Coffee with cocaine

Шесть часов. В сыром и темном подвале, с мышами, которые бегали по ногам, со страхом и один на один с собой. Было месяц назад, а у него до сих пор руки дрожат и спать он нормально не может. — Хоби? Чашка с горячим кофе подпрыгивает в руках Хосока сама по себе, когда он слышит тихий шепелявый голос Юнги. Напиток проливается на руки и одежду, остатки растекаются по полу вместе с осколками кружки. Старший подлетает к нему и оттаскивает от лужи, ухватив парня за локоть. — Не трогай меня! Хосок вырывается и убегает, а Юнги остается лишь смотреть ему в след. Какой же он придурок…

***

Он устал плакать уже. Правда устал. Устал от красных глаз и лопнувших капилляров, от дрожащего дыхания и белого потолка, который ночью становится каким-то темным — асфальтным. Устал уже сворачиваться в клубочек, чтобы чувствовать себя маленьким и незаметным, чтобы игнорировать хоть как-то свою беззащитность. С Юнги в одном доме неожиданно страшно и горько, стены давят на голову, потолки закрывают, кажется, это клаустрофобия, но боится он не рамок и пространств, а одного лишь человека. С горячей кровью в венах с остатками души, смертный, но ужасающий до такой степени, что истерики затягиваются на несколько часов и успокаивают его лишь болючие уколы. — Хоби, малыш, — Юнги аккуратно ложится рядом и обнимает со спины, целует выпирающие лопатки и жмется ближе, хоть и чувствует слабую дрожь и тихие всхлипы. — Солнышко, прос… — Нет. — Но… — Ты меня не слышал, и я тебя не буду, — Чон чуть отодвигается и стирает ладонями слезы, пока тошнота подкатывает волнами к горлу. — Маленький, я сожалею. Я поступил с тобой, как урод, и я действительно хочу заслужить твое прощение, — Юнги выцеловывает позвонки на шее, но Хосок резко вырывается и садится на кровати, смотрит со всей ненавистью, на которую только способен. Он хочет, чтобы Мин прочувствовал всю его боль, пережил все то унижение, а если он чего-то хочет, он это делает. — Ты правильно сказал: «заслужить», — Чон шипит и хмурит брови. — Я столько страха и унижения в жизни не испытывал, как с тобой, ну ничего, я постараюсь подарить тебе их хотя бы частично. Хосок подрывается с кровати и быстро бежит к комоду, в котором долго роется, а потом вытаскивает длинную черную коробочку. Он возвращается назад к кровати, зло смотрит на ничего не понимающего Юнги и швыряет на постель свою ношу. Он этой суке устроит мытарства, двенадцать подвигов Геракла и путь раскаянья такой, что он больше никогда не посмеет сделать что-нибудь подобное. У Хосока жизнь уже давно пошла под откос, как сбежал в восемнадцать из дома, так семь лет и скитается. Он думал, что успел пережить все, успел и перетерпел любое унижение, принимал стойко удары судьбы, но его никогда не насиловали. Били, оскорбляли, вытирали о него ноги и плевали в лицо, но никто и никогда не заламывал руки, не прижимал к холодной столешнице и не вбивался в тело, пока он сам ревел и просил о смерти. — Открой и посмотри, — Хосок кивает на коробочку и складывает руки на груди, морщит нос. — Знаешь… Думал, попробуем вместе, скрасим вечер, но, видимо, это ты будешь пробовать один. — Анальные шарики? Ты серьезно?! — Юнги отшвыривает коробку в сторону и строго смотрит на Чона. — Хоби, я понимаю, что перегнул палку, но это уже слишком! — О! Не только это! Еще месяц римминга для меня любимого. Выдержишь — все будет так, как раньше, нет — отпускаешь меня обратно. — В тот бордель?! Малыш, солнышко, не… — Да. Ты наказан месяц, ровно до Дня Святого Валентина, а там тебя ждет либо хороший подарок, либо разрыв! Если трусишь — я уйду сегодня же! — Хосок шумно выдыхает, а потом выходит из комнаты, громко хлопнув дверью. Юнги остается один. Смотрит на их пустую постель и пальцами проводит по подушке Хосока. Столько ночей здесь, столько ночей вместе. Не всегда секс, иногда они просто уставшие заваливались спать, обнимались и целовались по утрам, вместе шли готовить бутерброды на завтрак или заказывали еду из ресторана. Если бы можно было возвращаться во времени, он бы придумал что-нибудь другое, лишил бы денег или еще чего, но слишком поздно думать. Как только он прикоснулся к Хосоку против его воли стало поздно. Время вернуть уже нельзя, но исправить ведь все еще можно?

***

Хосок тихо постанывает, когда Юнги прикусывает его тазовые косточки, а потом зализывает языком, когда Юнги поглаживает его бедра и как может пытается оттянуть момент, когда придется вылизывать задницу своего малыша. Не то, чтобы противно или не фанат, фанат, особенно для своего малыша, только вот он сам заводится от этого слишком быстро. От тихих стонов и поскуливаний, от дрожащих бедер, от той томящей неги, что разливается по их телам, наполняет, и ждет лишь своего выхода. От мальчишки, который неожиданно открытый и невинный, прячет лицо в мягких подушках и «хен, я сейчас буду мурчать». — Юнги, на этот раз не отделаешься, — Хосок хмурит брови и переворачивается на живот, оттопырив задницу. Мин сглатывает, поглаживает упругую задницу кончиками пальцев, поднимается выше, чтобы подцепить резинку боксеров и стащить вниз. Хоби прав, теперь он уж точно не отделается. Бедра дрожат под нежными прикосновениями, полыхают трепетными бабочками. Хосок чувствует как его член твердеет, чувствует и считает себя самой настоящей тупой шлюхой. Это так низко с его стороны, но Юнги сегодня опустится еще ниже. Он устроит ему райскую жизнь и настоящее наказание. Мин обдает нежную кожу дыханием, сжимает упругую задницу и разводит половинки в стороны. Его горящий язык широко мажет по правому бедру, тянет влажную дорожку к ложбинке, а потом мягко скользит к анусу. Он касается его одними лишь губами, целует трепетно, ласкает нежными губами, заставляя скулить младшего и толкаться навстречу Мину. Одна рука старшего пропадает с бедра, а потом обхватывает пальцами его член. С кончика языка горячая слюна стекает к напряженному анусу, пачкает его, смазывая. Хосок тихо стонет в подушки, нежно так, будто и забыл обо всем, что между ними случилось. Не забыл. Сейчас хочет лишь получить недоданое удовольствие и нежность, забыться впервые за месяц, а вдруг поможет? Вдруг он впервые заснет нормально? — Сок-и, сладенький мой малыш… Я так сожалею… Так хочу сделать тебе приятно… — Хен, прошу… Сиплый голос немного глухой и совсем немного привычный. Юнги тонет в нем, погружается, закрыв глаза и отключив мысли, наслаждается лишь ощущениями. Кончик его языка скользит меж его губ, а потом толкается в мокрый анус, вышибая из легких воздух, а изо рта медовый стон. Он вылизывает умело, дрочит Хосоку, не сбиваясь с ритма, мягко так, без лишних укусов и засосов. Старший почему-то уверен, что Хоби это не понравится, уверен, что он выдумает ещё что-нибудь, чтобы наказать и за отметины. Поэтому работает лишь языком и губами, помогает пальцами и сам наслаждается своим мальчиком. Он скучал, правда, до ломоты в теле, до звезд перед глазами и… Если бы не, то вышвырнул бы еще месяц назад. Не вытаскивал бы из подвала, не отмывал бы грязь, не кутал бы в одеяло и не просил бы каждый день прощения, потому что перегнул и сделал незаслуженно и неожиданно больно. — Хен… Я сейчас… Хен… Юнги не отрывается от любимой задницы, хоть и немного удивляется: сегодня Хосок держится не так долго. И уже даже непонятно: то ли настолько любит нежные ласки, то ли секса не было действительно долго. Пальцы старшего продолжают ласкать твердый член, но уже более грубо, сжимают его немного, давят на упругую плоть, а потом грубо проезжаются по алой головке. Младший кончает громко, выгибается в спине и всеми силами пытается удержаться на дрожащих коленях. Юнги отрывается от него и кусает нижнюю губу, потому что и сам возбужден до предела, потому что хочет отогнать от себя это сладкое наваждение. — Хен… Считай, что твой язык почти прощен, — Хосок грузно заваливается на спину и тяжело дышит, пытаясь отогнать нахлынувшую эйфорию. — Все, что пожелает мой малыш, — кривая ухмылка появляется на губах Юнги, он опускает голову и просто надеется, что Чон хотя бы сегодня забудет о маленьком условии. — Это хорошо. Потому что сейчас, — он засовывает руку в небольшую щель между кроватью и тумбочкой, доставая знакомые анальные шарики с металлическим блеском, — вишенка на торте! Не такие уж и большие, всего на два пальца растяжки, пять штучек на ниточке — легкотня! Растяни себя и вставь. — Чт?.. Чон Хосок! Я не буду себя растягивать! — Будто ты меня хоть раз растянул нормально, похотливое животное! Пальцы в жопу и вперед! — младший зло швыряет бусы прямо к хену и смотрит так пристально, что Мину становится немного не по себе. Что же… Он на это согласился и малыша своего отпускать он тоже не хочет, поэтому сейчас встает на четвереньки с оттопыренной задницей, прогибается немного в спине и кусает нижнюю губу. Хосок мерзко хихикает и подползает ближе, выдавливает смазку на сжатый анус и издевательски шлепает по заднице. А потом откидывается обратно на мягкие подушки с приторным «Удачи» на губах, готовится наслаждаться, потому что хен впервые такой перед ним, потому что он не может уже отказать и оспорить. Оба это знают, но пользуется лишь один. Юнги сглатывает вязкий комок слюны и заводит руку за спину (он чертовски жалкий), чтобы коснуться плотного кольца мышц, обвести его пальцами, собирая смазку и протолкнуть указательный внутрь. Черт! Узко и немного больно, он не может расслабиться и сжимается сам вокруг пальца, понимает, что нужно заканчивать быстрее, но сделать ничего не может. Кое-как и через силу, медленно и с глухим шипением, но мышцы немного поддаются, становятся мягче и эластичней, позволяют протолкнуть еще один палец. Юнги разводит их на манер ножниц, думая о Хосоке, как о единственном, кто его возбуждает, думая о будущих их ночах и особенно ночи на День Влюбленных, потому что он не собирается отказываться от своей детки так рано. — А я вижу, ты вошел во вкус, хен, может, поменяемся местами? — Заткнись! — Время шариков, хен! — Хосок снова подползает ближе и хватает игрушку, сам убирает руку Юнги от прохода, а потом проталкивает первый. — Видишь, сегодня я тебе помогу, но потом сам, — второй. — И я буду смотреть как утром ты их в себя заталкиваешь, — третий, — и вынимаешь, — четвертый. — Будет весело, хен, — пятый. Хосок мурлычет на ухо и поглаживает грудь старшего своими ладонями, наслаждаясь властью и внезапной силой управлять одним из опаснейших людей города. Опаснейший… С шариками в заднице и взглядом настолько напуганным и детским, что Чон готов даже сменить ради него позицию. Он поглаживает округлую задницу хена, сжимает в ладонях упругие половинки, заставляя немного расслабиться и отвлечься, а потом цепляет пальцами тонкое кольцо и резко тянет на себя. Юнги кричит от боли и валится на постель, он кончил и, кажется, впервые плачет. Он прикусывает язык, желая прекратить все это, смотрит затравленно на любовника, который поглаживает пальцами теплые шарики. — Папочка вел себя со своей деткой, как паршивый уебок, папочка на месяц наказан, — Хосок глупо хлопает глазами и причмокивает губами так насмешливо, что Юнги начинает сомневаться в том, выдержит ли он месяц таких ехидных кривляний.