Coffee with cocaine

«— Ты мало похож на феечку…» Ага, мало… Ну ничего, Хосок ни перед чем не останавливался еще в этой жизни. И останавливаться не собирается, это так, по большому секрету. Он идет к кабинету в самом углу коридора, немного покачивается от предвкушения и беззвучного смеха. Он эту белобрысую стерву сведет с ума и заставит рыдать от одного взгляда на него. Чон не стучит (не имеет дурной привычки, если честно), вваливается грациозно в небольшое помещение и тянет по-идиотски девичью улыбку. — Любовь моя! — Хосок раскидывает руки для объятий и идет прямо к Мину. О да, его лицо стоит этих каблуков! Глаза широко распахнуты, взглядом они оглаживают тело любовника, скользят вниз, задерживаясь лишь на крепких бедрах в розовых блестящих чулках, на небольших крыльях за спиной, на короткой пышной юбке и облегающем топе. Винкс беливикс, сучки! Чон ухмыляется, он неделю угробил на костюм Блум и его время того стоило. Хосок садится на колени своего папочки и слюняво целует его в щеку, обвивает руками шею и взглядом стреляет в парня напротив. Красивый, сильный, бедра широкие, он бы на них посидел… — Только не говори, что мне в бедро упирается твоя пробка с кристаллом, — шепелявый шепот на ухо и худая ладонь на бедре, которая перебирает нежные фатиновые и шифоновые складки юбки. — Не буду, папочка, ты ведь сам это сказал, — Хосок блеет покорной овечкой, улыбается кокетливо и краем глаза видит, как сглатывает собеседник Юнги. — Я вам мешаю? — Да, детка, зайди чуть позже, — теплый поцелуй в шею, и Чон готов стонать хоть сейчас, выгнать непонятного парня и «да, папочка, сильнее!» Готов, но нет, у него детское любопытство и фейская жажда приключений, он поднимается с колен своего папочки и подмигивает еле заметно парню напротив. К черту! У него еще ни один любовник так долго не продерживался, а ведь так хочется разнообразия… Хосок выходит из кабинета и медленно идет к туалету на втором этаже, туда вообще мало кто доползает с первого, он скорее для вип-гостей и своих — чистый, аккуратный, с мягким светом, свежими полотенцами для рук и жирным кремом в небольших баночках возле раковины. Сейчас нет никого. Чон коротко усмехается и запрыгивает на мраморную раковину, которая так неприятно холодит бедра. Пять минут он ждет, рассматривая свои туфли на высоком, но устойчивом каблуке, думает, что возможно ему за это когда-то влетит от Юнги, но он ведь мальчик опытный, он уж точно не попадется. — Я чуть не умер от твоего «папочка», малышка, — парень закрывает за собою дверь и вплотную подходит к Хосоку, устраиваясь между его разведенных бедер. — Лучше бы я ходил к тебе на переговоры, — целует шею, — мы бы быстрее договаривались, — целует острую ключицу. Чон шумно выдыхает и прикрывает глаза, его прохладная ладонь ложится на шею случайного любовника и немного прижимает к себе. — Думаешь? Меня не купишь за поцелуйчики, — Хосок немного ерзает на нагретой поверхности и бедрами чуть сжимает тело парня, имени которого так и не узнал. Тот коротко смеется и лезет во внутренний карман пиджака, достает полиэтиленовый пакетик на застежке, где сиротливо лежит одна лишь яркая марка со смайликом. ЛСД. Он сразу узнает, периодично балуется и чем не годная оплата? — Хочу, чтобы она растворялась на твоем язычке, пока я буду вбиваться в твою сладенькую попку, — парень мурлычет прямо в губы, пока сам Чон тихо хихикает, открывая пакетик. Он не против. В конце концов, он часто ловит кайф, Юнги и не заметит. Хосок слезает с прогретого мрамора, трется полувставшим членом о член любовника и улыбается соблазнительно, пока черти в глазах разжигают настоящие костры, раздувают полымя, которое способно города уничтожать своим жаром, плавить даже самые твердые металлы. Он разворачивается к любовнику спиной, смотрит на него через огромное зеркало и, уложив марку на язык, прогибается в спине, оттопырив задницу. Парень облизывает губы и сглаживает бедро под легкой юбкой, давит немного пальцами, сжимая, Юнги не идиот, если обзавелся такой деткой, но тупой, если позволил отойти от себя в таком виде. Пальцы поглаживают аппетитные ягодицы, тянутся к ложбинке, цепляясь за аккуратную пробку, он давит немного на кристалл, вырывая низкий всхлип, тянет на себя, а потом снова вводит, но под другим углом. Хосок стонет, смотрит на парня через зеркало с высунутым языком и понимает, что это самое развратное из всего, чем он занимался в последнее время. Он подмахивает немного бедрами, сам насаживается на пробку и выпячивает задницу, постанывает немного, чувствуя, как смазка пропитывает тончайшие складки, прикрывает блаженно глаза. Оно того стоит. Звук выстрела и дикий крик, Хосок не совсем понимает, когда его хватают за тонкое запястье и больно впиваются в губы. Он широко распахивает глаза и… И лучше бы он этого не делал. Юнги выплевывает в раковину немного потекшую марку и включает воду, он переводит свой взгляд на Хосока и тот хоть сейчас готов разреветься. Мин давит, припечатывает к полу и заставляет дрожать колени, он хмурит зло брови и сжимает сильнее пистолет. — Мне кажется, Минхо, мы не договоримся. Чонгук, выведи джентельмена, — за спиною Юнги вырисовывается самый младший из банды, он с усмешкой смотрит куда-то за спину Хосоку и склоняет голову на бок. — Из чего, хен, его вывести? — младший отходит вглубь туалета, смотрит так, будто и не ожидал другого. — Из физического здоровья и духовного равновесия. Я вас закрою. Запястье Хосока хрустит в мертвой хватке Юнги, он скулит от боли и немного дергает рукою в попытке освободиться, но бесполезно. Старший тащит его вон, позволяет лишь раз посмотреть на Минхо с простреленным бедром и Чонгука, который возвышается над ним. Дверь закрывают на ключ, в коридоре лишь громкая музыка и пьяные крики. Их точно не услышат. Юнги тянет Хосока к подвалу, минуя подсобку, где хранится всякий хлам. Он швыряет его на холодный пол, от чего тонкий розовый капрон пускает ровные стрелки. Младший хлюпает носом и немного отползает от Мина. Ему с ним впервые страшно, он смотрит на это убийственное лицо, которое освещает лишь тусклый свет висящей под потолком лампочки и тихо пищит. От Юнги сейчас хочется бежать, сорваться с места и в холодную ночь, но старший быстрее, у него в руке пистолет и свое он никогда не упустит. — Папочка, прости… — Ты еще смеешь просить прощения, дрянь?! — Мин рычит низко, заставляет Хосока сжаться и опустить голову. В несколько шагов он подходит к нему и грубо хватает за руку, поднимает рывком с холодного сырого пола и швыряет уже на свой старый стол грудью. Чон шипит и хнычет, но подняться не решается, тычется лишь носом в изгиб руки. — Лживая сука, я тебе отдал все, что мог, а ты что?! Как последняя шлюха раздвинул ноги?! Ну ничего, я тебя воспитаю! Юнги больно шлепает ладонью по открытому бедру, где уже красуется несколько царапин после падения, оглаживает место удара и снова бьет уже сильнее. Он Чона готов уничтожить на месте, убить за такую дерзость, вырвать сердце и распять на голой стене в мертвом подвале. Он ему готов пальцы на руках по одному ломать, посадить на цепь у себя в спальне и ошейник на шею повесить. Но пока лишь покрывает бедра ударами, бьет с остервенением, не жалеет даже мест с кровоточащими царапинами. — Ты мне нервы постоянно треплешь, мне нравится, правда, не люблю блеющих овец, но ты перешел черту сегодня, сученыш! — Про… Ах! — Юнги вырывает из его тела серебристую пробку с голубым кристаллом, приспускает немного свои брюки и резко входит. Хосок кричит от боли, внутри слишком сухо и узко, он просто не может терпеть боль, не может терпеть тяжелых рваных толчков и хватки пальцев на бедрах. Теплые пальцы другой руки оглаживают его спину, цепляются за небольшие крылья и резко рвут. Треск ткани перемешевается с криками боли и глухими шлепками. Юнги рычит, кусает открытую шею любовника, зарывается пальцами в мягкие волосы, удерживая голову. Постепенно двигаться становится легче, Хосок принимает лучше, но продолжает реветь, ему больно и неприятно, у него чернота и унижение стекают по коже вместе с потом, скапывает на холодный бетон, пока лампочка дребезжит некрасивым желтым, грозясь просто потухнуть в этот же момент. Младший глотает вязкие комки слюны, трет слезы в локоть и не обращает внимания уже ни на что, пока Юнги толкается в его тело. Больно. Старший рычит и толкается последний раз, изливаясь, засовывает в задницу Хосока пробку и зло усмехается. — Ты — чудовище, — Чон продолжает реветь на столе, не обращает внимание ни на что вокруг, ему впервые настолько больно и обидно. Юнги угукает безразлично и туго опутывает худые запястья своим галстуком, он рывком поднимает младшего со стола и тащит в дальний угол. — Что ты делаешь? — Ты все еще наказан. — Да убей, если так хочешь! — Хосок снова ревет, Юнги подвешивает его руки на крюк, который опускается с потолка, а потом коленями ставит в колючую кучу щебня. — Не делай из меня садиста, сам виноват, — старший небрежно фыркает, морщит аккуратный нос и тушит свет, щелкая выключателем при входе. Дверь закрывается.