Вечность

      Ева вдыхала морской воздух и думала о том, как бы ей хотелось отдохнуть. Пусть она физически и спала три месяца, но разум её был истощен испытанием, и девушку против воли так и тянуло в сон.       Но медлить больше нельзя. Слишком много времени уже прошло.       Закусывая злаковым батончиком, Ева отвернулась от серых волн и направилась к супружеской паре, устроившейся на камнях неподалеку. Несмотря на то, что девушка вернулась в самую середину весны, около моря всегда было ветрено и холодно.       — Почему вы трансгрессировали сюда? — поинтересовалась Ева, подойдя к Айзексам.       — Это временная остановка, — ответил Делмар. — Нужно решить, куда отправимся дальше.       — Значит, будем говорить тут? — спросила та, устроившись на валуне с толстым налетом соли.       — Да, пожалуй.       Ева была в общем-то не против, хотя предпочла бы поговорить скорее в каком-нибудь помещении.       — Я так понимаю, за время твоего путешествия ты много чего узнала, — начал Айзекс, а затем скривился, — но нам, конечно, не скажешь.       — Могу сказать, но без деталей, — беззлобно ответила Ева.       — Ты видела Джи? — тут же спросила Одри, и Хейг кивнула. — Вам удалось поговорить?       — Да, — ответила Ева. — А ещё я виделась с матерью.       Чета переглянулась, и на лице Одри появилась грустная улыбка.       — Какой она была?       — Обычной, — ответила девушка первое, что пришло в голову. — Не такая, какой я её представляла.       — Что ж, всё это очень мило, но делу никак не поможет, — сказал Айзекс, заставив собеседниц перевести на него взгляд. — Что ты собираешься делать дальше?       — Мне надо поговорить с отцом, — просто сказала Ева.       — И что, всё? — недоверчиво спросил Айзекс.       — Да, — ответила она. — Проблема только в том, что его надо найти и каким-то образом заставить меня слушать, если он не захочет. А он скорее всего не захочет. Нам надо будет поговорить наедине, и исходя из этого разговора мне станет ясно, в каком направлении можно двигаться дальше.       — И о чём ты будешь с ним говорить?       — Этого я не хочу раскрывать, — сказала Ева. — Но за время своего путешествия я узнала достаточно, чтобы попробовать вразумить его. Просто доверьтесь.       По лицу Айзекса было видно, что он с трудом сдерживается от всех своих недовольных высказываний. Ева прекрасно понимала, почему его реакция на всё тайное так остра — Делмар был превосходной ищейкой, хорошо разбирался в людях и явно терпеть не мог, когда не получал ответы на все вопросы.       Но Одри, которая проходила испытание в Пещере забвения так же, как сама Ева, понимала её куда лучше, чем кто-либо. Она не стала протестовать, лишь опустила ладонь на плечо супруга и кивнула девушке.       — Айзекс найдет Джи, — сказала она, — а я его нейтрализую. Ты поговоришь с ним, я обещаю.       Ева кивнула.       — Что мы будем делать с Маллиганами? — спросил Айзекс после недолгого молчания.       — Ну, Редсебу моя жизнь не нужна, в это вы можете поверить, — пожала плечами Ева. — Однако на вас это не распространяется. Насчет второго брата ничего сказать не могу.       Мужчина сощурился.       — Я не знаю, что такого ты узнала о старшем Маллигане, но позволь напомнить — мы в одной лодке. Если он или его брат решит помешать нашим планам, мы убьем их. И не имеют значения твои… слабости по отношения к любому из них.       Взгляд Айзекса прошелся по чужому пальто, в которое Ева куталась с того момента, как они забрали её из стаи ругару. Лицо девушки осталось невозмутимым, но внутри кольнуло неприятное напряжение от отвратительного намека.       — Это я давно знаю, — спокойно ответила она. — Хотя и я предпочла бы, чтобы вы не занимались убийствами, уподобляясь моему отцу.       — Я не люблю саму идею убийства, — тихо отозвалась Одри, обращая на себя взгляды, — но понимаю, что любой из Маллиганов враг. Если кто-то встанет на пути, нам придется их убить. Наша миссия важнее собственных покалеченных душ.       Ева отвела взгляд. Ей не хотелось говорить, что Редсеб преследует те же цели, что и они, но другим, более безболезненным способом. Он не был заинтересован в том, чтобы лишить её отца магических способностей, однако выручить его хотел даже всяко больше, чем Айзексы. Однако Хейг понимала, что Редсебу было зачем-то важно оторвать её от Одри и Делмара, а значит он попытается сделать это снова. И как бы она ни стала относиться к нему теперь, Одри была права в том, что он враг их планам.       Ей только как-то надо избавить себя от этой ненужной жалости, колющей в самое сердце... к неожиданному союзнику и одновременно врагу.       И к себе.       — Что ты о них узнала? — спокойно спросил Айзекс, и Ева перевела на него взгляд. У него на лице застыло такое выражение, будто он был способен читать мысли.       — Ничего, — безразлично соврала она, — но вы правы.       — Хорошо, что ты понимаешь, — сощурился мужчина. — Итак, каков план? Мы находим Элайджу, ты говоришь с ним и вроде как пытаешься достучаться. Я не скрою, что мне очень интересно понять, что же такое ты желаешь сказать, но если это действительно поможет, я согласен. Важен результат.       — Да, всё так, — подтвердила Ева. — Тогда приступаем прямо сейчас?       — Не совсем, — сказал тот и потянулся к карману. Девушка едва заметно дернулась от этого движения, но мужчина вынул из мантии не палочку, а всего лишь флакон. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что внутри с мягким и потусторонним свечением колышутся чьи-то воспоминания.       — Что это? — тут же спросила Хейг, взглянув на Делмара.       — Воспоминания Элайджи, — ответил тот, разглядывая флакон. — Я нашел их в развалинах дома, где вы жили до смерти Иннанель.       — И что там?       Айзекс взглянул на девушку, и та вдруг подумала, что сейчас он скажет какое-то условие.       «Что ты узнала о Маллиган, что стала испытывать к нему жалость?»       «О чём ты желаешь говорить с Элайджей?»       «О чём вы говорили с Иннанель?»       Ева стиснула кулаки, буравя мужчину недобрым взглядом. Мерлин подери, а ведь она была уверена, что держит в руках все карты!       — Там воспоминания Элайджи о самой первой встрече с тобой, — неожиданно ответила Одри. — Та ступень, где вы встретились впервые. С самого начала до твоего ухода.       Воцарилось недолгое молчание, прерываемое шумом волн, лизавших бесцветный берег.       — У него сохранились все эти воспоминания? — сощурилась девушка. — Он всегда помнил о нашей встрече в подсознании?       — Да, — просто ответила Одри. — Думаю, ты и сама догадывалась. Люди, которых ты встретила на любом из испытаний, видели встречу с тобой через собственное подсознание во время сна и видели они их именно в тех временных промежутках, в которых ты с ними встречалась. Элайдже было семнадцать, когда однажды ему приснилась ты — его семнадцатилетняя дочь, чего он сразу, конечно же, не понял. Да и никто тогда не понял. Я хорошо помню, как однажды он пришел на уроки весь взбалмошный и молчаливее обычного, а потом коротко рассказал, что ему приснилось.       — Как он на это отреагировал? — спросила Ева, стараясь не выдавать собственных эмоций.       — Он был по-настоящему напуган, — ответила Одри, опуская ресницы. — Джи никогда не был глупым. Он сразу понял, что это был не простой сон, и принял его за некое пророчество, которое решил непременно исправить. Мы же, — женщина перевела взгляд на Айзекса, — сразу поняли, в чём дело. Кто-то проходил испытание, а душа Элайджи оказалась в это втянута. Никаких подсказок о том, кто бы это мог быть, мы не обнаружили — Сайлагх была нема, а единственная наводка в виде даты, которую ты назвала Джи во сне, ни к чему не привела. Элайджа со страхом ждал того рокового дня и, только когда Иннанель забеременела, вдруг осознал, кем ты была. И это было для него самым большим потрясением.       Ева прокрутила в голове все воспоминания о своём испытании с отцом и с трудом подавила желание спрятать лицо в ладонях. Только сейчас она в полной мере осознала всю тяжесть своей гордыни, которую не сумела подавить в самое нужное время. Своими собственными словами и обидой она вселила в молодого отца страх, который в конечном итоге полностью подчинил его своей воле. Страх обратил Элайджу в того, кем он стал, а Ева ничего не сделала, чтобы разорвать поганый круг.       Айзекс протянул руку с флаконом и вложил его в ладони девушки. Воспоминания будто ожили в её холодных руках и отозвались чуть более ярким светом.       Ева подавила ком в горле.       — Да уж, — вздохнул мужчина, опираясь ладонями о камень за спиной, — это в духе Элайджи — сделать нечто символистичное. Как почтить память любимого человека венком. Джи же почтил память своего прошлого этими воспоминаниями.       — Он сделал это не из символизма, — тихо сказала Ева, поднимаясь с камня с флаконом в руке — новой частью мозаики, о которой она даже не подозревала.       — И зачем?       Девушка вздохнула, не желая смотреть в сторону вынужденных союзников.       — Он избавился от этих воспоминаний и обещания, которое тяготило его, — отозвалась она, поворачиваясь к ним спиной. — Отец стёр эти воспоминания. Он больше не помнит, что когда-то встречал меня до моего рождения.       С этими словами она поплелась прочь, как никогда остро желая в этот самый момент остаться в одиночестве.       У неё не было времени подумать об этом, но сейчас это казалось логичным. Отец и в самом деле не вел себя так, будто мог видеть будущую дочь до её рождения — ни в одной из встреч он не показывал этого. А Ева и не знала об обещании, данном им.       Она стиснула флакон в кармане. Неужели Элайджа оставил его там в надежде, что когда-нибудь Ева найдет его? Он мог уничтожить эти воспоминания, и тогда бы картинка так и не сложилась, но отец всё-таки сохранил их. Почему? Неужели не мог расстаться с ними окончательно? Или надеялся, что Ева когда-нибудь найдет их?       Она не знала. Зато чувствовала, что сжимает в руке новое оружие против отца. Что бы на самом деле ни преследовал Элайджа в своих мотивах, Ева понимала, что эти воспоминания его слабость. Он очень боялся, что превратится в того, в кого ему пророчили, и пытался предотвратить это. А когда не получилось — выбросил часть своего прошлого, чтобы оно не давило на совесть. Чтобы перестать бояться. Чтобы сбежать.       Но Ева как никто знала, что от прошлого никуда не денешься. Оно всегда настигает тебя, как бы быстро ты ни умел от него бегать.       И теперь она сделает всё, чтобы вернуть ему эти воспоминания.       Глубоко вздохнув, она запахнула на себе чужое пальто не по размеру и зажмурилась. В ней больше не было спеси, заставлявшей совершать необдуманные поступки и хвататься за собственную гордость. Всё это она оставила в чёрной пещере в качестве платы за возвращение магии.       От Евы теперь осталась одна пустая оболочка с сухим и жгучим стремлением завершить начатое до конца.       Девушка свела пальцы на переносице и неслышно выдохнула.       «Позволь мне ещё одно мгновение слабости, Отец. Ты ждал так долго, так подожди ещё чуть-чуть».       Ева не шевелилась какое-то время. Затем сунула руки в карманы, взглянула на горизонт и тихо шмыгнула носом.       Пора собираться в путь.       С этими мыслями она вернулась к Айзексам, которые так и оставались на месте. Когда Ева подошла, они тут же умолкли и взглянули на неё.       — Как быстро ты сможешь найти отца?       — Дня мне хватит, — ответил Айзекс.       — В таком случае сделай это, — кивнула Ева. — Нам надо место, где мы могли бы поговорить. Желательно помещение.       — Наша квартира подойдет, — ответила Одри. — Там есть всё необходимое.       — Хорошо, — согласилась девушка. — Но прежде, чем вы отправитесь, у меня к вам есть одна просьба.       — Какая? — спросил Айзекс, с подозрением сощурившись.       Ева тяжело вздохнула, собираясь с мыслями.       — Отведите меня на руины нашего дома. Я хочу видеть его своими глазами.

***

      Элайджа давно перестал что-либо понимать. Он смотрит на свои мозолистые руки и больше не видит их. Его взгляд проходит насквозь, в саму пустоту.       Темный Лорд говорит, но Хейг не слышит ни единого слова. Элайджа слышит только вой, который снится ему теперь постоянно. Он не видит лица людей, говорящих с ним — он видит только лицо человека, молящего о смерти.       И пустые серые глаза без прежнего блеска жизни.       В поместье Малфоев за столом пустуют два стула — прямо напротив Хейга, принадлежащие братьям, похожим друг на друга как две капли воды. Никто не знает, что произошло, но каждый из присутствующих хорошо помнит слова Волан-де-Морта.

«Редсеб Маллиган имел дерзость предать меня и наше общее дело. Принесите мне его голову, и тот, кто это сделает, будет вознагражден».

      Элайджа единственный, кто не удивляется, потому что сам оказался вестником для своего господина. Волан-де-Морт пришел в ярость, но сам Хейг был пуст изнутри. Ему было плевать на это предательство, поскольку куда больше его интересовало, почему Редсеб отвернулся от него самого.       Почему он сделал это?       Элайджа задает себе этот вопрос, но каждый раз находит разные ответы, старательно обходя стороной одну простую истину.       Редсеб предал, потому что изначально не был верен. Защищал девчонку, не давал другим с ней расправиться словно в издевку над самим Элайджей. Хейга это всегда бесило, но Редсеб умел убеждать с пелёнок. Он заставил Элайджу поверить, будто бы тот сам непременно должен был прикончить дочь. Только тогда это обретёт смысл.       Элайджа чувствовал подвох, но до последнего желал верить в того, кто, глядя ему в лицо, называл отцом. Хейга предавали не один раз, но он так и не научился на своих ошибках.       Мужчина плевался ядом, но никак не мог выкинуть из головы мысль, семенем засевшую внутри и разрастающуюся с каждым днём. Элайджа хотел выдавить лживые глаза названного сына при первой же встрече, чтобы искоренить увиденное. Ни пропущенное от неожиданности заклинание из волшебной палочки Маллигана, ни сама попытка защитить девчонку — ничто так не ошеломило Элайджу как то, что он увидел в глубине его ледяных голубых глаз.       Извращённый отцовский инстинкт не давал усомнится в единственной мысли, ножом вспоровшую лживую оболочку названного сына, явив истинную подоплёку каждого его поступка.       Редсеб испытывал чувства к его дочери.       Как бы дико и нелепо это ни было, как бы невероятно это ни звучало, но это было так. В глазах Редсеба, в которых обычно пустота или желание разрушать, столько эмоций и чувств, сколько Элайджа за всю жизнь не видел в нём.       Это было уму непостижимо.       Когда его «дети» сбежали, Элайджа был в ярости. Испуганный Иизакки сбежал, но на него мужчине было плевать. В иступлённом гневе он метался в чужом доме, круша всё на своём пути, и никак не мог поверить в увиденное. Словно раненый зверь он носился туда-сюда, пока не осел прямо под странным бумажным кругом на стене, лишаясь последних сил. Ярость выпила его досуха, оставляя после себя звенящую пустоту.       Да уж.       Худшей мести от дочери и представить было нельзя. Отобрать верного соратника, единственного собеседника, понимающего саму суть его безумия как никто другой, и «сына» — такой искусный клинок в грудь ему могла вонзить только копия собственной матери.

«Пожалуй, Ева, тебя стоило воспринимать всерьёз с самого начала, а не играться с тобой, как с мышкой».

      Элайджа издал сиплый смешок, эхом отскочивший от истёртых досок пустующего дома, и поднял взгляд на старый диван, на котором некогда сидела его дочь.       Подумать только, он всё равно что сам позволил ей сбежать. Ева сидела тут, поливала слезами его руку на своём подбородке и молила о смерти. Элайджа опустил взгляд на пальцы, на которых всё ещё сохранилась соленая влага, и уставился на них, будто в бликах чужих слёз было решение. Хоть Хейга и обманывали столько, что можно было сбиться со счёту, истинно отчаянное желание принять смерть сымитировать было невозможно. Элайджа знал этот взгляд, он видел его много раз, потому обмануть в этом желании его никто не мог.       «Я убийца. Я почти убила твоего сына. Я всё равно что пала.»       Элайджу передёрнуло. Он до сих пор не мог поверить в то, что она была способна это сделать, но в глубине души понимал, что это правда. Хейг хорошо помнил, что чувствовал после своего первого убийства, и безжизненный взгляд Евы был отображением его собственного, когда тот впервые взглянул на себя в зеркало после злодеяния. В тот момент как никогда хотелось вскрыть вены, но он знал, что не имеет права сделать это, пока не отомстит за смерть Иннанель.       Элайджа вздохнул и прислонился затылком к стене. Посидел так некоторое время, а затем покинул странный дом. Больше он решил туда никогда не возвращаться, хотя понимал, что только там теперь Редсеб мог объявиться.       Поначалу Элайджа даже вздохнул с облегчением. В том, что Редсеб предал его, вина лишь одного человека — того самого, которого он почему-то не смог убить, когда его об этом даже умоляли. Неутолимая ярость вспыхнула новой, более лютой силой, и Элайджа понял — в следующий раз его рука не дрогнет. Смерть Евы станет выстрелом, убившим нескольких зайцев: она получит то, что заслуживает, Элайджа — долгожданный покой, а Редсеб — наказание за своё предательство. Всё встанет на свои места, стоит произнести только одно заклинание.       От мыслей об этом Элайджа ощутил знакомый зуд во всём теле и жажду неутомимой деятельности.       Хейг с нетерпением принялся разыскивать дочь.       Шли дни, недели, а затем и месяцы, но то чувство, что двигало мужчиной, ушло так же предательски, как и все люди, близкие ему когда-то. Элайджа метался по стране, проверяя места, в которых та могла бы оказаться, и в какой-то момент остановился и понял, что внутри него пустота. Должно быть, в каждом человеке есть некий предел ярости, преодолев который ты получаешь абсолютное опустошение. То же самое случилось и с Элайджей.       И как бы он ни старался снова разжечь в себе пламя ненависти, апатия неумолимо господствовала над ним. Очередное предательство подкосило его куда сильнее, чем он мог ожидать. Элайджа чувствовал себя ожившим трупом больше, чем когда-либо в своей жизни, и не знал, что с этим делать.       Он вообще ничего не знал.       И именно в такие моменты и появляются те, кто непременно хочет дать ему ответы на все вопросы. Элайдже уже набили оскомину попытки этих людей вразумить его, но эта пара была упряма почти так же, как и он сам. Хейг не мог этого не знать.       — Пожалуй, я становлюсь предсказуемым, — тянет Элайджа, глядя в янтарное дно бокала в руках, — раз ты уже второй раз находишь меня в кабаке.       С этими словами он опрокидывает губительный эликсир и даже не морщится.       — Даже ты здесь, Дрю.       Пугливой пташкой она подходит с противоположной стороны от мужа и впивается тонкими пальчиками в барную стойку. Только Элайджа называл её «Дрю» в школьные годы, и спустя так много лет детская кличка отдаёт привкусом горечи ну губах.       — Идём с нами, Джи, — говорит Одри, заглядывая ему в глаза.       Айзекс молчит, но Элайджа чувствует его напряжение. Оно густым облаком обволакивает старых друзей, но Хейгу плевать. Ему осточертело гоняться за ними. Они и сами ему осточертели.       — Проваливайте.       Это всё, что он готов им сказать. Всё остальное — пустые слова.       — Ты встретишься с Евой.       Рука с бокалом замирает на полпути лишь на секунду, но Элайджа, словно под светом прожекторов, моментально выдает себя.       Это имя. Оно всё ещё отдаётся в нём призрачной дрожью. Но это почти ничего не значит.       — Зачем?       — Вам пора обсудить всё, что произошло.       Элайджа тихо посмеивается, низко опуская голову.       Это просто смешно.       Так много лет было потрачено на то, чтобы найти эту девчонку, и когда впервые Элайджа опускает руки, она сама идёт к нему. Он и Ева будто герои китайской сказки про цаплю и журавля. Сменяют попытки найти друг друга по кругу в надежде разорвать его, но всё бесполезно, потому что этот круг — их персональное безумие. Повторение одного и того же действия.       Элайджа впервые хочет разорвать этот круг.       — Пошли к чёрту, — говорит он. — Развлекайтесь с ней сами, а мне это надоело.       Элайджа бросает эти слова с такой лёгкостью, будто они ничего не значат. Если бы кто-то сказал, что в один день он добровольно откажется от погони за дочерью, тот бы просто прикончил его. Без объяснений, без попыток выяснить, что к чему. Но сейчас Элайджа чувствует могильное ничего от собственного решения. Он впервые отказывается от бури в пользу штиля, но даже сам факт этого не имеет никакого значения.       — И что, даже не хочешь узнать всю правду об Иннанель?       Что-то щелкает внутри, и Элайджа замирает. Внутри всё ещё полная тишь, но всё же что-то поменялось. Словно откуда-то из недр души поднимается белый шум — пустой, бессмысленный, но всё ещё ощутимый.       — Какую правду?       Элайджа смотрит в чёрные глаза Одри. Не в зелёные Айзекса, доверять которому было бы последней каплей безрассудства, а именно Одри, которая никогда не умела лгать Хейгу в лицо. И та, повинуясь какому-то безумному порыву ностальгии, кончиками пальцев касается его руки, испещрённой шрамами. Элайджа почти не вздрагивает. Последняя женщина, которой он позволял это делать, обратилась в пепел, как и всё, что было ему дорого.       И это было очень давно.       — Ева расскажет тебе всё, что узнала за время своего путешествия, — тихо говорит женщина, не сводя с него влажного взгляда. — Она, наконец, готова.       Забота в голосе Одри всегда была гипертрофированной, из-за чего в неё было сложно поверить. Она казалась искусственной, но Элайджа как никто знал, что та просто не умела выражать чувства иначе. Этому Одри никто не научил, пришлось учиться самой. И даже спустя столько лет эта женщина единственный человек, в чьей честности Хейг не сомневается. В Одри есть только один существенный недостаток, и он сейчас прожигает их обоих своими зелёными глазами.       — Пожалуйста, Джи, идем, — умоляет она, проглатывая невидимый ком в горле. — Прошу тебя.       Элайджа допивает остатки виски и на мгновение смыкает веки. Он вдруг вспоминает ночь по захвату Поттера и то, как Одри попала под его заклинание. Это убило бы обычного мага, но не её, кажущуюся хрупкой только на вид. И Одри никогда не узнает о скользнувшей тени облегчения где-то в самых глубинах души Элайджи, когда тот увидел её живой. И он скорее добровольно вонзит себе нож в горло, чем позволит Одри узнать об этом.       Не говоря ни слова, он поднимается со стула и бредёт к выходу. Безмолвные тени идут за ним, хоть Хейг их и не слышит. От него несёт перегаром за версту, но Хейг чувствует себя как никогда трезвым. Внутри всё ещё штиль, но горизонт уже не кажется таким безобидным.       Похоже, этот круг никто не в силах уничтожить.