Syndrome

      — Зачем ты пришёл? — сидя на кухонном диванчике, за небольшим столиком, Далер устало провел рукой по лбу. — Хотел потанцевать на моих костях.       — Нет, не хотел — Лео сел рядом. — Как ты?       — Неплохо. — Кузяев задумчиво взял в руку кружку с водой, и озадаченно взглянул на ладонь. Желание содрать неуместно налепленный пластырь его не покидало, но смуглая рука внезапно перехватила кисть. Щёки парня залились румянцем смущения, когда Паредес беспорядочно одаривал чмоками тыльную сторону пострадавшей руки.       — Мне не нужна твоя жалость. — Далер не выдержал аргентинского гнёта и отвернулся, ошибочно подставляя шею. Леандро беспардонно отобрал кружку и поставил её в отдалении, ближе к краю стола. Намечался разговор или не совсем...       — Жалость? — глухо засмеялся Паредес, практически беззвучно, подкрался он примерно также, прикладываясь губами к доступному участку кожи. Кузяев заторможенно охнул, тем временем Лео уже зализывал поставленный засос.       Звон в голове ушёл на второй план, его приступил охвативший просторы разума взрыв разношёрстных эмоций. Далер выпил таблетку, остаётся только верить в то, что она поможет, до того как эфемерное «обезболивающее» сойдёт на нет.       Они оба знали, что произойдёт в этот момент, переломный для них двоих.       Далер захлебывался в переполненном сосуде своих никчёмных переживаний.       Каждый новый поцелуй был… как самый первый, как отправная точка начала конца. Мало. Слишком мало. Для того, чтобы утолить физическое желание. Далер привык к большим добавкам.       — Разве так целуют из-за жалости?       Чуть отодвинув столик от себя, Паредес сразу же валит татарина на горизонтальную поверхность. Небольшой угловой диванчик был бы неудобным ложем для них двоих. Перспектива секса на столе смотрелась намного соблазнительней. В предвкушении, задрав полы халата, Леандро по-дьявольски облизнулся.       Кузяев автоматически повизгивал, пока аргентинец нежно выцеловывал острую щиколотку правой, ведущей ноги татарина, спускаясь постепенно с икроножным мышцам.       — Разве так прикасаются из-за жалости?       Обделённый вниманием, член предательски изнывал после каждой малейшей эрогенной стимуляции.       — А-а-а… — сексуальная экзекуция была мучительной, как никогда.       Далер хотел бы вякнуть, вставить слово, сказать Лео о том, что с ним не надо церемониться. Он хочет главного блюда, горячего члена внутри себя. Однако страх отпугнуть аргентинца возвышался над ним, ведь Кузяев понимал, что они стоят на острие ножа, Паредес может в любую секунду передумать, отвернуться и уйти, покинуть его.       Неопределённость лихорадила. Далер в дилемме разрывался между искренностью, будоражущей естество, и крохотными, ещё до сих пор пылающими угольками, остатками гордости.       Вздымающиеся грудь прижимается к спине, и Кузяев предосторожно цепляется за край стола. Боль, удовольствие на грани боли…       — Разве так трахают из-за жалости? — Далер не слышал, ничего не слышал, пребывая в эйфории.       — Жалость — это человеческая слабость, унижение. Я не хочу окунать тебя в грязь лицом. — ритмично склоняясь над телом парня, буднично, как ни в чём не бывало прошептал Паредес. — Пойми, жалость — это последнее, что я буду к тебе испытывать.