Попробуй меня укротить

***

      Тут холодно. Тут пусто, и, казалось, скучно, но малыш улыбается, подкидывает в руках соску и поворачивается к кристаллам. Каждая из граней пространства — мир. Каждая из граней такая хрупкая, коснись её — и она разобьётся миллионами и миллиардами кусочков, в которых тоже будет мир.       Каждый из выборов тех, за кем он наблюдает, по-своему правильный. И большие миры, и мини-миры — тем двоим придётся славно повеселить мальчишку.       — Это будет очень забавно, — хихикает паренёк, бросая пустышку и раскалывая мир вместе с кораблём, морем и людьми в его владениях.       Это его треугольник! Как они посмели! Жалкие людишки, не понимающие, куда не нужно лезть. Нужно жить тихо, не пытаться совершать невозможное!       Малыш наблюдает с легким отвращением, как двое человечков тонут. Скорее всего, к нему они прибудут остывшими, мёртвыми, хотя он и дал им такую Силу над другими…       Пусть побегают, взбодрятся, а потом и можно говорить.       Кончиками пальцев он цепляется за кусок одежды одного из человечков и брезгливо перекидывает одного к костру фиолетового кристалла, а другого в какой-то дом на белом крошечном осколке.       — Интересно, как быстро они встретятся, — хихикает шутник в ладошку, придвигая к себе поближе один из кристаллов…

***

      Костер приятно согревает, и мужчине со шрамами кажется, что ещё никогда он не испытывал такого спокойствия, как сейчас, у этого таинственного племени. Они называют себя догоны, их лица всегда скрывают маски, а тела словно выточены из темной древесной породы. Они дружелюбны и приняли чужака, как своего. Они великодушны и с уважением смотрят на амулет, который как будто приклеен к кончикам прядей — это, увы, единственная зацепка о его прошлом. Они назвали его Зураби, признав его силу, и некоторые даже думают, что он со звезды Сириус В, более совершенный и более умный, нежели они.       Нет, конечно же, это не так, Зураби считает, что догоны высшая раса. Он верит в их легенды: они сказывают о сверхбыстрых летающих кораблях, о вихре, отображающим ход жизни и ожививший её первую частичку в виде спирали, которая есть в каждом и она уникальна.       Мужчина готов вечность сидеть у их костров, заниматься охотой и помощью в поселениях, но что-то не даёт ему покоя. Шаманы говорят, что это сердечная тоска, и девушки украшают свои маски цветами, узорами и листьями, в надежде понравится странному чужаку, не скрывающему своего прекрасного лика. Но сердце Зураби покойно, во снах ему чудится ясность чужих глаз, похожих на заходящее солнце, волосы цвета коры драконового дерева и тело, хрупкое, как ветви сейбы.       Однажды Зураби уходит, взяв немного пищи и питья, и оставив свою веру. Его путь лежит через саванны, пустыни, он едет с караванами верблюдов. Их сменяют повозки, затем лошади…       Нет, он не Зураби, он Занзас. Он не нуждается в пище и воде, и взял их просто потому что надо. Он вампир. И ему жизненно необходим тот парень, появляющийся в его снах… Нет, он не слабеет, он пьет чужую кровь, но понимает: что-то не так, и что именно, он должен выяснить.       Он проходит под окнами какого-то дома, и слышит, как двое подростков аккомпанируют друг другу, один темноволосый и держит в руках гитару, а другой… другой поет для него, не замечая ничего вокруг.       — Он похож, но точно не мой, — бормочет вампир, продолжая идти. Его был бы точно с ним.       Он не знает, как долго идёт, как быстро сменяется день на ночь, а времена года пролетают вереницей перед глазами. Он идёт прямо, не сворачивая никуда, он придёт, он его найдёт.       Он найдёт…

***

      Парень очнулся, почувствовав, как ноздри щекочет перышко. Сначала в глаза бросилось именно оно, и юноша чихнул, а когда открыл глаза, увидел напротив мужчину, который и держал в руках это самое перышко.       — Очнулся, Тсуна, — проворчал мужчина, присаживаясь на рядом стоящий стул. Тсуна — его правда так зовут? — осматривает помещение, в котором находится.       — А где я и кто вы такой? — решается спросить парень, смотря на мужчину. Он кажется неуловимо знакомым. Эта шляпа с лентой, это одеяние…       — Я — Реборн, — с тревожным выражением лица представляется мужчина, нажимая на какую-то кнопку у его изголовья, — а ты в больнице, и, судя по всему, ничего не помнишь? Ты попал в аварию и только очнулся.       «Почему мне кажется, что он врёт?» — недоумевает Тсуна, но послушно кивает. В комнату входит некто в белом халате, и он говорит с Реборном. Много чего Тсуна не понял.       Потом мужчина просил его ответить на разные вопросы, и в итоге повернулся снова к Реборну. Зазвучали слова «временная амнезия», «родной дом ему поможет», «абсолютно здоров»…       Но у него нет дома с самого детства! Он жил…       Где он жил?       — Хорошо, мы вас поняли, сделаем, — Реборн кивает, а через некоторое время, перестав его внимательно рассматривать, уходит.       А потом, неожиданно, он устраивает его в цветочный магазин на работу флористом, и в нём просыпается ненависть к цветам и ко всему, что с ними связано. Появляется и странный мужчина, который заказывает всегда один и тот же набор цветов, и Тсуну он очень волнует — Хибари Кёя кажется очень близким и нужным, и парень, сам того не заметив, сближается с ним, тянется всем сердцем, пытаясь понять, что с ним; как ему теперь быть?       Наверное, опять завернуть розы с лилиями.

***

      Занзас прогуливается по каменной мостовой, рассматривая витрины магазинов. Наверное, стоит быть внимательнее, иначе он может пропустить явления некроманта всему народу. Ему уже гораздо легче — он вспомнил, каким невыносимым и милым может быть Савада Тсунаеши, его некромант и его… возлюбленный. Сейчас это признается проще. Они столько пережили вместе. Да, какие-то вещи до сих пор в тумане дыма, но, как считает вампир, это потому что они ещё не встретились.       Не просто же так их закинуло по разным частям мира, в конце-концов! Правда, как же это произошло, Занзас упорно не помнил.       В полумраке улиц, в мягком свете ламп он видит, как черноволосый мужчина покупает у Савады букет цветов, и улыбается ему, да так, что Занзас чувствует, что готов прямо сейчас ворваться, убить этого смазливого любителя роз и забрать Саваду раз и навсегда.       Злость внезапно затухает, как задутая свеча: Тсуна касается руки незнакомца, глядя безумно влюблённым взглядом.       «Он никогда так на меня не смотрел. Никогда не был таким беззащитным и открытым», — горечь этой мысли буквально ощущается на языке.       Хорошо, пусть так.       Он отступит. Не так уж ему этот пацан и нужен. Да, не нужен. Он вернётся домой. Только вот где его дом? Занзас вспомнит, он сильный. Не зря догоны дали ему имя «сильный» в переводе с их причудливого языка.       Мостовая становится пружинистой, словно камни стали тканью, которую натянули до предела. Занзас ступает осторожно, но в какой-то момент пол рвётся. Иллюзии магов?       Слишком реальные иллюзии — камни рвутся, и вот — он парит в двухцветном небе поистине чудесных оттенков, от чего захватывает дух. Он падает на поверхность, безжизненную и практически пустынную, его окружают очень уж мутированные версии оборотней, и называют его собратом. Стоп, что?       Руки покрыты короткой шерстью, нет, это даже не руки, а больше лапы!       — Зверочеловек! Залезай в ганмен, сразимся!       В нелепых оранжевых очках, с не менее нелепым красным плащом — о, это Хибари Кёя, но к чему он вырядился как клоун? Рядом с ним Тсуна — карие глаза, робкий и вместе с тем смелый взгляд, злоба и ненависть перемешаны в нём спиралью. Эти клоунские штанишки и странная голова, в которой он сидит…       Это похоже на нелепую гротескную иллюзию. Занзас ещё больше не понимает, куда же он попал и почему все вокруг такие… не такие, но сейчас, в данный момент, он явно понимает: в этом мире, как бы он не назывался и где бы ни существовал, они с Савадой заклятые враги, и, похоже, нужно этому соответствовать.

***

      Тсуне снятся сны, часто: с одним и тем же человеком, и это не тот темноволосый мужчина, который приходит за цветами и даже однажды подарил их ему. Ему снится полная противоположность, тот смуглый, покрытый шрамами, и алые глаза, цвета спелой вишни, каждый раз бросают в дрожь: незнакомец словно говорит ему «ты мой, и ты никуда от меня не денешься».       Они борются за справедливость: Тсуна уверен, что именно этот мужчина Кира, и проценты вероятности с каждым его взглядом, каждым действиям говорят: «попробуй меня поймать». Так мучительно быть прикованным к нему и не иметь повода коснуться, так изматывает эта бесконечная гонка, и в какой-то момент звон колоколов оглушает, и вот: Тсунаеши смотрит на то, как тот мужчина с ярко выраженными звериными повадками бьёт его по лицу и кричит что-то о том, что он потерял свой Гуррен-Лаганн, свою женщину и товарищей, и пусть он не понимает, о чём кричит незнакомец, но ему хочется его ударить, выплеснуть всё накопившееся напряжение из-за этого противостояния.       И он бьёт.       И он счастлив.       Потом они плавают, он — свободным стилем, а незнакомец — как ему нравится, и они соперничают друг с другом, как… в старые-добрые времена? Он с удовольствием отмечает, что теперь они не убивают друг друга, как в прошлые разы, а просто наслаждаются временем вместе?       А однажды ему снится сон, после которого даже и не хочется просыпаться. Его зовут Тсунаеши, ему 14 и он — представить смешно — босс итальянской мафиозной семьи! Его окружают такие же подростки, как и он. Его жизнь — совершенно сумасшедшая, полная взрывов, оружия, детей и совершенно неадекватных людей.       У него есть дом, в который он возвращается после школы, и его мама готовит еду каждый день, и от этих, казалось, совершенно обыденных и простых вещей иногда хочется заплакать.       Счастье в мелочах, правда?       Он встречает своего незнакомца, его зовут Занзас и каждый раз, слыша его имя, он вздрагивает и ощущает страх, не поддающийся полному осмыслению.       Страшно, потому что он сильный? Страшно, потому что он такой незнакомый, и что он действительно готов убить его?       Тсуна замораживает его во льдах, он не может убить его.       Занзас… Он…       Некромант вспоминает всё.       Мир рушится, разваливаясь по кусочкам, словно облезшая от солнца кожа, и остаются только они в белом пространстве — глыба льда и Савада, в чьих волосах всё ещё полыхает огонь посмертной воли, который горит и жаждет вернуть всё, как было. Хочется, до боли, так хочется вернуть их мир — где вампиры и некроманты, оборотни и люди, где магией пропитаны не только кольца мафии, а каждый листочек, деревце, капля воды, мир, похожий на игрушечный, словно написанный каким-нибудь писателем.       — Отдайте нам наш мир, — просит-умоляет Тсуна, а лёд вокруг Занзаса неумолимо твёрд, а наблюдающий за ними ещё не насладился чередой их испытаний.

***

      — Я не припомню, чтобы разрешал тебе делать такое, — ухмыляется Занзас. Цепи у запястий сильных рук звенят от малейшего движения, и, казалось, вампир чертовски недоволен, но и не сопротивляется, ожидая, что же предпримет столь наглый некромант.       — Ты проспорил мне желание, так вот оно, — Тсунаеши проводит ладонью по торсу, с его позиции это чертовски удобно. Занзас полувозбужден и доказательства так приятно упираются через слой одежды, что хочется убрать эти цепи, почувствовать, как это мускулистое тело вжимает его в ложе, ласкает каждую мышцу, каждую венку, каждый волосок, и как он покоряет его до такой степени, что Тсуна и сам готов развратно раскинуть ногами в стороны и…       Так, хватит.       Сейчас они на равных, и сейчас Савада — босс. Босс Савада. Хорошо звучит!       — Мальчик хочет быть главным, — пошлость сквозит в каждой букве, в каждом придыхании, — ну так давай, покажи, что ты можешь.       Плавить воск кончиками пальцев на смуглой груди, вырывая стоны из стиснутых зубов пленённого им вампира, слизывать капли пота с шеи и плеч, прикусывать мочки ушей и вершинки красно-коричневых сосков, ласкать крайнюю плоть языком — вот, как он может.       И сейчас, когда его язык властвует над нижней частью тела, рука ласкает яички, а уши вслушиваются в мелодичные чертыханья Занзаса вперемешку с «только попробуй», «убью», Тсуна ощущает, как в груди словно бьётся птичка, и становится так хорошо, что он еле сдерживается и пережимает член у основания, не давая кончить раньше времени. Он обязан сделать всё правильно, и смазать как надо. Дырочка поблескивает в полумраке, рассеиваемом лишь луной, птичка порхает, и Тсуна срывается в темп спустя время, отсчитанное только лишь его выдержкой.       Руки так приятно ложатся на шею вампира, сдавливая мышцы у кадыка и слегка поглаживая. Зан почти задыхается, правда, удушье ему как мертвому не страшно. Страшно задохнуться в чувствах, эмоциях, в доминировании Савады, во всём этом шквале эмоции, который они выплескивают друг в друга ярко выраженной белесой жидкостью, и когда они обессиленно падают, то всё равно шторм не утихаем.       Теперь их шторм — в сплетении, связи губ, в прикосновениях ресниц к коже, носов друг к другу, стучании зубов при особо неуклюжем движении. Их шторм, их награда.       Тсуна его укротил. Он смог сделать воистину невозможное. Тсуна — словно дикий зверь, покорный, ласковый, и в этом его сила. Она была всегда: и в этих невероятных глазах, и в смешных поступках, и в оскалах, когда зверёк щерил зубы в попытках доказать свою силу.       И Занзас готов беречь это сокровище, изменившее саму суть его бытия, поворачивая его на орбиту планеты с названием «Тсуна».       Савада освобождает его от оков, но физических, а не эмоциональных, и просто ложится под боком, закрывая глаза. Занзас очищает их сам несколькими пассами магии, и укрывает парня.       Луна отражается в бликах на лице вампира, который безмятежно прикрывает глаза, думая, что его хрупкий человечек спит, а Савада, с печальным изломом бровей не шепчет, просто беззвучно двигает губами:       «Когда ты закончишь всё это?»       И мальчишка, прикрывающий ладошкой рот, сотрясающийся в беззвучном смехе, проведет пальчиком по ладони некроманта и напишет всего одно слово.       «НИКОГДА».