10 сантиметров

Тэхён выныривает из сна постепенно, слой за слоем преодолевая все коржи высоченного свадебного торта. Собственный желудок беспощадно тычет маленькими шпажками по всем органам и истошно орет о том, что немедленно устроит бунт, если не переварит в ближайшие несколько минут хоть что-нибудь. И тут, словно послание небес, словно родник среди пустыни, словно неделя карантина в школе, нос Кима улавливает что-то жутко аппетитное. Приходится открыть глаза, разлепляться которые желают не сильнее, чем парочка молодоженов в сиропе в свой медовый месяц, чтобы скорее отыскать заветный путь, ведущий к еде. Запахи богов немного помогают разобраться среди чужих незнакомых комнат. Чья это квартира? Тэхён не помнит. Вообще ничего не помнит, начиная со вчерашнего вечера, когда случайно наткнулся на смутно полузнакомую благодаря Намджуну компашку, что предложила опробовать кое-что новенькое. Долго Кима уговаривать не пришлось – настроение было дерьмовей некуда и хотелось забыться хоть ненадолго. Получилось или нет, трудно сказать. Еще не осознал. Вот и кухня. Удивленный возглас сдержать удалось, а вот челюсть – нет. Отвалилась-таки. Щито поделать. Аппетитной здесь была не только яичница, но и один прелестный крольчонок в пижаме с разноцветными глазированными пончиками. Ветерок из приоткрытого окошка трепал темные пушистые вихры исключительно на свой вкус. Старенькое радио на холодильнике тихонько напевало что-то себе под нос, а крольчонок, освещенный утренним золотистым солнцем, чей свет с успехом завоевал себе каждый миллиметр пространства, подсказывал ему слова наподобие личного суфлера. Тэхёну еще никогда прежде не было настолько уютно. Чонгук обернулся на легкий стук костяшек по косяку, и Тэ улыбнулся ему так широко, как не смог бы никогда в жизни даже самый развеселый кит-комик. Осторожно, смертельный номер – улыбка счастливого Ким Тэхёна, берегите свои глаза, не то тьма станет вечным вашим спутником. Хотя улыбка и правда была смертельна, Чонгук бы все равно согласился на нее посмотреть. Потому что умер мгновением ранее. – Не смей разбалтывать по школе, что затащил меня в постель, Чонгуги. Иначе устрою атата. – И тебе доброе утро, хён. – тянет брюнет немного ошалело, тут же скрывая неловкость за гигиканьем. На стол он опускает пару белых тарелок с волнообразными краями, на которых еще дымится румяная яичница. Сбоку по кромке пристроились аккуратно нарезанные кружки томата. Немного подумав, Чон разливает откопанный в холодильнике сок по низким пузатым стаканам, гораздо лучше подходящим для виски со льдом. – Формально, я тебя никуда не затаскивал. – поправляет он погодя, махнув в сторону старшего вилкой с наколотым кусочком сосиски. – Ты сам… затащился ко мне. Посреди ночи, без приглашения, накуренный. Явно необдуманное решение с твоей стороны. Но спасибо за доверие, я оценил. – щерится. – Оу, и приятного аппетита. – Ну, в свое оправдание могу сказать, что правда соскучился. Да и ты не особо-то сопротивлялся. – глаза его, было подернувшиеся легкой пеленой озорства, тут же заволокло густыми тучами воспоминаний и боли. Он опустил голову. – Не только мне. Тихий голос окатил Чонгука с кудрявой макушки до самых пят ледянющей, северноледовитой водой. Он дернулся, будто только что получил невидимым хлыстом. И путаясь в словах, каждую секунду боясь, что хён сейчас встанет да так и уйдет без объяснений, не узнав всей правды, попытался донести единственно верный взгляд на эту ситуацию. Хосок прицепился к нему четыре дня назад во время обеда. Сначала просто пытался уколоть побольнее, задеть за живое, а когда увидел, что ничего не выходит, стал сыпать угрозами. Чонгук отмахивался от него как от надоедливого ребенка-почемучки, благополучно пропуская пустые слова мимо ушей. Но после слов о компромате на них с Тэхёном и чего-то там про директора усомнился. Такие уж пустые? – Будто в голове помутилось тогда, хён, прости. – собственные губы и руки, машинально перебирающие край широкой футболки, мелко дрожат. Ткань теперь только годится разве что быть тряпкой для мытья полов. – Мне правда стало страшно… за нас с тобой. Он ведь шизанутый, этот директор, псих какой-то. Какой нормальный человек станет устраивать в школе тоталитарный режим? Если Сокджин не возомнил себя чертовым богом, у меня нет другого объяснения… Тэ больше не может смотреть на это раскаяние в чистом виде. Поэтому оказывается рядом, совсем близко, приобнимает за плечо и поглаживает по руке, одновременно нашептывая слова успокоения. В голове две мысли. Доверчивый добрый Чонгук стал жертвой грязного шантажа и всего лишь хотел защитить их обоих. Нет у Хосока на них никакого компромата. Ким хоть все конечности отдаст на отсечение, тот искусно блефовал ради того, чтобы причинить как можно больше боли, заставить отвернуться от человека, ставшего самым близким. Вопрос напрашивается сам собой. Зачем Хосоку это? Сам ли он так решил или всего-навсего действует по приказу? Джей ведь себе раньше не позволял подходить к Чонгуку, Тэ ему запрещал, и тот не смел ослушаться. А теперь… Ну а вторую свою мысль, не такую безобидную, как первую, Тэхён надеется претворить в жизнь в самое ближайшее время. Как учил директор, Тигр должен разделываться со своими врагами немедля. Но это позже, сначала нужно прижаться своими губами к чужим, таким напрашивающимся и мягким, как маршмэллоу. Тэ любит маршмэллоу. С недавних пор, правда. Но очень сильно любит. Виноватый Чонгук оказывается жутко напористым, словно огненно-горячая лава, которая сметает все на своем пути. Тэхён сам не замечает как оказывается погребенным заживо. И пока он старается поспеть за все нарастающим темпом, на задворках сознания шастают размытые обрывки воспоминаний. Только там руки скользят по обнаженному телу, не скрытому лишними слоями одежды, пусть даже это тонкая пижама. Их тела так же близко, почти сплелись друг с другом, а Тэ отчего-то чувствует себя намного свободнее в действиях, чем обычно. Реальность и призраки прошлого так же похожи, как день и ночь. Ночь… Вчерашняя ночь, точно. Вот откуда столь вкусные воспоминания. Тэхён ловит взгляд темных завораживающих глаз только для того, чтобы очутиться на самом дне, прямо под толщей нежности и привязанности к этому очаровательному ребенку с пухлыми щеками. О том, что он едва старше, лучше не напоминать. – Мой развязный крольчонок~ Влажный шепот запускает бесконечный круговорот мурашек в Чонгуке. Ладонь старшего между его ног, опасно близкая к стратегически важным объектам, беззастенчиво лапающая за ляжки, заставляет покрываться робкой краской и едва слышно задыхаться. Тэхён довольно жмурится и урчит в последовавший поцелуй, особенно долгий и сладкий. Младший будто надеется, что Тэ одолеет внезапный склероз и он позабудет обо всем на свете. Однако поддаваться Ким явно не намерен. Впрочем, готов пойти на маленькие уступки, раз его любимый Чонгуги вчера, если не изменяет память, пытался… хм, видимо, помочь. – Н-ну, малыш, - отклонившись на руки назад, тянет насмешливо он и кривовато улыбается, - Понравился тебе мой Жезл Правосудия? Чонгук на пару мгновений каменеет. Вот черт. Хён все-таки вспомнил про его маленькую ночную оплошность. Как неловко-то… – В штанах у тебя малыш. – не забывает ввернуть, пока мысли возвращаются в мягкий сумрак ночи. Наличие лета никоим образом не влияло на концентрацию темени, которая опутывала со всех сторон, нашептывая на ухо, провоцируя, склоняя, подталкивая к тому, к самому краю над раззявившей пасть бездной, чтобы согрешить. Грех сладок. А Чонгук сладкоежка. Арифметика проста. Но вернемся к тому, как старший вчера долго крутился, мало того, что мешая заснуть, так еще и одеяло все под себя утянув. Когда же тот наконец затих, наступившее было счастье длилось недолго. Через какое-то время хён начал стонать и ворочаться. Чонгук, только уснувший, только познавший счастье прибытия в рае Морфея, немедленно навострил уши. Кипел он недолго. Скорее, кипело у него, там, в трусах. Уж слишком взбудоражило брюнета то, что он слышал. Хотя удивительно, как он мог вообще что-либо расслышать за громоподобным биением собственного сердца. Жар близости греха заставлял раз за разом облизывать губы, пересыхавшие со второй космической скоростью Солнца. Решение расцвело в голове Чонгука с поразительной скоростью. Решение, что Чонгук просто не может не помочь Тэхёну, попавшемув беду. Ему просто хотелось, остальное не волновало. Его сейчас не волновало абсолютно ничто. Перед глазами, хоть раскрытыми, по старой привычке жаждущими глядеть и разглядывать, пока не пойман, хоть закрытыми в надежде ненадолго передохнуть от пьянящего все существо нектара. И не было отвращения, не было гложущих душу сомнений, лишь предвкушение и нетерпение. Едва жмурясь, Чон осторожно придвинулся к Киму со спины. Вдох-выдох. Смелее, сказал он сам себе. Пусть и мысленно, но ты уже преступил черту. Так не оглядывайся. Подмяв под себя подушку и приподнявшись на локте (новое достижение: получена возможность созерцать прекрасное подле себя), он уложил ладонь на чужой бок. Тепло. Горячо даже, чего не скрывает колкая ткань свитера. Осмелевшая рука медленно проходится вверх, а затем обратно вниз. На губах расцветает счастливая улыбка. Хе-хе. Брюнет нависает сверху. Тэхён такой… все еще сказочный как будто. Словно нереальный сон. Будто коварное искажение реальности. А может быть, и плод больного воображения, навеянный долгим одиночеством. Вариантов, на самом деле, тысячи. Исходов – еще больше. Чонгук трясет головой. Тихие стоны вырывают из дурных мыслей. Видимо, он машинально продолжал гладить и совсем не заметил, как соскользнул вниз. Ой. Собственную неловкость он прячет за скромным гигиканьем в подушку. Интересно, что именно снится старшему? Внизу у Тэхёна тоже горячо. Пожалуй, слишком горячо. Или это Чону настолько жарко? Он не знает. Вообще ничего не знает. Понимание этого, осознание очевидного бьет точно в цель. Он ведь даже не влюблялся никогда. Ни в девочек, ни в мальчиков. Не находилось такого человека, которому он бы смог добровольно отдать себя без всяких остатков и скелетов в шкафу прошлого. Уж лучше получить билет на Марс в один конец в качестве первого поселенца или очутиться прямиком на Сакааранской арене перед самим Грандмастером. А потом появился несносный, наглый Тэхён. Тэхён, который сейчас рядом, во сне жмется ближе, не собираясь замолкать и смущая все больше. Пора с этим что-то делать. Расправиться с ширинкой получается не сразу, приходится принести в жертву пару ногтей, что становятся жалкими потерями по сравнению с приобретенным богатством. Хотя чужой член вряд ли назовешь таким уж богатством… но Чонгук бы поспорил. Полотно мыслей истончается с каждым мгновением, а потом и вовсе исчезает где-то на обшарпанных задворках мироздания. Остаются только чувства. Ощущение горячей, крепкой, чуть влажной плоти в ладони. Приятные для слухи, возбуждающие звуки, которые издает ворочающийся Тэхён. Его крепкие мышцы под тканью свитера. Взмокшие светлые волосы пусть и не разметались по подушке во все стороны, словно русалочка Ариэль рекламирует шампунь номер один в мире, а разлохматились во все стороны. Хён все равно прекрасен. Всегда. Правда, Чонгук так увлекся, неспешно водя по бархатной плоти рукой, ведь так ярко видел в голове зрелище, недоступное его глазам, что благополучно прошляпил тот момент, когда Ким, внезапно дернувшись, проснулся. Две пары ошалелых глаз встретились и долго смотрели друг на друга. Немая сцена. Наконец, голова старшего рухнула обратно на подушку, и тот вскоре засопел. А чуть было не застуканный младший поспешно, но не забывая об аккуратности, выдернул руку из чужих джинсов и повалился на спину с тяжелым выдохом. От пережитого шока кидало то в жар, то в холод. Однако на лице во всю светила сытая лыба ворюги-кота. Кот довольно жмурил свои глаза, греясь в лучах солнца, которое видел лишь он один. Которое светит среди ночи лишь для него одного. Сейчас, правда, его солнышко не такое спокойное и неподвижное, моська вон какая нахальная. На губах ухмылочка, в глазах – не искры, целый пламень озорства, что прячется под заигрывающими кустистыми бровями. Чонгук тщетно пытается не выглядеть смущенным. Кажется, ночью, когда он так по-хозяйски облапал хёна за святое, совершенно позабыл слово «последствия». Последствия ерошат свои светлые волосы и сладко щурят свои полумесяцы с бахромой длинных ресниц. Чон залипает на кончик чужого влажного языка, который тягуче медленно обводит кромку верхних зубов. И неловко ерзает. Кхм. Он ведь вчера старшему помог (окей, попытался), а о себе любимом позаботиться было некогда. Аукнулось вот теперь, кажется. Тэхён заинтересованно дергает бровями, заметив, как младший сводит покрепче колени, при этом избегая прямого взгляда, а его уши отчаянно закипают инфракрасным. Он жмурит глаза в приступе милоты и расплывается в нежной улыбке. – Я ни о чем не жалею. Смелое признание Чонгука добирается до сознания с задержкой, словно сквозь планету из ваты. А добравшись, неумолимо множится дробным эхом. Тэ осознает, стук, который звучал на периферии, является его зашкаливающим сердцебиением. – Так и быть, поставлю твоему Жезлу пять звезд. Но на большее не рассчитывай, хён. – Чонгуги… Расчувствовавшийся Ким сграбастывает самодовольно улыбающегося крольчонка в свои объятия. Пальцы его сами собой находят растрепанные кудряшки и зарываются в них. Он шепчет, что присваивает себе звание самого счастливого человека на свете. И единственная причина сего счастья – Чонгук. А так же его поцелуи. Бесконечные, как космос. И сладкие, как радость бытия рядом с ним.