20 октября 1885 года

      Методист, как всегда, одним движением распахивает двери, громкой дробью солдатских каблуков руша сны учеников.       Не взирая на хорошее настроение, бывшее после сегодняшней ночи, Фиппс все равно вставал нехотя, прощально льнув к подушке и жмуря глаза.       Одевшись наскоро, он сел на кровати, ожидая остальных. Небрежно завязанный зелёный галстук давил на шею, и Фиппс несколько ослабил его.       Многие зевали, практически не размыкая глаз, и он зевнул тоже, поддавшись инстинкту. Все произошедшее казалось сном, а, может, оно им и являлось? Воплощением забвенной мечты.       Учитель зашел в их комнату, бегло оглядев присутствующих, отсчитывая пять секунд вслух, и все знали, что это означало. Коль уж ты успел натянуть на себя лишь брюки, в них ты и отправишься по зданию дортуара.       Фиппс послушно подошел ближе к дверям, передернув плечом, когда грубая мужская ладонь коснулась его, выражая скомканную похвалу. Он думал о том, что вчера, скорее всего, плохо спрятал записную книгу в ящике. Однако проверять времени уже не было.

***

      По коридору ходило много юношей с разных курсов, отправляющихся на утренний чай. Чарльз наблюдал эти стены уже второй год, и, впрочем, планировал провести здесь еще пять. Поправляя изумрудный галстук, он почувствовал, как что-то ощутимо врезалось в него, между лопаток уткнувшись чем-то острым. Установив равновесие и выпрямившись, он обернулся, нахмурившись. Бег был совершенно точно недопустим, и тем более подобные вторжения в личные пространства.       Не увидев никого на уровне глаз, Фиппс опустил голову ниже. Взгляд его вмиг смягчился, когда белая макушка сменилась большими растерянными глазами, сначала с неким опасением, а через миг смотрящими с дежурным холодом, присущим всем ученикам — серым и сдержанным. Их зрительный контакт рухнул карточным домиком, когда Чарльз услышал учтивое и сухое «простите», смотря вслед стремительно уходящей маленькой фигуре во фраке, крепко прижимавшей к себе листы бумаги и компактный черный футляр для письменных принадлежностей, из которого вот-вот был готов выпасть флакон с чернилами, замарав багровый ворс. Нахмурившись, Фиппс пошел дальше, спускаясь по лестнице.

***

      Помещение столовой, как и каждый день, встречало шумным гомоном, усиливающимся отражением от высоких потолков и гладких стен, увешанными зелеными гобеленами с символом их дортуара. Лев на плотно сплетенных нитях гордо обнажал клыки, сверкая когтями, и весь колледж знал — совершенно оправданно. Ни одного проигрыша на внутри школьных матчах по крикету, всегда идеальная физическая подготовка и оружие, в любое время наставленное к горлу неугодного. Этим славился факультет и его ученики, и, можно отметить, что только наглые мальчишки с «Алого Лиса» могли тягаться с ними, прослыв лишь только своей ядовитой спесью.       Сквозь большие окна восточной стены светило холодное осеннее солнце, оставляя на противоположной стороне высокие тени толпы.       Длинные столы сервировали лакеи, а ученики сновали в разные стороны, подыскивая себе место по-лучше. Обычно старались занять пространство ближе к выходу, чтобы после первого звонка забежать в комнаты за вещами, и отправиться через внутренний двор в учебный корпус, успев скользнуть за двери, чтобы не схлопотать выговора. Последние несколько дней стремительно холодало, и путь к лекционным залам был поистине нелегок.       Фиппс приметил место у западной стены. Сев кое-как, он уронил голову на сцепленные ладони, начав рассматривать уже хорошо знакомый зал. С выбранного ракурса ему было видно всю панораму помещения. Задержав взгляд на центральном окне, и после немного опустив взор, он увидел того самого мальчика.       Перед ним лежало несколько белых листов, и, судя по всему, сам утопал в них мыслями он полностью, так как бойко что-то писал, не отрываясь. Его рука перепрыгивала все ниже и ниже по пространству бумаги, и, закончив один лист, размашистым движением мальчишка отодвинул его в сторону, начав новый. Всего их вокруг было около десятка, но Фиппс не мог сосчитать точно — они все сливались в одно большое белое пятно с его расстояния.       Вдруг перед Чарльзом появилось несколько подносов со сладостями, и, увидев своё любимое песочное печенье «Мадлен», от которого приятно веяло запахом апельсина, он правой рукой потянулся к тарелке. Величественное имя сладости всегда вызывало в нем приятное возбуждение и отчего-то теплый образ матери, когда-то увлекающейся выпечкой. Теплая румяная корочка приятно смялась под пальцами, явив слабый запах ванили, и Фиппс прикрыл глаза от предвкушения. Рукав фрака задрался, открыв небольшое пространство кожи запястья. Медленно, совсем не ожидая ничего увидеть, Чарльз открыл глаза, увидев знакомое «Prima dicte mihi, summa dicende Camena». Он ощутил, как схлынула с лица кровь, и застыл, осоловело моргая.       Печенье выпало из руки, и, упав на фарфор, немного искрошилось. Чарльз закатал рукава до локтя, смотря на полностью идентичный текст, проявившийся сегодняшней ночью. Опять то самое «spectatum», первая буква которого похожа на черную, тонкую и изломанную ветвь.       Он в панике поднял глаза на, вероятно, того самого Чарльза, который вчера ему сказал, что в отношениях нет ни малейшего смысла. Между зубами того было зажато то же печенье, что и хотел взять Фиппс, с которого падали крошки на рукописные листы. Поспешно их смахивая, его соулмейт продолжал писать, иногда вбирая немного чернил в ручку, и, хмурясь, что-то шикать впередисидящему пареньку, с чашки которого упало несколько капель на бумагу, грозясь размазать письмо.

***

      Спустя несколько минут Чарльз все-таки пересилил себя и отпил немного чая, приходя в себя. Левой рукой посуду было держать неудобно, однако он все смотрел на часть правой, исписанной от запястья до середины предплечья злополучным текстом. Вместе с тем он смотрел на своего соулмейта, уже, вероятно, заканчивающего работу. Тот, пока что, так и не притронулся к чаю, но съел уже тринадцатое печенье, тянувшись к четырнадцатому. Было несколько странно считать их.       Фиппс смотрел вперед, совершенно не замечая ничего вокруг. На смену удивлению пришло осознание. Осознание того, что он сидит в нескольких футах от того, с кем его связало с рождения. Вот так просто — встань, сделай несколько шагов и скажи. Но Чарльз не может. Слишком рано — во всех смыслах.       Реконструируя свои воспоминания, он представляет лицо этого милого мальчика, с отвращением пишущего слова ненависти, с вдохновением каллиграфически выводящего французские предложения и выписывающего координаты Северного полярного круга. Столько всего кардинально переворачивалось, что у Фиппса голова шла кругом.       Его мысли превратились в серпентарий, где огромные змеи окольцовывали его сильнее, лишая доступа к кислороду, пахнущего здесь приторно-сладко.       Донесся звук колокола, и все студенты стали уходить. Фиппс решил остаться немного подольше — может, он сможет извлечь кое-какую информацию.       Чарльз, вдали от него, стал собирать законченную работу и защелкнул темную коробочку. Перекинув ноги через длинную лавку, он бодро подскочил, отряхивая с себя крошки. Его друг стоял рядом с ним, покорно ожидая.       Из зала выходили последние ученики, когда Фиппс наконец миновал входные двери, направляясь за единственным ориентиром — белыми волосами, ярко выделяющимися среди темно-синих оттенков формы толпы.       Проходя мимо комнаты со своими вещами, Фиппс все-таки решил быстро заскочить и забрать сумку с учебниками вместе со своим бушлатом из общего шкафа. Опаздывать на занятия не хотелось, и, тем более, куда можно было спрятаться за несколько секунд?       Быстро зайдя в помещение, Чарльз схватил сумку и направился к шкафу. Неожиданно перед ним возникло любопытное, и от того паршивое, лицо однокурсника — Сеймура Вильгельма, которое вскоре скрылось, когда Чарльз распахнул створы шифонера. — Что тебе нужно, Сеймур, я спешу! — донесся раздраженный голос, приглушенный многочисленными пальто и мундирами. — Мы все здесь торопимся. Но разве тебе это не нужно? — Фиппса развернули за плечо и перед глазами покачали его кожаной книжкой, открытой на странице с его ночным диалогом. — «Доброй ночи»? — усмехнулся Вильгельм, кокетливо улыбаясь.       Перед Чарльзом встал непростой выбор, и он застыл, взвешивая все «за и против». Либо остаться и забрать дневник, который без боя точно не отдадут, зная, что он повлияет на его репутацию бесповоротно, либо пойти за соулмейтом, и узнать то, чего он жаждал на протяжении сотен дней. Разрываясь в выборе, Фиппс стал метаться глазами с открытой настежь двери на книгу, а усмешка Сеймура становилась все шире. — «Человек должен валиться каждый вечер в кровать, полуживой от усталости. Если не»… — начал издевательски, нараспев, произносить Вильгельм, провоцируя. — «…найти силам применения, они загнивают, и начинается процесс саморазрушения».       Пришлось выбрать меньшее из двух зол.       Фиппс решил застать Сеймура врасплох. Быстро и цепко хватая переплет в чужих руках, он потянул на себя, вырывая книгу из чужих рук. Тот не ожидал такой развилки, и, чертыхнувшись, попытался вернуть рычаг давления назад, навалившись телом на крепкую руку, но сплоховал, допустив заминку и не успев опустить плечи, чтобы сохранить равновесие. Подскользнувшись на чьем-то пальто, он грохнулся вниз, пытаясь схватить противника за ткань брюк, но потерпел поражение и зло стукнул кулаком, зашипев от боли, следующей за прямым ударом об металлическую заостренную пуговицу.       В коридоре все еще было много людей, и, высматривая среди толпы знакомый чуб, Чарльз не нашел того, кого искал. Досадно притопнув каблуком, Фиппс широкими шагами направился к лестнице, чтобы спуститься к выходу во двор, на ходу надевая верхнюю одежду. Было обидно упустить такой шанс.

***

      На улице было холодно. Даже обычно разговорчивые в любую погоду студенты Алого факультета сейчас не роняли ни слова, кутаясь в красные толстые шарфы. Сам он шарф не взял, скрываясь от Сеймура в общежитии. Мерзкий человек, достойный лишь только клыков дикой собаки.       В лицо ударил промозглый ветер, и Фиппс решил поскорее прийти в учебный корпус, чтобы скрыться от хмурой непогоды. Пальцы перестали вмиг ощущаться, не защищаемые тканью перчаток, но Чарльз не переставал зло отряхиваться, пытаясь будто стереть все следы врага.       Неприкасаемый газон был усеян осенними ломкими листьями, которые кружились в маленьком урагане на порывах морозного воздуха. Кое-где отломавшиеся тонкие веточки кустов живой ограды валялись на главной площади, вымощенной булыжником. Небо было чистым, но серого, мышиного оттенка. Картина до отторжения пресная — обычная в окрестностях Лондона.

***

      По расписанию сегодня первым у студентов первого и второго курса львиного факультета стояло совместное занятие фехтования.       Фиппс усмехнулся. Первокурсники, может поспорить дюжину фунтов, и шпагу в руке никогда не держали, тем более, если их поставят в пару с более страшим курсом, они, наверное, ничего не смогут предпринять в поединке, и только горделиво вскинут маленькое личико.       Однако до головы быстро дошла мысль, что сейчас может состояться потенциальная встреча с Чарльзом, след которого был потерян по досадной случайности, потому, развернувшись на каблуках и почти бегом направляясь в спортивный зал, Фиппс от волнения закусил губу, и казалось, что по подбородку вот-вот сорвется капля крови. Звонкий звук шагов, почти не соприкасающейся с поцарапанным паркетом, не давал унять бури предвкушения в груди.