посетители

      Тик. Так. Тик. Так.       Агеро хочется запустить в часы тонкий нож. Они так громко тикают, сидеть невозможно. Как Баам умудряется спать — неизвестно. Как он умудрился выжить после Фестиваля — тоже неизвестно, и от облегчения в груди саднит, пусть оно и теснится бок о бок с бессильной злостью.       — Когда же ты о себе начнешь думать, глупый, — даже не шепчет, а беззвучно выдыхает Агеро.       Он вновь опускается головой на кровать, едва скрипнув стулом о кафель, и морщится. Проваливается в неспокойную дрему Агеро слишком быстро. Слишком близко к Бааму. Слишком скоро с надоедливо-громким часовым механизмом.

***

      Сквозь шторы в палату проскальзывает розовый вечерний свет, когда Баам с трудом открывает глаза. В попытке поправить одеяло он замечает на своей перевязанной ладони чужую бледную, со знакомой россыпью родинок ближе к запястью. И на удивление теплую.       Как долго он тут?       Вообще, вопрос об Агеро, но и про свое время Баам бы уточнил. Потом.       Он немного колеблется, прежде чем сдается и едва-едва гладит сбившиеся голубые пряди, вьющиеся на концах. Агеро не брал в руки расческу, что так на него не похоже… У самого Баама прическа не лучше, еще и бинты сдавливают голову. И не только голову, но и шею, живот, руки…       Красота.       Баам вздыхает и откидывается на подушки, медленно осознавая произошедшее в одном из финальных боев. Сначала был Хоакин, а потом…       Потом чьи-то голоса, яркие и неразличимые, как лица в смазанной фотопленке, и блеснувший белый потолок. То есть, ничего.       Еще совсем недавно, с неделю назад, Баам смеялся, что тренировка на открытой местности обошлась каким-то переломом ноги. Конечно, Агеро и Рак его веселье не поддержали, но просидели с Баамом весь день, сменив тему на более важную подготовку к тестам, разложив листочки и конспекты вокруг своего одноклассника.       Тесты. У Баама в голове целое ничего (еще одно!) за всю неделю. Благо, живут они в общежитии, и не придется возвращаться в пустую холодную квартиру. Здесь можно попросить кого-нибудь помочь.       Сколько мыслей, и все мешают, скручиваясь неприятным гудящим осадком.       Тик. Так. Тик. Так.       Уже начало шестого.       Благодаря скрипу железа о кафель Баам возвращается в реальность.       — Баам? Ты как? — хрипит Агеро, отворачиваясь, чтобы прокашляться со сна. Уже более осмысленно он оглядывает Баама — удивленного, помятого, с ссадинами на щеках и пропахшего антисептиком, но целого. Живого.       Тот даже улыбается, щурясь, и в его добрых глазах что-то блестит, каплями — не золотыми, а всего лишь прозрачными — соскальзывая к подбородку.       — Кун, я… Спасибо. Да, спасибо, — Баам крепко пожимает его руку и кое-как стирает рукавом больничной пижамы непрошеные слезы. Он не грустит, вовсе нет. Просто… эмоции.       У Агеро тоже начинает свербить в носу, и он предательски шмыгает, отведя в сторону глаза.       — Я переживал, — коротко бросает он и мотает головой. — Баам, это фестиваль. Не миссия, не злодеи. Нельзя так бездумно бросаться в бой. Пожалуйста.       «Однажды ты не выдержишь,» — почти съезжает с языка, но он вовремя закрывает рот и приникает к кровати. Горчит эта невысказанность, окутывает заботливую теплоту и превращает легкий румянец в нездоровый розовый.       — Но Кун… — Вяло протестует Баам, и все-таки сдается, вздыхая. — Перенимать навыки противника — это мой единственный способ стать сильнее. Я хочу вас защитить, когда понадобится.       «Когда», не «если». А как еще, когда учишься на факультете будущих героев. Защитников.       Да, причуда у Баама та еще заноза, будто Агеро не знает. И все равно не может упустить возможности удержать Баама. Хотя бы на пару мгновений. До того, как он рассыплется, не сумев принять прямую атаку, не сумев преобразовать удар в свое оружие.       Агеро говорит в простыню негромко, но достаточно, чтобы Баам разобрал:       — А я хочу, чтобы ты был целым.       Они такие эгоисты, оба, и Агеро кряхтит что-то нецензурное, все так же не поднимая головы. Еще бы уши не краснели.       — Для этого есть Вы, Кун, — смеется Баам и ерошит его и без того многострадальную прическу. — Не дадите мне погибнуть.       — Дурак, — ворчит Агеро перед тем, как перехватить его руки и коснуться выступающих костяшек губами.       Баам теряется.       Агеро уже потерялся.       Не одному ж ему краснеть в закатной тишине под ритмичное щелканье часовых стрелок, пока Баам не сдвигается смущенно вбок и не хлопает по одеялу рядом с собой.