10 сантиметров

Насвистывая какую-то бодренькую мелодию себе под нос, Тэхён через ступеньку спускается по крутой лестнице и заворачивает за угол. Настроение просто отличное, считай, выше небес. И грандиозные планы на этот вечер. Забронированный столик в ресторане, что-нибудь градусосодержащее, долгая прогулка после. Для их исполнения осталось только найти Чонгука. Тэ мечтательно улыбается. Если бы ему платили каждый раз, когда он думает о младшем, то Ким давно бы уже стал миллиардером. Которому даже фонарик не нужен, ведь собственной яркой лыбы хватает с лихвой. Он минует несколько окон, что друг за дружкой расположены в стене между классом и коридором, останавливаясь у третьего по счету, не прикрытого бледными жалюзи. Боковое зрение уловило что-то знакомое. Некоторое время Тэ стоит не шевелясь, почти не дыша, с надеждой молится кому-то на небесах. В школе ведь не может быть всего один-единственный человек с темными вьющимися волосами, верно, Ким Тэхён? Сердце тем временем пропускает удар. На секунду ему везет. Волосы у парня хоть и кудрявые, но светлые, одуванчиком вырисовываются против бьющего из окон света. А вот второй парень из вздумавшей пообжиматься аккурат после уроков парочки, сколько бы Тэхён ни моргал, сколько бы ни вглядывался в смазанные силуэты, оказывается все-таки Чонгуком. Сердце, кажется, и вовсе останавливается. Внутри словно фейерверк взрывается импульс, выброс адреналина, который укутывает в вакуумный кокон, где нет ничего, лишь пустота и вечная мерзлота, пограничный минус двести семьдесят три по Цельсию. Абсолютный ноль. Руки, которые удерживают Чонгука за талию, притягивая ближе к себе, ноги, которые скрещиваются позади в районе голеней, впиваются не хуже шипов, не желают отпускать, и какое-то слишком нежное, трепетное выражение лица, затаенная нежность во взгляде. До последней янтарной жилки на радужке знакомом взгляде. Выколоть бы оба глаза, чтоб не видел больше. Тэхёну ужасно хочется проехаться по Хосоку катком. Чтобы все кости и плоть стерлись в единое ничто. Чтобы не осталось даже воспоминания. Чтобы он не прижимал к себе Чонгука так привычно, так правильно, будто делает это каждый день последнюю тысячу лет. Чтобы не воровал чужое местечко рядом, достигнутое таким трудом. Интересно, почему все тело трясет, словно дюжиной шокеров долбанули? Почему ноги не двигаются, а Ким даже шагу сделать не может, почему не сопротивляется самому себе и тому, что видит? Почему не торопится уничтожить аномалию? Почему бездействует, когда всего в паре шагов рушится буквально все? Вся его жизнь. И главный вопрос. Почему Чонгук не вырывается? Как может он позволять прикасаться к себе, как может прикрывать глаза, словно ему нравится то, что происходит? Выходит, Тэхён ошибся. Доверился не тому. Все робкие «люблю» впиваются острыми ядовитыми иголками. Ложь действительно сладка. И топит так незаметно, так мастерски, что никогда не заметишь этого. Сколько раз он тонул в этом ложном счастье, сколько раз думал, что человек не может быть настолько счастлив, это что-то неземное, космическое, древнее. Как мир. Или бог. Они. Были. Счастливы. Хотя были ли? Раз так, в какой момент шоссе превратилось в колдобистую тропинку? Пожалуйста, пусть все это окажется кошмаром, который забудется уже к утру. Пожалуйста, Чонгук. Не уходи. Не сейчас. Без тебя будет херово, так херово, что хоть на потолок лезь в попытке скрыться от клыкастого цербера чувств. Потому что ты слишком глубоко въелся в сердце. Так просто не избавишься, не сведешь, как надоевшее тату, лишь зря настрадаешься. Нежность. Забота. Смех один на двоих и сцепленные крепко руки. Долгие взгляды, говорящие громче любых слов. Вслух о таком не говорят, нет. Слишком хрупко и неосязаемо то, что между ними. И все это вот так вот запросто, оказывается, можно перечеркнуть. Больно. И холодно. Внутри? Снаружи? Не понять. Тягучая бездна прежних дней затягивает все глубже и глубже, нашептывая очередную сладкую ложь. Обратно по своим же следам. Кругом смутные тени. А вместо сердца – весь айсберг целиком, не только верхушка. Удаляясь дальше по коридору, Ким не слышит окриков, не видит набежавшие капли в уголках глаз. Ему вообще теперь все равно. Потому что души больше нет. Потому что так легче. Все-таки были. Теперь уже нет.

┃╹╹╹╹╹┃╹╹╹╹╹┃╹╹╹╹╹┃╹╹╹╹╹┃╹╹╹╹╹┃

Нагрянувшие перемены, когда они только-только начали витать в воздухе, школа почуяла сразу. Громадный зверь, привыкший к жестокости и ненависти окружающего мира, поначалу привычно щерился, реагируя на происходящее, выпускал когти и рычал. Было трудно. Особенно Чонгуку, как непосредственному виновному. Точнее, одному из двух. Ведь сколько бы Тэхён ни подбадривал, сколько бы ни улыбался, убеждая не обращать на других внимания, сколько бы ни притягивал к себе, под защиту, или наоборот жался ближе сам, Чону без старшего находиться среди толпы незнакомцев было неуютно. Того и гляди прилетит нож в спину от какой-нибудь миленькой одноклассницы. Не хотелось бы, однако. Чужие шепотки и любопытные взгляды, что неизменно представлялись всевидящими объективами видеокамер, изображение с которых в реальном времени транслируется прямо в кабинет к директору, Чонгук стоически переживал каждый день в одиночку. Тем легче на душе становилось всякий раз, когда хён заглядывал поболтать пару минут перед уроком. Тогда словно вся тяжелая, удушающая атмосфера всеобщего напряжения рассеивалась, и сразу как-то свободнее становилось, будто в поле вышел, где воздух впору в дорогущие освежители закатывать и продавать богатеям. Кристально чистый. Не ослепните. Скидок нет. А небо над головой синее-синее, прозрачное, как стекло. Кажется, протяни руку и дотронешься до небес. Здесь, на крыше, всегда почему-то создается такое впечатление. Нет никаких рамок. Лишь свобода, густая и пьянящая. Здесь они могут ничего (скорее, никого) не бояться. Грустно, но Чон внутри школьных стен порой ловит себя на мысли о том, что серьезно ожидает ребятушек в черном, посланников директора, что все это время плел свои паучьи сети, выжидая удобного момента для нападения. Ребятушки ворвутся в высокие окна и к чертям снесут все стеклопакеты. Повяжут обоих, и Тэхёна, как восставшего против системы, и Чонгука, как его… сообщника. А после пустят на корм рыбкам где-нибудь в порту Японии. Война, пусть и негласная, все равно остается войной. Тут жди подвоха в любой момент. На крыше нет драк, в которых безмозглые существа пытаются что-то доказать. Нет сплетен, в которых всегда в итоге побеждают разные люди, потому что историю пишут победители. Нет предательства. Мести. Клеветы. Любого негатива нет вообще. Все осталось там, внизу, в прошлом.И хорошо. Прекрасно. Зато на крыше есть Тэхён. И здесь наконец-то не нужно сводить все контакты с ним к минимуму, не нужно прятаться и избегать друг друга для собственной же безопасности. А инстинкт самосохранения не глушит гигантским клаксоном. Хотя хёну плевать на любые запреты. Он как кот, который сам по себе. Приходит, когда пожелает. Рассказывает очередную историю из своего обширного арсенала или подборку фактов из свежепросмотренного на уроке видоса. Обязательно закинет руку на плечо, притягивая вплотную к себе, так, чтобы и лезвие меж тел не пролезло, по секретным технологиям Египта. Длинные пальцы в волосах ощущаются так восхитительно, удержаться от довольного мурчания просто невозможно. Если уж настроение особое, игривое и шаловливое, то облапает всего без стеснения, чтобы затем украсть с мягких щек румянец и поймать с этого особый кайф. Протесты Чонгука обычно пролетают мимо, куда-то в стратосферу. – …Ничего не могу с собой поделать, Чонгуги, сложно удержать себя в руках, ты весь из себя такой… – Какой? – младший хмурится, а старший облизывается. – Тискательный. Мне всегда хочется к тебе прикасаться, что бы ты ни делал. – Ты озабоченный, хён~ Прогуливать уроки вместе и болтать обо всякой ерунде весело. Сбегать из столовки во внутренний дворик во время большого перерыва – тоже. Конечно, они вдвоем могли бы и за столиком посидеть, как привыкли с течением времени, но из-за внимательных взглядов Четверки Чонгук все больше начинал нервничать, поэтому пришлось найти выход и обеспечить младшенькому душевное спокойствие. – Хён, твоя свита, поговори с ними. Ким глядит на трех выглядывающих из-за ближайшего дерева придурков, что тут же безуспешно прячутся за тонкий ствол и газеты с кривыми дырками для глаз, и тяжело вздыхает. – Они меня теперь не слушаются. Потому что я с тобой тусуюсь, а не с ними. Ревнуют, хотя никогда не признаются в этом. – он коротко усмехается. – Достали же где-то черные плащи и очки, находчивые мои… Фыркнув, Чонгук поудобнее укладывается на чужом бедре. Не перьевая подушка, конечно, но с милым и в шалаше рай, как говорится. Рука хёна, до этого момента спокойно лежавшая на спинке скамейки, сползает вниз, прямиком на живот, скрытый под слоями одежды. Там ей хоть и место, но не время, решает брюнет, поэтому между ними ненадолго завязывается потасовка, по итогам которой побежденный перемещает свою ладонь в волосы прикрывшего глаза победителя. Чтобы ненавязчиво массажировать и доставлять удовольствие в чистом виде. Ну, и еще наблюдать за разлившейся на лице безмятежностью. – …Хён? – Тигр. – Тигр? – Аррр~ Тэхён довольно лыбится. Что может быть лучше, чем Чоншок? – Я все равно не буду тебя так называть. – сложив руки на груди в знак протеста, недовольно ворчит Чонгук. – Дурацкая кличка. Как ты вообще ее получил? Тэ щелкает его по носу и звонко цокает языком. – Неа, не расскажу. Вдруг ты потом по ночам спать будешь бояться, Гуги. Я не хочу быть виноватым в этом. – С тебя колыбельная, и все будет в порядке. Тэхён показывает младшему язык. А потом треплет за щечку, ибо нечего расслабляться. Признаться честно, он немного волнуется, потому что рассказывает свою историю кому-то в первый раз. – Ну, наверное следует начать с самого начала. С того, как я оказался здесь. – А что, ты не всегда здесь учился? – Нет, конечно. – не удержавшись, Тэ проводит кончиком пальца по пухлой нижней губехе Чонгука, отчего тот совершенно очаровательно фырчит и куксится. Маленький ежик. – До развода родителей я учился в одном элитном заведении, но после решил уйти оттуда, так как лицемерие богатеньких детишек и преподавателей уже в печенках сидело. И выбор мой пал отчего-то именно на эту школу. Влиться в новый коллектив мне особого труда не составило, я всегда любил заводить новые знакомства. В отличие от тебя. – упрекающий тык в чужую щеку. – Отстань, хён, я интроверт. – Не обманывай хёна, Чонгуги. Ты не интроверт, а хомячок. Маленький сладенький хомяк~ Чон вновь отбрыкивается от всех этих ванильных сюсю-мусю, но в тайне наслаждается чужим вниманием, целиком и полностью направленным на него одного, что заметно сразу по расплывающейся несдержанной улыбке, довольному румянцу и блестящим тихим счастьем глазам. Его амплуа главного гиперсамца всея школы стремительно летит куда-то в бездну. – Сам виноват. Нечего быть таким милым. Тэхён напоследок ерошит чужие волосы, мысленно делая пометочку на будущее обязательно соорудить как-нибудь младшему на голове два очаровательных хвостика. И продолжает рассказывать дальше. – Я и сам не заметил, как оказался своим среди местной банды, именуемой Четверкой, которая правила всей школой. Тогда я еще не понимал этого, но знал, что у них есть лидер. Который, кстати, из-за своей жадности нажил врагов в лице соседней школы. И однажды те отморозки просто подкараулили его на своей территории. В последнюю нашу с ним встречу он продолжал повторять, чтобы я позаботился о его младшей сестренке. Отец вечно в запое, мать на работе, о ней больше некому позаботиться. Я пообещал сделать это. Сам вызвался на роль местного тирана-самодура, прекрасно понимая, что пойду против себя, ведь мне придется идти по головам более слабых, чтобы удержать власть в своих руках. Мне это жутко не нравится, но выбора у меня нет. Этот год – последний. Осталось немного. Где-то в отдалении надрывается звонок, призывая всех возвращаться в душные классы грызть суперпрочный гранит науки. Чонгук не моргая смотрит, как колышутся листья на ветру. Тишина тяготит его. – Где сейчас та девочка? – О? Ее семья переехала в прошлом году. Наследство перепало от какой-то дальней родственницы, подробностей не знаю, но слышал, что сейчас у них все хорошо. Жизнь наконец-то наладилась. Ким закидывает руки за голову и потягивается, амебой сползая вниз, из-за чего Чон чуть не наворачивается со скамейки. Разгневанное шипение остается где-то на периферии сознания, так как мысли вновь возвращаются в прошлое. Он ведь пытался, правда пытался найти каждого из ублюдков, без колебаний покалечивших чужую жизнь, но так ничего и не добился за несколько месяцев, даже связи отца не помогли. А ведь ему до сих пор иногда снятся кровавые разводы на асфальте и собственные запачканные алым руки. Бесконечный невыводимый кошмар, маленький личный Ад, персональный котел с подогревом. Остается надеяться, что если это и засело в памяти, то не навсегда. Начинает мутить. Тэ сглатывает вязкую слюну, сильнее вцепляясь в плечи Чонгука, словно пытается укорениться в сейчас. Ничего. Если вместе, то все будет хорошо. – Эй, Чонгуги. – тянет задумчиво, пока взгляд скользит по спокойной глади неба, чтобы затем метнуться на младшего, свернувшегося под боком калачиком, лицом в живот Тэхёна. – Хомячок~ Расскажи мне кое-что. Невнятное мычание, и Чонгук, который мило морщится, потому что спать мешают. Вздумалось же любопытному хёну интересоваться его жизнью именно сейчас. Тем более самой душещипательной ее частью. Вспоминать свою жизнь после того, как дедушки с бабушкой не стало, получается плохо. Не воспоминания, а сплошь размытые пятна из боли и слез. Чудо, что его не сдали в детдом, Чонгук догадывается, целиком и полностью является заслугой бабушки. Иначе никак не объяснишь ее неожиданно возникшую на горизонте двоюродную племянницу, которая приютила к себе под крылышко. Потом, правда, неоднократно, ворчала, мол, такую обузу подсунули бесполезную, но парень старался пропускать это мимо ушей. Как и всяческие упреки, в основном без повода, наказания за малейшее непослушание, вроде нарушения установленного комендантского часа на целых две минуты, и мизерные, меньше некуда, карманные. Но Чонгук и не думал сдаваться. Ведь у него была маленькая любовь, ради которой хотелось просыпаться. Он даже уроки в школе пропускал ради беготни на стрельбище. Да и вообще мог приходить, когда вздумается, потому что сердобольный аджосси, местный охранник, которому Чон напоминал любимого сына, что работает за границей и возвращается на родину всего пару раз в год, позволял пользоваться всем необходимым бесплатно. Видимо, в один момент он переусердствовал со своими прогулами, раз его из-за этого исключили из школы. Скандалище, когда об этом прознала тетка, тогда разразился страшнейший, крик стоял, кажется, на обе Кореи сразу, а синяки сходили очень и очень долго. Карманные так и вовсе загадочным образом исчезли. – После меня запихнули в новую школу, в соседнем районе, подальше от стрельбища, чтоб не было соблазна, а дальше ты знаешь. Я опаздывал к директору, никого и ничего не видел на своем пути, вот и сбил одно вялое чсв с понтами на целую армию. – Кого-кого? – Кхем, то есть… одного нерасторопного слепыша. Красивого и милого, к слову, но я об этом не говорил, потому что стесняюсь. – Ааавв, Чонгуги~ Я хочу тебя заобнимать до смерти. Прямо сейчас. Поэтому иди к хёну на коленки.

┃╹╹╹╹╹┃╹╹╹╹╹┃╹╹╹╹╹┃╹╹╹╹╹┃╹╹╹╹╹┃

Чонгук уверен, Тэхён ему снится. Сто процентов, снится. Не может же он взяться из ниоткуда посреди комнаты, верно? Дверь закрыта. Это сон. Кожи касается холодящее дуновение ветра, отчего та покрывается мурашками. Взгляд прищуренных глаз перемещается на распахнутые створки окна, коротковатые раздувающиеся шторы похожи на бестелесных призраков, пришедших по его душу. Головные извилины спросонья отказываются работать. Электронные часы на тумбочке подсказывают, что сейчас полчетвертого. На улице достаточно светло, чтобы разглядеть темную фигуру, чуждую этому миру. И шатающуюся. Очень сильно шатающуюся. Лица не разглядеть, но Чон и так знает, кто пришел к нему под дырявым покровом ночи. Только один придурок в его жизни мог залезть на третий этаж в невменяемом состоянии. Тот самый, который сбивчиво шепчет: – Чонгуги, малыш, мой зайчонок… ушатс… у-ушастенький и… я выговорю, подожди… ще-ка-стенький… о, я смог… Чонгу~ги, мой любимый хомячок… И падает на кровать, окончательно запутавшись в количестве своих ног. Тут же притягивает к себе, обнимая, обнимая, обнимая, так долго и так крепко, что дышать становится тяжело, а под одеялом будто разворачивается целая сауна, с вениками и соленой рыбой. Хён продолжает что-то шептать, путается в слогах и сам же смеется, слишком громко и долго. Чонгук почти пугается, но потом вспоминает, тетя не заявится неожиданно, она на работе до самого утра. – Я скучал… по тебе, Чонгуги… Тэхён тычется холодным носом прямо в ухо. От этого щекотно. – Оч-чень сильно очень скучал… А потом мозг весьма кстати подкинул мне твой адрес… И вот я здесь~ Старший расплывается в довольной улыбке и добавляет, что ему здесь нравится. Потому что здесь есть Чонгук, теплый и такой милый, смущенный настолько, что даже в полутьме видно. И пусть они не виделись всего несколько дней, Тэ все равно не хватало присутствия младшего рядом. Не хватало его заразительной кроличьей улыбки и смешных морщинок вокруг глаз. Не хватало их долгих гляделок, когда смотришь и словно маленькую вселенную видишь. Никто вокруг не понимал значимость таких моментов. Еще не хватало порой ворчливого тона голоса, ведь Чонгук единственный всегда знает, как правильно. В том числе, травить шуточки – билетик прямиком в Подстолье. Приподняв одеяло, Тэхён ловко забрался под него, поближе к своему горячему во всех смыслах крольчонку. Полным разочарованием стало наличие на том пижамы, застегнутой на все до единой пуговицы. Надо это дело исправить. Но позже. Пока что заяц слишком усердно брыкается и порывается вытолкнуть из своей норки. Однако Тэ все равно прижимается к нему, оплетая сначала руками, а затем и ногами. Чужие острые локти прицельно попадают по бедным ребрам. Чонгук чувствует себя странно, на самом деле странно. Он вроде бы привык к Тэхёну, привык к его касаниям и постоянному нарушению личного пространства, даже краснел уже меньше, когда получал детские чмоки в нос, лоб или щеки, потому что сам же не позволял заходить дальше. Но все это было в школе, где много народу и никакой личной жизни. Дома же вряд ли отмажешься. Ох черт. Рука старшего поперек живота ощущается горячей тяжестью, и брюнет дышит через раз, едва та начинает двигаться в попытке погладить. В голове не репите крутится пара слов. Слишком. Близко. Хён. Отодвинься. Слишком. Близко. Хён. Отодвинься. Слишком. Близ… Конечно же, тот читать мысли не умеет. Зато озвучивает свои. – Знаешь, ушастый, я простил тебя. Да. Вот так вот просто. Сама добродетель, а? – Тэ-хён… – Нет, не проси прощения. Молчи, Чонгуги. Спи. Хён спит, значит, и ты должен спать. – Но ты не… – ХРр-Р-рр… Чон тяжко вздыхает. Ладно, о том, что его шантажировали, он расскажет, пожалуй, завтра. Когда вся дурь из крови старшего выветрится, а с его кожи сотрется мерзкий запах травы. Тогда можно будет прочитать пару лекций о вреде подобной дряни, а потом запретить вообще. Или пусть делится, жадина. Постепенно тепло чужого тела и мерное дыхание над ухом оказывают расслабляющее действие. Что-то вроде любимого плюшевого мишки или подушечки с лавандой. Только больше и круче. Перед тем, как упасть в пропасть сна, Чонгук успевает уложить свою ладонь поверх ладони хёна и поверещать в душе из-за такой мелочи. Все-таки спокойнее всего ему рядом с взбалмошным и жутко приставучим Тэхёном. Удивительно, на самом деле, до чего может быть непредсказуема жизнь.