20 октября 1885 года

      Фиппс сидел, нервно постукивая каблуком и пожёвывая губу, сидя в кабинете методиста и смотря в глаза напротив сидящему Чарльзу который, в свою очередь, не обращал на него никакого внимания.       Они находились здесь уже с десяток минут, и напряжение, витавшее в воздухе, было настолько явным и плотным, что казалось, точно они могут уже его увидеть и ощутить кончиками пальцев, настолько то было давящим и отвратным. Да и причина, по которой они были здесь, была отнюдь не способствующей умиротворению.       Грей же, потирая мокрую ткань брюк на бедре, будто не обращал на обстановку ни малейшего внимания и только болезненно щурился, ведь опрокинутая на ногу чашка кипятка отнюдь не добавляла чего-то хоть на толику приятного. Место ожога ужасно болело, но, даже сосславшись на это, он не смог получить разрешения посетить лазарет перед тем, как отправиться на грозную сентенцию. Он не мог понять, в чем заключалось его собственная вина, и какого черта он должен был корпеть в этой пыльной комнатушке, когда, по сути, представлял пострадавшую сторону.       Вспомнив о виновнике сие «торжества» Грей зло покосился в сторону, прожегая взглядом противного однокурсника Фиппса, который, в свою очередь, ничуть не скрывая наглости и бестактности, посмотрел в ответ, подняв брови в спесивом выражении. Этот наглый, охальный выскочка, похоже, ничуть не раскаивался в содеянном.       А ведь, подумалось Чарльзу, всё начиналось совершенно невинно: после очередной совместной с другим курсом тренировки ужасно хотелось есть, и Грей был готов почти поклясться, что мог съесть целую тяжеловозную кобылу, так что они почти бегом направились к ужину. Фиппс с упоением и едва заметной улыбкой наблюдал, как его соулмейт чествовал свою победу над кем-то, как казалось, сильнее его, и Чарльз был столь же рад за него.       В последнее время случалось так, что в нём всё чаще начинали взвинчиваться настолько яркие и нежные чувства к этому мальчику, что он едва удерживался от того, чтобы не заключить его, если возможно — навечно, в свои объятия. Чужая усмешка или робко брошенный жест в попытке заправить за ухо выбившуюся прядь становились необходимостью, тем, без чего не возможно было впредь существовать. Фиппса тяготило всеми неведомыми силами, он грезел о том, чтобы Грей наконец стал только его, и больше ничей; чтобы его чудесный, временами чрезмерно громкий голос звучал на протяжении всей его жизни. Чарльза почти трясло от нахлынувших ощущений, что подобно бурной реке, не способной найти выхода из-за каменной плотины, начинали яростно размывать берега его души, её пределы и устои.       Что говорить о Грее, тот, после недавнего происшествия в лесу, с Фиппсом очевидно сблизился, охраняя то ли единую тайну, то ли просто по удачному совпадению. Вместе с ним Чарльзу было намного менее тошно, даже, можно сказать, непривычно хорошо, чем с собственными приятелями; и, если Фиппс знал, почему так, то Грей не имел ни малейшего предположения, но предпочетал думать, что то лишь случайность: они были совсем не похожи, чтобы обычно относиться к вдруг явившейся дружбе.       Вырвавшись из воспоминаний, Грей вдруг тихо и порывисто выдохнул, зажмурившись от вспышки боли, пронзившей обожженную кожу, и ничуть не удивился, когда Чарльз припал к нему, как к смертельно раненому, и погладил по плечу. — Тебе повезло, что ты отделался пощёчиной, — рявкнул Фиппс, посмотрев на Сеймура со всем гневом, что только накопился в нём. Тот же, развалившись на узкой пыльной софе в отсутствие методиста, вальяжно покачивал ногой, свесившейся с подлокотника. — Я не потерплю унижения, — просто и скупо бросили в ответ. — Каким же мерзавцем надо быть, чтобы такое совершить? — Чарльз ощущал, как в нём закипает невиданная злость: он был способен претерпеть любое грубое отношение к себе, даже к собственное гордости, будь то очередной нападок, ссылающийся на что-то большее, чем прозвище «раздражающего педанта», но закрыть глаза на то, как его соулмейту, без капли жалости и здорового рассудка, причиняют боль — не мог. Фиппс отчаянно желал разодрать заморышу грудную клетку, или вылить на его дурную голову целый едва вскипевший чайник, но еще больше — он осознал это, ужаснувшись собственной жестокости — хотел, чтобы родственная душа Вильгельма пострадала в дюжину, а может и в десятки раз сильнее, чтобы он почувствовал то, что сейчас распирает неподдельной яростью Чарльза.       Фиппс вздохнул с неким облегчением, когда чужая боль наконец окончательно улеглась, и Грей смахнул с уголков глаз выступившие слёзы, покачав головой в знак того, что был в относительном порядке, что, как думал Чарльз, было совершенно не так: он был в полнейшем негодовании, когда им отказали даже в свёртке льда, а ещё больше завёлся, когда их пригласили к методисту для определения наказания за его своенравную выходку, хотя Фиппс абсолютно точно и безоговорочно мог заявить, что их вины в сложившемся абсолютно не было: если Сеймур настолько подонок, что мстит ребёнку, разве то их грех?

***

      Кабинет всё ещё пустел, и они втроём сидели в полнейшой тишине, прерываемой похожим на уханье сыча гулким звуком напольных часов; Фиппс взглянул на циферблат, определив половину восьмого — время ужина, кой, наверное, длился уже как пятнадцать минут. К слову о еде — Чарльз с некой досадой заметил, что они так и не успели съесть хоть чего-то, и уж тем более не могли предвидеть произошедшего, чтобы поторопиться: на это не могло указывать почти ничего, кроме неожиданного выигрыша Грея у старшего на курс Сеймура, кой, стоило того ожидать, был ужасно разочарован тем, и, будучи по-истине гадким человеком, по совершенной «случайности» оказался близ «обидчика», и абсолютно невинно, столкнув чашку рукой, опрокинул едва ли минуту назад вскипевшую воду на того. Фиппс до сих пор помнил, как вмиг стало жарко от адского чувства собственного неистовства, и он, перемахнув через стол, был готов придушить паршивца на месте, на глазах сотни человек, но успел лишь смазанным из-за попытки оттащить его методистом, но оттого не менее сильным ударом дать тому такую пощечину, что через несколько мгновений смазливое лицо встретилось с холодным пыльным паркетом. Сумев вырваться лишь под предлогом обещания признания будущего наказания, он приникнул к Грею, что так и остался, не двигаясь и шумно втягивая воздух, стараясь справиться с болью; его ладони были крепко сжаты и оттого дрожали, но не было слышно ни единого стона или болезненного вскрика. Единственным, что предало его стойкость, была пара солёных капель, что, упав на поверхность стола, стали вмиг незаметны. Но Фиппс всё равно увидел их; он лицезрел то, как его соулмейт, молча и стоячески претерпев жгучую резь, встал из-за стола по прогремевшему строгому наказу.       Так они и оказались все здесь — донельзя озлобленные, как с цепи сорвавшиеся собаки, что хоть не корми, дай другому глотку перегрызть. Хотя, Фиппс мог это признать, под это описание в точности попадал только он, когда Грей, то ли из-за сильной боли, то ли из-за чего-то ещё, был предельно молчалив и бездвижен: только тихонько сидел в кресле близ письменного стола, рассеянно касаясь рукой бедра.       Повисший силенциум прервался нарочито громко, дробно, точно картечью прострелили виски: мистер Малгрейв влетел в кабинет, с размаху распахнув рукой дверь, что, жалобно скрипнув и оглушительно стукнувшись косяком, стала точно точкой отсчёта их неизбежного рока.

***

— Если хотите добиться отчисления, я вам его обеспечу! — прокричал мужчина, хлопнув кулаком по столу так, что пустая чернильца перевернулась и скатилась с ребра.       Фиппс бросил попытки возразить где-то на третьем резком выкрике, ведь стало очевидно, что доказать что-то было просто невозможно. Он пытался, крича едва ли не громче, что достоен исключения здесь, в кабинете, лишь один, и он, всё так же не слезвши с нагретого места на софе в углу, был точно отстранён от всего здесь разворачивающегося. — Значит так, — твёрдо выпалил методист, облокотив локти о секретёр и уперевшись подбородком в сложенные ладони. Его грозный взгляд прожёг всех присутствующих, и Фиппс уже было допустил мысль о том, что Сеймура настигнет заслуженная кара; видит Бог, Чарльз был готов понести наказание с двумя совершенно обоснованными условиями: Вильгельм понесёт то же бремя, что и он, и что Грея отпустят, не обвинив ни в чём. Но он ошибся. — Я не видел, и никто из присутствующих не берётся утверждать, что студент Сеймур допустил проступок, а вот то, что вы, Фиппс, допустили в этих стенах поднять на однокурсника руку — то утвердят все. Три балла «У», «Энеида», первая книга, до завтрашнего обеда послужат для вас достойным наказанием, — Малгрейв снова обвёл присутствующих строгим взором и, стукнув перьевой ручкой по лаку стола, изрёк: «Прочь с глаз моих».

***

      После экзекуции они с Сеймуром разминулись в коридоре, не обронив ни слова, и Фиппс был уверен, если бы тот что-то тявкнул, костей бы не собрал.       Когда они добрались до лазарета, Чарльз понял, что почти не мог сдержать своего порыва оттащить ледяные и, казавшиеся ему, грубые ладони врача от чувствительной белоснежной кожи своего соулмейта, что теперь была обезображена багровым страшным ожогом. Он всем нутром ощущал полыхающую жажду мщения, и это чувство едва затмевало такое же сильное — сочувствия.       Когда Фиппс ненароком услышал, что ткань чужих брюк едва смогла сдержать десятую часть воды, и что оттого кожа пострадала особенно сильно, у него в груди болезненно защемило и так сильно заныло, что хотелось просто исчезнуть. Чарльз всеми фибрами души ощущал собственную вину, когда его мальчик тихо-тихо всхлипывал и цеплялся пальцами за наволочку лазаретной подушки, пряча в ней вырывающиеся слёзы. После комом в горле встало чувство стыда: из-за того, что не предвидел, из-за того, что не защитил; так не должно было быть.       Грей лежал на кушетке, и взгляд его был поникнут, точно он тосковал о чём-то. Он смотрел как в пустоту, и только комкал простыню, не перемещая своего взора никуда.       Вскоре тонкое и такое хрупкое на вид бедро было перемотано чистым бинтом, которого едва хватило, чтобы как следует сокрыть весь ожог.       Фиппс всё не мог понять, кружилась ли у него голова от лекарственного душного смрада или от неугасающей злости, что тонула в бесконечной тоске, ведь он не мог себе позволить взять соулмейта за руку и, успокаивающе погладив, оберегающе обнять, скрыть от невзгод и забрать всю боль, чтобы чудесные серые глаза больше никогда не были преисполнены солью. Он мог только смотреть и ощущать ужасную горечь, и самому пытаться сдержать слёзы от огромной несправедливости мира.       Когда на запястье явилось какое-то странно дёрганное и печальное «я хотел бы, чтобы ты был сейчас со мной», Чарльзу точно вонзили нож в сердце; он отчаянно желал прямо сейчас сказать, что он здесь, он рядом! Но ничего более не оставалось, как проклинать свою чёртову робость.

***

      Фиппс вышел за дверь по чужой просьбе, и теперь лишь покорно ожидал, наблюдая в больших окнах коридора пасмурные тёмные облака и поникшую бежевую луну. Звёзд не было видно, точно они тоже грустили этим вечером, и не были в силах сиять, как и он. После, он всё рассматривал буквы на сизых венах, думая о том, что стоило наконец открыть этот дурацкий ящик пандоры, что неизбежно когда-то попадёт в руки его соулмейту. Чарльз чувствовал себя жалким, лишь оттягивая очевидное. — Тебе не стоило этого делать, — вдруг тихо прошелестело в ночной тишине. Фиппс обернулся, смотря на Чарльза, что отвернулся от него, облокотившись о стену и спрятав руки. Его взгляд был устремлён на носки собственных туфель, точно у провинившегося, волосы были небрежно растрёпаны, что и неудивительно после всего. — Ты не прав, — сказал Чарльз, с некой обреченной решимостью смотря на Грея. В Фиппсе плескалось негодование и обида, которые он тщательно старался скрыть, чтобы соулмейт не принял то на свой счёт, ведь адресованы они были отнюдь не ему. — Как я мог поступить иначе? — выпалил он, махнув рукой, точно показывая на кого-то. — Просто! — громко возмутились в ответ. Чарльз поймал чужой странный виноватый взгляд. — Зачем ты вообще ударил его?       «Потому что, черт возьми, защитить своего соулмейта — обязанность каждого!» — хотелось выкрикнуть в противовес, но удалось проговорить лишь жалкое: — Ты мне друг, Чарльз. — Зачем тебе такой друг, из-за которого ты теперь даже глаз сомкнуть не сможешь… — грустно заявил Грей, и голос его постепенно сел к концу. Он стоял так, молча, несколько секунд, после чего решительно объявил: — Я помогу тебе, — увидев, что Фиппс готов уже и возразить, он выставил вперёд ладонь, точно остановив его не начавшуюся тираду. — Это не обсуждается, — неуклонно проговорил, сведя серьёзно брови.       Чарльз выдохнул с какой-то досадой, поджал губы, ведь не хотел, чтобы Грей утруждал себя, тем более сейчас, когда ему следовало пойти спать; первокурсникам вообще нельзя было засиживаться допоздна, поскольку первый год был зачастую самым трудным, и многие уезжали домой из-за неуспеваемости и срывов.       Но, по опыту прошлых дней, Фиппс понимал, что переубедить его упрямого соулмейта не получится, потому лишь направился в библиотеку в проклятый отдел поэм на латыни, чутко слушая звук чужих шагов.

***

— Нет, это не то, — задумчиво протянул Чарльз, откладывая еще одну книгу в стопку просмотренных. Дурацкая «Энеида» не значилась уже в одиннадцатом содержании.       Фиппс машинально кивнул, ведь сейчас ему было совсем не до поисков. Он не подумал о том, что Грей мог увидеть отпечаток его строк на собственном запястье, пока они бы занимались работой. От этой мысли проступил холодный пот, ведь он не готов был объявить об этом сегодня, тем более так. Фиппс представлял себе то более романтично, нежели вечер при свете старого подгоравшего воска и среди полупустых заправок для чернильниц.       Вообще, сие наказание по-истине исполняло свой запугивающий долг: выписывая тексты, ты пропускал завтрак и обед, лекции, на коих могли растолковывать то, что завтра придется отвечать на зачёте, занятия, которые, не посетив, ты обязывался сдавать норматив в другой день, а ещё больше не хотелось упоминать банальные обмороки, причиной которых служил недосып, а катализатором — стресс. Всё это накапливалось таким снежным комом, накладываясь одно на другое, что порой из такой ситуации вытекал лишь один выход — исключение. Фиппс усмехнулся, подумав, что теперь для него это занятие вдвойне страшное, ведь теперь над ним нависла угроза нежеланного и совсем не вовремя наровящего появиться рассекречивания. — О чём задумался? — спросил с некой иронией Грей, вставая и обыскивая следующую полку. В его руке хрупко держался скользкий канделябр, что островком желтого света освещал едва ли пару ярдов в тёмной библиотеке, отчего приходилось подносить его ближе к корешкам, и Фиппс опасался, как бы они не устроили здесь пожар. — Да так, — пробубнил Чарльз себе под нос, хватая пару томов и кидая их на стеллаж. В воздух поднялось облачко пыли, отчего он закашлялся, но, отогнав смог ладонью, проморгался и отошёл обратно к их столу, что был завален кипами бумаг, подготовленных для написания. — Как твоя нога? Всё ещё болит? — с толикой обеспокоенности сказал Фиппс, обращаясь взглядом к вопрошаемому. Грей же только многозначно пожал плечами. — Болит, ну, а что уже теперь, — лаконично заключил он, и в голосе его промелькнула небольшая горькая усмешка. — Не умру, в конце концов, — Он ненадолго смолк, смотря на пламя свечи близ собственного носа. — Нашёл книгу? — вдруг перевёл тему, оборачиваясь и пытливо изучая собеседника, точно ожидал увидеть в чужих руках нужный предмет. — Надеюсь, скоро.       Прошло ещё несколько минут, Грей передал канделябр Чарльзу, а сам сел просматривать возможные варианты. Фиппс отошёл со светом ненадолго, продолжив поиск, отчего его соулмейт оказался в полумраке, но даже это не помешало заметить, как он испуганно вздрогнул, когда на часах пробила полночь, эхом разразившись за стеллажами. — Нашёл! — вскрикнул вдруг Грей, помахивая рукой, подзывая к себе.       Фиппс обречённо вознёс взор к небу, не понимая, за что судьба к нему так не благосклонна, ведь с этого момента начинал существовать абсолютно реальный риск того, что Грей всё узнает. Чарльз не имел ни малейшего понятия, как то можно было предотвратить, но надеялся, что придумает что-то на ходу.       Вскоре они наконец сели за стол и, взяв по перу, начали переписывать первую строфу. — Стой, — вдруг отстранился от листа Грей, пододвигая к себе чужой и прося черновой. — Мне нужно скопировать почерк… — медленно прошептал он, начиная по образцу выписанного названия поэмы его переписывать, стараясь сделать максимально схожим. Он исписал несколько строчек, так стараясь, что Чарльз заметил кончик языка, случайно показавшегося между тонких персиковых губ. — Думаю, похоже?.. — то ли с вопросом, то ли с утверждением обратился он к Фиппсу, показывая написанное. Получив в ответ утвердительный кивок, Чарльз скромно, но несколько самодовольно улыбнулся.       Когда они подобрались к третьей песни Энеиды «Виргилия», Чарльз почувствовал характерное покалывание на запястье, и взмолился ко всем богам, чтобы всё обошлось. Из-за волнения строфы поплыли у него перед глазами, и от того, что он задумался и слишком долго держал ручку над одним местом, вместо точки появилась уродливая клякса. — Чёрт, теперь переписывать, — возмутился на самого себя Фиппс, потерев глаза ладонями, чтобы немного успокоиться. Желание организма отправиться спать, кажется, начинало вступать в свои законные права. — Бывает, — буркнул Грей, продолжая старательно выводить латинские буквы. Половину слов он даже не понимал, поскольку на уровне своего курса изучил только начальный уровень, но продолжал писать, в принципе, не обращая на это внимания, ведь, в сущности, ему было вовсе всё равно на великие подвиги Энея. — Чарльз, отправляйся спать. Я прошу тебя, — Фиппс подумал, что, возможно, у соулмейта к этому времени улёгся комплекс героя, ведь, в какой-то мере, он уже успел помочь. — Так будет лучше для нас обоих, — к сожалению, намёк не был понят Чарльзом. Кажется, он даже и не слушал, поскольку и глаз не поднял в сторону говорящего. — Пиши. Быстрей закончим и пойдём, — ненадолго он смолк, точно снова погрузившись в работу. — Прямо перед рассветом, — саркастично заметил после, посмеявшись с собственной колкости и улыбнувшись как-то слишком искусственно. Ну и, впрочем, нельзя его было в этом винить, ведь в шутке не было ничего весёлого. — Пожалуйста, уходи, я справлюсь, — всё пытался заверить в данном соулмейта Фиппс, чтобы не допустить злосчастия, что подбиралось всё ближе и ближе. Чарльз уже мог различить на коже чужую роспись, что, стоит заметить, была очень похожа на его собственную, но то никак не смогло бы оправдать его в случае подозрения. — Не представляю, как же ты «справишься», — проговорил с некой издёвкой Грей, уже оканчивая первый лист. Ему это было не в новинку, так что рука относительно привыкла за все те проступки и следующие за ними наказания.       Фиппс закатил глаза, но после стал еще более хмурым, чем раньше. Бросив затею с бесполезной словесной перепалкой, он осторожно приблизил наконечник пера к бумаге, сглотнув. Его рука дрожала от волнения, ведь в таком состоянии эмоционального напряжения его строки могли проявиться с двойной, если не с тройной вероятностью. Но он не мог пренебречь заданием, ведь, не выполнив его, он уже мог бы собирать вещи, и то бы его семья никогда не простила.       Зажмурившись, как от сильной боли, но скорее пытаясь привести себя более-менее к надлежащему нейтральному виду, он бережно повёл букву по строке, так медленно, будто вчера научился писать. Ему казалось, что этот лист сейчас вспыхнет под его рукой от тяжёлых дум, метающихся в голове, и то бы, наверное, сейчас его спасло. — Ты в порядке? Ты сам не свой, — заметил Грей, ненадолго посмотрив на Чарльза, чью руку трясло, как осиновый лист. Фиппс безмолвно отрицательно помотал головой, передёрнув плечами и облокатившись локтями об стол, стараясь скрыть от чужого взора запястья. — Ладно… Как скажешь, — недоверчиво прошептал он, смотря на чужие дёрганные движения, но всё же вернулся разумом к книге.       Когда Грей начертил очередное размашистое «m», подражая чужому почерку, он решил чуть закатить рукава пиджака, чтобы не замарать его чернилами. Отстегнув запонки, он отложил их в футляр с письменными принадлежностями, и те звонко стукнулись о лежащий там флакон, что особо сильно стало слышимо сейчас. Подвернув рукав пару раз, он оглядел какую-то царапину на тыльной стороне своей ладони, чуть нахмурился, но решил не придавать тому особого значения. Удобно положив руку и облокотившись так, чтобы он смог дольше писать, не уставая, Чарльз занёс ручку, готовясь переписать очередной секстет, но вдруг поражённо замер, и его зрачки судорожно забегали по предплечью.       Фиппс краем глаз увидел чужие последние манипуляции. Его сердце забилось быстрее, чем у кролика во время охоты, лёгкие спёрло в мелкий комок настолько, что он почти не мог вдыхать. В мыслях он ругался на всю эту ситуацию, на всё, что к этому привело, на этого чёртового Сеймура… — Чарльз, это… — начал было Грей таким осипшим голосом, точно он молчал несколько лет, а потом вскрикнул от испуга, когда Фиппс резко задул все три свечи и откинул размашистым движением канделябр в сторону, что, слетев со стола и ударившись, так задребезжал, что на улице всхолыхнулись с веток несколько чёрных ворон. — Что ты сделал?! — он вмиг приблизился к грани истерики, и то было слышно. Похоже, в панике вскочил со стула, потому как ножки мимолётно заскрипели по паркету. — Ты что, сумасшедший?!       В кромешной темноте Фиппс едва ли мог различить чужие очертания, но голос слышал отчётливо, не прерываемый никакими другими звуками, кроме мистического свиста ветра за рамами окон. — Прошу, послушай меня… — Зачем, чёрт возьми?! — Грей сделал несколько рваных шагов назад, не понимая, куда, и совершенно не ориентируясь в пространстве, и оттого, споткнувшись о разложенную стремянку, упал, больно ударившись коленом и чувствуя, что лодыжку защемило створой. Чарльз вздрогнул, когда его коснулись чужие руки, попытался отстраниться, отодвигаясь. — Не трогай меня! — в нём снова начинал взыгрывать старый страх, так что любое движение или звук начинал его пугать. — Я помогу, — спокойно и лаконично сказали где-то рядом.       Фиппс на ощуп определил проблему, и с лёгкостью вытащил чужую ногу из своеобразных оков. Толкнув стремянку в куда-то в сторону, он сел на пол, касаясь пальцами чужой дрожащей ладони.       Зачем он это сделал, Чарльз знал не точно (хотя, скорее для того, чтобы в порыве эмоций соулмейт никуда не сбежал, ведь теперь нужно было разбирать выяснившееся, и лучше с этим не тянуть), и уж тем более не мог сказать, как теперь всё объяснить Грею, ведь тот был перепуган почти до смерти, и вряд ли способен воспринимать хоть какую-то информацию.       Неожиданно осмелев, Фиппс потянул на себя чужое тело, придерживая за плечи. В ответ предприняли несколько слабых попыток отбиться, толкнувшись в грудь, но вскоре притихли. Чарльз понимал, что Грею было страшно: он прильнул к нему, как к спасательному кругу, мелко-мелко задрожал и задушенно всхлипнул, сжав ткань чужого фрака на спине. «Неужели темнота его так пугает?» — отстранённо подумал Фиппс, но всё же прикрыл глаза, наслаждаясь мгновениями. Он положил ладонь на мягкие волосы, поглаживая и пытаясь вселить в трепещещую душу немного спокойствия; после — прижал к себе, положив подбородок на узкое плечико. — Не прощу… — обиженно, но вряд ли зло проговорил Грей в складки чужой рубашки. — То, что ты мне раньше не сказал, — неожиданно закончил он, замерев камнем в чужих руках и точно не дыша.       Встрепенувшись духом, Чарльз медленно выпрямился, отводя руки от соулмейта и, если бы они могли видеть друг друга, можно было заметить, как он закусил губу до того, что та побелела, и виновато отвёл взгляд. — Я не хотел, чтобы это было так, — хрипло прошептал Фиппс, и прочистил горло, чтобы дальше говорить яснее. — Ты не хотел всего этого, и потому я не хотел нарушать твоих планов, и… — Ты их не нарушил, — перебил Чарльза Грей, и замолчал, не зная, что сказать дальше. Ему казалось, что всё это нереально, происходит не с ним, а где-то там, в дурацких девчачьих сказках. Ему несколько месяцев назад исполнилось тринадцать; всего ничего времени назад он только перешагнул тот порог, который открывал ему путь в сокровенное, и он никак не мог даже подумать, не то что всерьёз запланировать встречу с собственным соулмейтом, коего, наверное, надеялся отыскать к годам семнадцати. Даже тогда, когда он впервые увидел фразы на запястье, его на миг точно вовсе выкинуло из реальности, так что можно было сказать сейчас, когда они были на расстоянии вытянутой руки. — Я… Я просто… Не расчитывал, что ты… И… Ох, боже, — Чарльз положил ладонь себе на лоб, будто его лихорадило. Хотя, в сущности так и было, ведь у него голова шла кругом от всего этого. — Прости. Ты… Ты ничем мне не обязан, просто… — Фиппс готов был поклясться, что они выглядели ужасно жалко, так что отсутствие света даже играло им на пользу: разговаривать, не видя собеседника, отчего-то всегда было легче, даже по опыту писем, когда на бумаге ты мог изложить то, что не мог сказать, глядя в глаза. — Прошу, помолчи, — взмолился Грей, закрыв глаза руками и помассировав переносицу. Ему нужна была хотя бы минута тишины, ведь от назойливой боли во всех местах ног и от настолько огромных потрясений, он мог окончательно потерять здравый рассудок. Он погрузился в трясину собственных мыслей. То есть всё это время ему настолько не доверяли, что всё скрывали? Или он казался Чарльзу слишком странным и неправильным на роль соулмейта? А сколько раз он вообще разочаровался в нём, особенно тогда, когда ему грубила собственная родственная душа? На душе стало вмиг паршиво, и это точно не то, что ожидал Грей от этой встречи.       Фиппс замялся, услышав чужую просьбу, но послушно выполнил её. Слушая тишину, он вскинулся от неожиданности, когда Грей ткнулся головой ему в ключицы и крепко обвил руками живот. Чужое тихое дыхание казалось самой любимой музыкой, а каждый удар сердца самым сладким и трепетным мгновением. — Если ты… Если ты… правда мой соулмейт, то… пожалуйста, прости, и не оставляй меня никогда. Больше мне ничего не нужно, — голос Чарльза стал еще тише, переходя почти на шепот, так что Фиппсу пришлось прислушаться. — Обещай, что никогда не уйдёшь… — Клянусь, — сразу же ответил Фиппс, прижав ближе к себе трепетавшее от напряжение тельце. Неужели Грей, приникший к нему, точно пытаясь убедиться, что человек рядом — не иллюзия, настолько боялся одиночества? — Даже если сейчас я кажусь тебе самым противным человеком, я- — Ничего ты не кажешься, — сказал, как отрезал, Чарльз, хлопнув по чужому плечу, точно ругая за такие дурные идеи.       Они оба пытались дышать ровно, стараясь унять колотющееся нутро. — Я запомню. — Я не против.       Пробыв в объятиях друг друга несколько тёплых, но всё же немного смущённых и неловких мгновений, они окончательно успокоились и примирились с собственными бушующими помыслами. — Кажется, нам всё-таки придётся закончить работу, — заметил Грей, медленно, и точно нехотя отстраняясь. В голосе его проскользила почти невидимая улыбка. — Только мне нужно найти спички, — Фиппс уже порывался встать, но был остановлен мягким просящим касанием к руке. Он слепо обратился взглядом к месту прикосновения. — Не уходи. Я не люблю… Темноту, — несмело проговорил Грей, очевидно, отчего-то почувствовав вину, поскольку голос его дрожал, точно он не хотел и вовсе этого говорить. — Хорошо, — спокойно сказал Чарльз, глубоко и размеренно вдохнув холодного, немного спёртого пыльного воздуха. Обхватив сперва чужое запястье, он переплёл их пальцы, бережно сжимая похолодевшие от тревоги фаланги. — Пойдём вместе.       Грей послушно поднялся на ноги и чуть зашипел от боли, но та, быстро вспыхнув, так же быстро и исчезла. Следуя по пути движения руки, он грустно улыбнулся, проведя отчетливую анологию к безграничному доверию соулмейтов друг другу: он не тревожился, идя, не зная куда, но точно осознавая, что ему не причинят вреда. Все эти чувства были столь новы, что Чарльз не знал, пугаться их, или наоборот — тянуться за ними.       Чужая ладонь была сухой и тёплой, согревающей его ледяную; а стук каблуков давал осознавание того, что всё это реальность, и что они не шагают в кромешной пустоте, в любой момент способной проглотить их, однако что казалось именно так.       Грей не знал, как Чарльз ориентировался в пространстве, когда темень была, хоть глаза выколи.       Несколько глубоких вдохов, сделанных во время того, как Фиппс искал спички и канделябр, что, выяснилось, отбросил к горшку с большими листьями (что в темноте казались по-истине устрашающими), помогли Грею успокоиться и перестать пытаться придумать как можно более ужасный образ монстра, что был готов его съесть. Он отстранённо заметил, что, пусть и по такой глупой и невозможной причине, впервые забеспокоился за другого человека.       Чарльз вздрогнул от неожиданности, когда после тихого шороха в чужих пальцах взметнулся оранжевый огонёк, и ему стало как-то некомфортно, поскольку теперь все проявления его эмоций могли быть замечены.       Хорошо, что воск еще не выгорел настолько, чтобы фитиль размок, так что огонь разыгрался на кончике ниточки, и вскоре перекинулся на пару соседних. Стало наконец светло.       Фиппс поднял взгляд, с некой отдушиной в глазах смотря на Грея, что, старательно пытаясь спрятать взор, всё метался, и комкал в руках испорченную пятнами чернил бумагу. — Мне жаль, что я так… Так поступал с тобой, — проговорил тихо он, смотря на собственные крепко сцепленные пальцы, а после начиная нервно надрывать кончики листочка. Он часто заморгал, совсем как раньше, и нервно сунул отросшую прядь чёлки за ухо. — Ты понимаешь, о чём я. — Я не обижался, — честно ответил Фиппс, по-доброму улыбнувшись. Он накрыл своими ладонями чужие, аккуратно сжав, ведь они казались ему такими хладноломкими, точно он мог причинить боль малейшим прикосновением. — Ты ничего не знал, разве я могу тебя винить? — Мне всё равно стыдно за всё, что я писал. И делал, и говорил… Чёрт, это всё было так глупо. Ты, наверное, смеешься надо мной: все эти слова, это всё такая чушь, мне просто хотелось показаться тебе… — Неправда, — прервал он поток чужой речи, серьёзно смотря в светлые глаза, отражавшие пламенным ореолом трио свеч напротив. — Что может быть глупого в тех словах, которых писал и говорил ты, если я никогда не считал тебя глупым. Брось об этом думать, — кивнул он, точно показывая, что то — чистейшая правда.       Закусив губу и будто что-то обдумывая, Грей робко улыбнулся, смотря на Чарльза так, как мог только он: со снисходительностью и пока еще скромной, пугливой любовью. — Я могу спросить о кое чём? — как-то странно задал вопрос Фиппс, лукаво улыбаясь. Он убрал руки, спрятав их под столом, но теперь перегнулся почти через всю поверхность. — Ну… Да?.. Да, — небойко проговорили в ответ, смотря с нескольким недопониманием. — Можно называть тебя «Чарли»? — Что?! Нет! — резко выдал Грей, поёжившись на стуле. — Я уже не маленький! — нахмурился он, сложив руки на груди. — Дурацкое сокращение, как у собаки, — обиженно пробубнил себе под нос и покачал головой, точно сетуя на людей, что придумали это прозвище. — Ну я же только спросил, — в примирительном жесте поднял руки Фиппс, все еще не прекращая улыбаться. — Как скажешь, — списходительно покачал он головой, беря в руку перо, что уже почти затерялось среди разбросанной везде бумаги. — Думаю, продолжим? — Ага.

***

      Последнюю точку они поставили к рассвету, как Грей и предсказывал. Чувствовали они себя ужасно: хотелось есть, но ещё больше — спать, при том, что Фиппс всё-таки уложил Чарльза на часик вздремнуть в кресле, передвинутом из читательского зала, укрыв того своим пиджаком. Тот уснул, едва лёг, но проснулся быстрее, чем ожидалось, поскольку все еще горел желанием помочь. Пока соулмейт спал, Фиппс умудрялся сдерживать порывы щемящей нежности и заботы, чтобы не поправить локон волос или не сбегать в комнату общежития за одеялом и подушкой. Он наблюдал за длинными ресницами, отбрасывающими в полумраке тонкие тени на мягкую кожу щёк, на брови, которые, очевидно недовольно, сводились к узкой переносице во сне, и на аккуратный порозовевший от тепла носик, забавно поморщившийся. Ощущались эти чувства странно, но были настолько теплы и приятны, что Чарльз не отказался бы испытывать их всю оставшуюся жизнь.       Собрав листы в среднюю по толщине кипу, Фиппс перевязал их канцелярской верёвкой, чтобы было удобнее бросить их на стол методисту. Он хотел, чтобы Малгрейву то запомнилось.       Они взяли по паре стопок, отправившись к кабинету и решив вернуться за вещами позже. — Так странно… — начал загадочно Грей, прикрывая носком туфель тяжелую дверь библиотеки. — Мы вошли сюда без пяти минут друзьями, а вышли кем-то намного большими, — с неким восхищением заметил он, по-удобнее перехватив листы в руках. — Ты счастлив? — с опаской задал вопрос Фиппс, даже немного сторонясь ответа. — Конечно, — незамедлительно кивнул Грей, но тут же продолжил: — Думаю, нам много чего неизвестно и много чему придется научиться, но почему-то я чувствую, что всё будет хорошо.

***

      Подобравшись к кабинету методиста, Фиппс постучал без особого усердия, даже с неким отвращением. Он был уверен, что мужчина был там, поскольку вставал ни свет ни заря, так что биться как дятел по дуплу Чарльз не собирался. — Да, — приглушенно и лаконично послышалось из-за створы.       Перед тем, как войти, Фиппс приложил палец к губам, наказав молчать, и взял чужую кипу, ведь, априори, помогать ему никто не должен был. Грей закатил глаза на мнимый жест, прошептав, что он не дитё малое, чтобы объяснять очевидные вещи, и просто отошёл к подоконнику окна, принявшись задумчиво смотреть на дубовые листики, мелким шуршащим ураганом нёсшиеся по ссохшемуся газону на улице.       Чарльз сперва кивнул сам себе, утвердившись в мысли, что выполнение наказа — это ни в коем случае не признание вины, а скорее формальность, вынужденная мера.       Шмыгнув за дверь, он постарался ею не хлопать, хотя сделать это ужасно хотелось. Чеканно прошагав к чужому секретёру под надзором хмурых глаз он, без единой дрогнувшей на лице эмоции, спокойно опустил бумаги на стол. Пробыв на месте с секунду, выказывая своеобразное смирение и примирение, Фиппс развернулся на каблуках и так же быстро исчез, как и явился, в гробовой тишине.       Услышав во второй раз скрипнувшие петли, Грей обернулся, и приподнял брови в немом вопросе. — Да, всё хорошо, — шёпотом ответил Чарльз и качнул головой в ту сторону коридора, откуда они пришли: надо было забрать все свои вещи и письменные принадлежности.       Едва они скользнули за какой-то угол, начиная подниматься по лестнице, как Грей неожиданно выпалил: — И как давно ты это скрывал? А ты видел всё, даже тогда, когда мне не было тринадцати? — Почему ты решил поинтересоваться этим именно сейчас? — Жухлая травка и желтые листья навевают озадаченность, — в шутку проговорил Грей, сложив руки на груди и неспешно перешагивая с одной ступени на другую. — Понятно, — усмехнулся Чарльз, кивнув, точно согласился с утверждением. — Не то, чтобы давно — недели три. Плохой из меня шпион выйдет — ни одной тайны сберечь не смогу, — с иронией заметил он, пожав плечами, якобы сожалея. — И, да, видел. — Ох, черт… — в мгновение залился краской Грей, торопливо отвернувшись. — У тебя есть дневник, верно? — сделал несмелое предположение Фиппс, с интересом взглянув на стушевавшегося собеседника. — Никакой личной жизни… — с досадой прошептал Чарльз, вздохнув. — Да, есть. И, как я понимаю, половину из него ты уже точно знаешь, — с наигранной обидой быстро протороторил он, не смотря на соулмейта в некой разочарованности. — Ладно тебе. Как будто ты ничего не видел. — Ну, из личного — ничего! — воскликнул он, но Чарльз узнал в его голосе толику лукавства, но не стал об этом говорить. В конце концов, они были равны во всех отношениях и, если Грею был так важен сей аспект, Фиппс мог бы показать и свой, чтобы они были квиты, в чужом понимании, естественно.       Они ненадолго смолкли, свернув с последнего пролёта. Грей все еще шёл, скрестив руки на груди и смешно хмурясь. — Я тебе нравлюсь, хотя бы? — печально и тихо спросил он, опустив взгляд в пол и смотря себе под ноги.       Фиппс на миг задумался, что ему можно и нужно было сказать, чтобы соулмейт ему действительно поверил, ведь банальные «да» и «а как же» могли в их случае сделать только хуже. По итогу, Чарльз решил объяснить свою точку зрения так, чтобы и у Грея не было сомнений в её правдивости. — Мне нравится твоя решительность и смелось, ведь кто еще из первокурсников мог загривок волку проколоть? Нравится твоё усердие, как тогда, на первом поединке, так же, как и твоя скромная сторона, когда ты смущался, стоило мне прикоснуться к твоим волосам. А ещё мне безумно нравится блеск в твоих глазах, когда ты доволен собой или что-то увлеченно рассказываешь. Нравится то, что ты способен признать свои ошибки, и то, как ты ужасно мил, когда рад. И, знаешь, именно поэтому я счастлив, что мой соулмейт — ты, и больше мне никто не нужен. И, отвечая на твой вопрос — да, нравишься. До дрожи.       Было видно, как Грей старался подавить довольную улыбку, но он просто не мог этого сделать, потому губы сами собой потянулись уголками вверх, не в силах больше строить из себя ломаную угрюмую линию. Фиппс улыбнулся тоже, и не смог себя остановить от того, чтобы не погладить чужие светлые пряди. Неожиданно Чарльз потянулся к этому прикосновению, прикрыв веки и остановившись, заставив встать рядом и соулмейта. Грей ластился к ладони, как досыта наевшийся сливок кот, и ему оставалось только замурчать, настолько ему был приятен контакт и недавно озвученные комплименты. — Спасибо, — тихо проговорил он, открывая глаза. — И ты мне тоже… Нравишься. За всё, — почти буркнул он это себе под нос, покраснев. — Это хорошо. Так и должно быть, — удовлетворённо проговорил Фиппс, смотря в чужие глаза. — Всё обязательно будет хорошо.