А в остальном вид его был ничем не примечательным — светлые, коротко подстриженные волосы, убранные под каль, на который сверху крепилась шапка с оторочкой из лисьего меха, светлые глаза, крючковатый нос, большеватые губы, ярко выделяющиеся багровеющей синевой на бледной коже. Телосложение он имел тучное, а дыхание тяжелое — видно, не привык долго стоять или тоже сильно волновался перед встречей. — Так это он или не он? — настороженно воскликнул сеньор Реньеро, внимательно оглядев, в свою очередь, Джованни с ног до головы. — Я не понимаю вас, синьор Лоредан, вы собираетесь признавать своего племянника или ищете кого-то другого? — спокойным тоном ответил старший Скровеньи и скрестил пальцы рук перед собой. — Что вы, синьор Энрико, я вам полностью доверяю в нашем деле! — постарался оправдаться синьор Реньеро. — Но все же как-то… Однако синьор Энрико быстро прекратил его дальнейшие умозаключения: — Тогда забирайте и ни о чём не волнуйтесь. Это тот самый Франческо, которого вы искали. Он слишком долго был в рабстве, поэтому еще чувствует стеснение, — Джованни скромно потупился, разглядывая собственные пальцы рук, которые не знал, куда деть. — Поэтому и не бросился вам с радостью на шею. Для него обретение семьи — это трудное дело. И совсем непонятное. Он пока всего дичится, его же везли тайно и ничего не объясняли. Послушание и покорность — лучшие его добродетели, — флорентиец метнул в его сторону быстрый взгляд из-под бровей, не понимая — синьор Энрико просто разглагольствует или этими словами еще раз напоминает о требованиях семьи Скровеньи к подставному Франческо. — Конечно! — синьор Реньеро расплылся в улыбке. — Мы можем идти? Эта одежда на нем — все вещи моего племянника? — Нет. Еще, насколько мне помнится, сундуки и двое слуг. И слуги тоже вещи, — Энрико Скровеньи повернул голову к Джованни, уже обращаясь больше к нему. — Синьор Паолино Бибелле обещал вас навещать каждый раз, как будет в Венеции, поэтому не волнуйтесь из-за потери учителя — он иногда будет проверять ваши успехи в изучении языка, синьор Франческо. — Я не знаю, как вас благодарить, синьор Скровеньи, — Джованни, в свою очередь подключился к игре и деланно попытался опуститься на колени, а потом как бы одёрнул себя, вновь распрямился, но не поднял головы. — Как скоро вы отплываете, синьор Реньеро? — в свою очередь спросил синьор Манфред, пожелав вставить что-то и от себя. — Прямо сейчас и отправимся в путь, если у моего племянника нет здесь иных дел. Плавать днем сейчас слишком жарко, — ответил синьор Реньеро и еще раз с удовлетворением осмотрел склоненную и смиренную фигуру своего нового родственника. — Тогда отобедайте с нами, синьор Реньеро, а за это время мы уже доставим вашего племянника и его вещи на вашу лодку, — высказал вслух приглашение синьор Энрико, усыпив бдительность венецианца, и кивнул брату, чтобы увел за собой Джованни.

***

[1] есть две даты — 25 и 30 июля, когда провозгласили главой города гвельфа Джакомо Каррара. Я беру вторую — в воскресный день, потому что такое торжество нуждалось бы в пышной и торжественной обстановке.