Найдёныш

Предчувствие простуды следует за Кенмой весь вечер. Он с самого детства мог заболеть ни с того, ни с сего – хватало даже простой прогулки в ветер или дождь. Вот и сегодня – походил немного в мокрой обуви, а сейчас и горло начинает царапать, и насморк пробивается, и состояние такое, словно съели и выплюнули. Кенма молчит, тайком от Куро пьет лекарства и первый заваливается на боковую, пока Тецуро смотрит какой-то фильм. Но, как и ожидалось, не помогает ничего. Утром Кенма просыпается с гудящей головой, слезящимися глазами и мерзкой болью в горле. На часах почти полдень, и Куро нет, у него рабочий день. Кенма совсем немного этому рад – не будет волноваться. Он всегда волновался – порой излишне. И заботился, кажется, расстраиваясь больше самого связующего, если тому приходилось отлеживаться. Но с Куро было не скучно. И тепло. Кенма ежится, кутаясь в одеяло, и встает. Лекарства, еда, сон. Акааши давал такие наставления Куро, когда тот болел. А самому Кенме стоит выздороветь поскорее. Как ни крути, обременять Тецуро ещё и этим он не хочет. Поход на кухню кажется испытанием, достойным лишь читерства. Кенма недовольно глотает таблетки и на секунду прикрывает глаза – его знобит, и комната идет волной. Почему-то вспоминается такой же случай из прошлого. Тогда Кенма заболел из-за напряженных тренировочных игр, и Куро, собиравшийся вытащить друга на улицу, вместо этого нянчился с ним весь день. И встречаться они начали именно тогда. После странного, неловкого признания. Кенме от этого воспоминания словно теплее, и в кровать он идет в лучшем расположении духа. Болезнь теперь не кажется столь ужасной. Главное, до вечера выздороветь. Разумеется, не удается. Куро возвращается, и не обнаружив Кенму в прихожей – в последнее время тот завел привычку встречать его у дверей, целовать, иногда даже помочь отнести продукты в кухню. Потом, правда, все равно возвращался к любимой игрушке, и выманить его удавалось только на запах еды – удивленно заглядывает в комнату. Его встречает кокон из одеял и тишина. - Ты что, все ещё дрыхнешь? – немного недовольно интересуется Тецуро и уходит мыть руки. Долго держит ладони под краном. Ему есть о чем подумать – резко, слишком резко, царапнуло отсутствие привычной встречи. Куро уже понимает, не сопротивляется, привык, привязался. Черт с ним, полюбил мелкого ушастого засранца. Не поворачивается у него язык называть Кенму «питомцем». И потеря привычной порции внимания нехорошо дергает за грудиной – не так должно быть. Куро плещет водой в лицо, улыбается себе в зеркале – последнее время его уже не злит собственная внешность. И наверное дело тоже в мелком, но об этом лучше не думать, лучше пойти и вытряхнуть котёнка из одеяла, утащить на кухню и пить чай, тормоша его разговорами. Куро и идет. И дергает одеяло, уверенный что мальчишка просто заспался, пересидев с игрушкой вчера ночью. - Ночью надо спать, мелочь! Подъем! Кенма вздрагивает и сжимается в комок от брызнувшего в глаза света, закрывая лицо рукой. Косится на Куро из-под ладони – кажется, он заспался, раз не услышал, что Тецуро домой вернулся, а простуда только сделалась хуже. - С возвращением, - хрипло говорит Кенма и ежится, под одеялом было теплее. – Я заболел, - извещает после заминки, натягивая длинный подол футболки на колени. Все равно Куро уже в курсе, молчать и смысла нет. - Зря, - от неожиданности выпаливает Куро и укрывает его обратно. Подумав, заматывает в одеяло и тащит на колени, - я думал вы не болеете… Ща, погоди! Тянется к телефону – хорошо, когда знакомый врач есть – излагает Акааши суть проблемы, щупает котёнку лоб, честно признавая свою беспомощность емким «да хрен его знает» и виновато втягивает голову в плечи, позабыв, что собеседник его не видит. Наконец получив перечень указаний и обещание завтра зайти проведать, отключается и укоризненно смотрит на Кенму. - Как ты вообще умудрился? Из дома не выгонишь, вот и ослаб совсем как сопля, - и не слушая ответа, которого все равно скорее всего не будет, добавляет, – интересно, у нас в аптечке что-нибудь из перечисленного есть? Кенма неопределенно дергает ухом и глубже зарывается в одеяло. - Не знаю, - отвечает он через пару секунд. – Я другое нашёл, - признается задумчиво, притыкаясь к Куро и греясь. А ведь сколько раз отталкивал и просил не тискать, ан нет, теперь и не скажет. Теплее так потому что и легче разом, даже гудящая голова болеть меньше стала. - Значит, надо сходить, - резюмирует Куро и снова укладывает его в постель. – Только чай сделаю и поесть. Кенма морщится и глубже закапывается в одеяльное убежище. От упоминания еды его мутит, а вот чай кажется лучшим средством от всех хворей. - Не хочу есть, - глухо говорит он из-под одеяла. - А надо, - Куро непреклонен. Кенма вздыхает – раньше в таких ситуациях Тецуро кормил его пирогом, по крайней мере, тогда был шанс, что друг его съест, все равно остальное не лезло. Куро тащится на кухню, щелкает кнопкой водонагревателя и задумчиво оглядывает полки – что там Акааши сказал? Шалфей? Тимьян, это вообще что за холера такая? Вздыхает и торопливо рассовывает по полкам холодильника принесенные продукты. Ему недовольно и ворчливо – бульон, угу... Как теперь это недоразумение кормить? Может пирога в микроволновку сунуть? И горячее и еда, опять же Кенма пирог есть готов, даже когда уже не лезет, может и тут на запах соблазниться? Тецуро по себе помнит, когда вкусным пахнет, в любом состоянии к еде интерес просыпается. Так он и притаскивает в комнату в итоге тарелку с куском разогретого пирога и чашку чая – самую большую, какую нашел. С лимоном и сахаром. Вот тут он точно уверен, от такого при простуде не отказываются. - Жуй, - лаконично сообщает Кенме и подхватывает сумку, писк смс-ки он слышал, Акааши прислал список необходимого, как обещал, - я до аптеки метнусь. Хочешь чего ещё? Могу по дороге купить… Кенма, вяло жующий пирог, дергает хвостом, задумываясь, и морщится. - Яблочный сок, - сообщает хрипло, недовольно и самую малость виновато. Болеть он не любит, а Куро только беспокойства лишнего добавил. Тецуро кивает и уходит. Кенма вслушивается в торопливые шаги, отставляет не лезущий уже пирог и греет руки о кружку с чаем. А после снова укладывается, накрывшись одеялом по самые уши и вдыхая теплый горьковатый запах – Куро… - и засыпает незаметно для себя – организм справляется с болезнью по-своему. Снится Кенме то самое признание, после которого они с Куро стали встречаться, и думает сонно о том, что ему тоже стоит попробовать – может быть, Тецуро посчитает его достаточно взрослым в этот раз? Куро недовольно горбит плечи, шагая в сторону круглосуточной аптеки – ближайшая оказалась закрытой. Ему не по себе от чего-то. Казалось бы, ну подумаешь, простуда. Сам вон не так давно свалился. Да ещё по глупому - теплой, в общем-то весной. А сейчас промозглая осень и дождик накрапывать начинает. Куро поднимает воротник повыше и вяло думает о том, что теперь уже с трудом вспоминает время, когда в его жизни не было ушастого котёнка. Он пытается прикинуть время – полгода? Чуть больше? А кажется, всю жизнь. Ему даже порой кажется, что он помнит какие-то смутные эпизоды из детства и там почти всегда присутствует маленький и застенчивый мальчишка с темными волосами и пристальными раскосыми глазами. Похожий и не похожий на Кенму одновременно. Он пожимает плечами, заталкивает эти недовоспоминания поглубже, и занимает себя чем-нибудь, что бы не думать. Не задумываться о том, что все чаще они просыпаются в обнимку, что все чаще он бессознательно почти, тянется обнять, целует в макушку, за ухом, все охотнее отвечает на поцелуи, когда Кенма встречает его с работы, и все сложнее становится остановиться по утрам в выходные. Куро старательно не думает, уже какого-то немыслимого совершенства достиг в отрицании очевидного. И вот теперь он идет под холодной осенней моросью и думает. Не о том, даже, что до аптеки прилично так топать, а о том, что может быть хватит? Может пора признать себе… вот только что? Что он треклятый похотливый мудак? Что Кенма, по словам окружающих, немыслимо похожий на его… ну да, погибшего друга и любовника – Куро при всем своем таланте отрицать очевидное, не может не сделать определенные выводы из сказанного, а Бокуто и скрывать не считает нужным. В общем, думает Куро, Кенма похож и потому его так тянет к мальчишке, невзирая на его биологические особенности и возраст? Возраст… Кенма говорит, они взрослеют раньше и по человеческим меркам ему около шестнадцати. Бокуто как то обмолвился, что они были вместе уже в старшей школе. Куро прикидывает, ну да, Кенме – тому Кенме – тогда было как раз те самые клятые шестнадцать. Только что теперь то? Ок, признать себе, что попутал котёнка с бывшим любовником и хочет той близости, которую тот предлагает? Ну признал, дальше что? Аптека гостеприимно мигает зелеными огоньками в размытом дождем сумраке, и Тецуро с облегчением откладывает мысли на потом, оставляет их за захлопнувшейся дверью, надеясь, что они разбегутся, решив не дожидаться его под дождем. Предъявляет девушке за стойкой экран мобильника с перечнем необходимого и ждет, терпеливо, пока соберут необходимое. Забирает пакет, рассчитывается, ухмыляясь под изучающим взглядом. И замирает, как на стенку налетев, когда в придачу к традиционной благодарности ему тепло обещают: - Ваша девушка обязательно скоро поправится. Знакомая ухмылка сама прыгает на лицо, и Куро тяжело смотрит на полноватую шатенку за стойкой: - С чего вы взяли, что болеет именно девушка? Аптекарь пожимает плечами и улыбается безмятежно. - У вас нет кольца, значит не ребенок или жена. Вы без зонта, значит не родители, которые даже болея позаботились бы о вас. Остается друг или девушка. Но вы слишком встревожены, для болезни друга. Куро ухмыляется на пару зубов шире. - Отличные выводы, вам бы в полицию, а не в аптеку, - хмыкает, внимательнее осматривая собеседницу. Та кивает. - Я учусь на следователя, а пока помогаю родителям с аптекой. Всего доброго, думаю, вам стоит поторопиться, и не буду, пожалуй, приглашать заходить сюда ещё. Лучше не болейте. Куро выходит за дверь, к толпе своих оставленных мыслей, приведя им вереницу товарищей. «Девушка» ну надо же. Интересно, это действительно так заметно? Кенма спит неспокойно, постоянно просыпается, выныривая из зыбкой полудремы, и только поэтому слышит знакомые шаги на лестнице. Куро приносит запах дождя и прохладу, а так же пакет с продуктами и лекарствами. И ощущение беспокойства. Кенме, успевшему побывать в уборной, суют таблетки и отправляют под одеяло, чтобы отлеживался. Тот и лежит, устроив гудящую голову на подушке, и наблюдает за Куро пристально. Тецуро странный вернулся и задумчивый, но спросить нельзя, а данных для обработки мало, хотя Кенма не уверен, что в таком состоянии он хоть какой-то вывод сделать сможет. С Куро всегда было сложно. А теперь ещё сложнее – попробуй пойми, что в этой всклокоченной голове творится. Ну, кроме обычного отрицания очевидных вещей в пользу морали и этики. - Куро, - Кенма зовет негромко, голову подсовывает под прохладную ладонь и жмурится, чувствуя, как исчезает из висков колючая тяжесть. Куро усаживается на постель, притягивает к боку, гладит между ушей, и в окно смотрит задумавшись. Там пятна фонарей дрожат и расплываются в потеках на стекле зыбким маревом. В голове, как на зло, вакуум какой-то. Только немного тревоги. Он ведет пальцами по виску, по скуле, оглаживает брови, переносицу. И ловит за хвост отчетливое понимание – вот так Кенме нравится только когда он болеет, а в другое время лицо лучше не трогать. Отчетливое такое, уверенное знание, и хоть ты об него лоб расшиби. Ну и ладно бы. Только Куро раньше котёнка по лицу гладить не пытался, и не болел тот ни разу. Это что, приступы ясновидения? Или он действительно из-за… физического сходства, начал какие-то моменты вспоминать? Куро замирает, прикусив губу. А потом, была не была, укладывает подбородок котёнку на макушку и принимается снова его, млеющего и горячего поглаживать. Ну вспоминает и хорошо. Больно будет? Справится как-нибудь. Когда год на больничной койке валялся, школьную программу штудировал, а ночами выл в подушку, от того, что хреново срастающиеся кости болели, тоже больно было – пережил же. Пережил. Встал и пошел, сперва с костылями, потом сам. В институте восстановился, пытался жизнь наладить. Как было. Только не выходило тогда. Вот он и плюнул, и грохнул все что было. Универ бросил, в цех работать пошел, от родителей съехал. Живет же, нормально вроде. Вот и теперь, может хватит лишней ерунды в голове крутить со страху? Ну похож, ну вспоминает. Надо не трястись как желе и тормозить на каждом шагу. Вот возьми и прими как данность – это память возвращается. А что параллельно попутал мелкого с бывшим любовником? Ну, так найди себе бабу и сбрось напряжение, делов-то. Авось оклемаешься и прекратишь коту под хвост коситься. Куро ухмыляется собственным мыслям. Гнусно и обидно как-то. Потому что понимает, снова врет. Сам себе. Только он упорный, а уж себя убедить точно сможет. Главное, чтоб Кенма его бояться не начал, с его заскоками. А то вон, уже снова, так задумался, что и не заметил, что котёнка уже по спине гладит, под футболку забравшись. Пересчитывает ласково позвонки под нежной кожей. А котёнок горячий что печка, льнет, не противится. Вот и что с этим делать? Может действительно бабу – вдруг поможет? Кенма жмурится, к рукам ластится, снова и снова ловит забытые уже прикосновения. Куро он такой, тоже тянется и вспоминает сам, телом, стоит ему только задуматься о чем-то ином. Сейчас, наверняка, о нем. Куро много думает, иногда слишком много, и Кенма до сих пор не знает, что с этим делать. Только выбора особого нет. Иначе ничего не изменится. Наверное, Куро считает его заменой тому, настоящему Кенме. Зря ему, что ли, Бокуто об этой их схожести чуть ли не в каждую встречу говорит. Нет, филин не со зла, но Куро-то реагирует по-своему. Его уговорить на поцелуи и то не сразу удалось. Правильный он потому что. Он и раньше таким был. А сейчас, при такой ситуации… снова Кенме решать. И направлять. Просчитывать ходы и варианты. Поймать Куро до того, как он к мысли придет, что стоит найти замену. И прошлому Кенме, и нынешнему. От этого горько становится и холодно. Почему-то Кенма уверен – если Куро его забудет, он и сам все забудет. И снова станет безымянным зооморфом, когда-то найденным в коробке. Кенма голову выворачивает, смотрит. И сказать ничего не может, словно горло перехватило. Только болью – дурацкой, фантомной. Но он справляется. И глядит пристально, напряженно. - Тецуро, - зовет, совсем, как раньше. - М? – Куро смотрит ласково, чуть встревожено и непонятно, - Отпустить, спать будешь дальше? И в противовес собственным словам ладонь между лопаток прижимает, поглаживает кончиками мозолистых пальцев. Ближе, не отпускать. И предлагает сразу: - А может поешь? Акааши велел тебя кормить. Будешь бульон? Я купил. Кенма качает головой. Сглатывает тяжело. И, наверное, впервые задумывается, как тяжело было самому Тецуро - признаться и не торопить. Ждать и надеяться, что ответ будет положительным, а не станет концом их дружбы. И радоваться, принимая все так, как есть, не требуя ничего взамен. Кенма не уверен, что так сможет. Но ему точно стоит попытаться. - Я в тебя влюбился, - говорит он тихо и тяжело, поднимает руку касаясь пальцами чуть шероховатой, колючей щеки. И страшно ему до ужаса, до ледяного кома, поселившегося за грудиной. Куро смотрит на него ошарашено. И вид у него ужасно глупый и растерянный. Не знает он что ответить, Кенма почти видит россыпь мыслей-рыбешек порскнувших в разные стороны, блеснув боками. Но это ж Куро, он моментально себя в руки берет. Улыбается криво, смотрит как-то грустно. - Сдается мне, самым глупым сейчас будет спросить не бредишь ли ты лихом, из-за болезни. Так что я пока переварю, хорошо? Чаю ещё хочешь? Кенма снова головой качает. И обхватывает ладонью его за шею, не давая отстраниться и встать. Знает он Куро. Тот сейчас подумает, все мысли по полочкам расставит. И решит все «правильно». И докажи ему попробуй хоть что-то. Это же Куро. Он осторожный и упрямый. Только Кенма упрямей. - Я не прошу… ответа, - уточняет он тихо, находит руку Куро, поглаживает чуть ладонь, круги рисует. – И не жду признаний. Просто… хочу рядом быть. И разворачивается к нему лицом, пальцы за шеей сплетает. Знает он, как Куро отвлечь. И капризничать начинает – мол и поцелуй, и на кухню отнеси, я сока хочу, зря что ли купил! Куро он такой, ему главное думать не давать, тогда вероятность положительного исхода повышается в разы. Не отпускать главное. И Кенма не отпустит. Куро целует. Увлекается даже, от поцелуев в пустой голове – и куда все мысли только подевались так разом? – хорошо и блаженная дымка. Только хочется больше, но это так, фоново. В конце концов, он ни разу, с появления котёнка девок не цеплял – сперва как-то не до того было, потом увлекся… воспитательным процессом. А теперь… не, он в принципе понимает вполне, что влюбился тоже. Ну, насколько это слово вообще к такому великовозрастному калеке применимо. Но не скажешь же об этом. Да и сомнения… никуда от них не деться. Влюбился ли? В мелкого ушастого зооморфа? Или в эхо воспоминаний? Потом они целоваться перестают, потому что Кенму кашлем накрывает и становится как-то не до того. В итоге Тецуро его, завернув в одеяло, на руках тащит в кухню и устраивает на стуле. И лопатками чувствует изучающий задумчивый взгляд, пока сок греет в микроволновке. Мысли под этим взглядом опасливо возвращаются на места, и получается их хоть как-то упорядочить. Хотя нихрена эти мысли в итоге не радуют. Потому что стоит представить в койке мелкого, так хоть прямо сейчас, а вот бабу… хоть самую-рассамую сисястую красотку, или там хрупкую неженку – один хрен, кисло. В общем, как ни крути, а признать приходится, мелкого он как минимум хочет. Какая уж тут любовь. По физухе тянет и только. И все равно не убедительно выходит, так какого черта, он за мелкого переживает из-за банальной, в общем-то простуды? В аптеку поскакал, олень хромоногий, хотя котёнок и говорил, что в аптечке есть те лекарства, которые оставались с прошлой болезни самого Куро. Нет, надо же именно то что лучше, как Акааши сказал. И от того, что Кенма его встречал-целовал тепло. И обидой подгрызало, когда не вышел. И ведь никакого секса, заметь. В общем, - резюмирует Тецуро сам себе, - болван ты. Займись лучше делом. Все равно кишка тонка, признать, что с мелким у тебя все взаимно. Вот и не полощи мозг. Невтерпеж? Ну трахни его, видишь не против. Только дождись, пока выздоровеет. Куро слушает писк микроволновки, поводит лопатками и достает стакан с теплым напитком. Плюхает туда меда, и ставит перед Кенмой. А себе чай наливает. Крепкий. И сахара туда кладет вдвое против обычного. Кенма отпивает сок, морщится чуть от кислинки и неопределенно ушами дергает. И подсаживается ближе, в бок утыкаясь. И молчит, шмыгая носом. Только поглядывает непонятно. Он как Куро тоже умеет виду не подавать, что грызет что-то. А ведь грызет, тянет жадной, гулкой пустотой за ключицами. И сказать бы себе – чего тебе не хватает, не оттолкнул же, целует, вон и по голове гладит, задумавшись, а все равно горько и тревожно почему-то. Кенма понимает – это от страха. И отбрасывает его, не глядя. Знает – чему быть, того не миновать. Да и Куро о нем думать начал, а не о предполагаемых заменах. Он же этого хотел? Кенма голову поднимает, Тецуро разглядывает, ловит взгляд темных, цвета черного кофе глаз. - Тецуро, я спать хочу, - и зевает, не сдержавшись. Так что метод отвлечения становится настоящей необходимостью. И не так стыдно обременять и внимания требовать. Впервые самому и вслух, словами. - Ну так допивай и пойдем, - Куро выплескивает остатки – больше половины почти – своего пойла в раковину и ополаскивает чашку. И стакан у Кенмы забирает, тоже ополоснуть. Потом берет его снова на руки и транспортирует в постель. Укладывает, щелкает легонько по носу. - Хорошо, что ты компактный, удобно. Спи давай. Трогает губами лоб, охотно позволяет увлечь себя в поцелуй, и наконец отстраняется. - Спи, я в душ и тоже лягу. Лекарство выпил? Кенма кивает. И прикрывает глаза, прислушиваясь к шуму воды за стенкой. Компактный, да? От этого смешно и уютнее немного. Кенма закашливается и тянется к приставке – он хочет дождаться Куро. Впрочем, тот, вернувшись из ванной, сначала ворчит – и зачем Кенме игрушка понадобилась, и не спит почему до сих пор – связующему кажется, что все совсем, как раньше. Даже обнимает его Куро, как всегда, а Кенма для разнообразия не спихивает Тецуро с подушки, а лежит и дышит чужим запахом – горьковатым и свежим. Хорошо ему, и любые трудности кажутся глупой мелочью. Они же вместе – значит, все получится. Куро дышит ему ровно в макушку и уже во сне бормочет привычное и забытое: - Кенма, спи, не убежит от тебя игра, ей богу… И прижимает ближе, собственнически и нахально-нежно. - Люблю… - Я тебя тоже, - отвечает Кенма, когда удаётся справиться с голосом. И зажмуривается до слез. Подожди немного, я скажу. Ещё раз. Чтобы полученный шанс был не зря. Подожди ещё чуть-чуть, Тецуро. * Проснувшись, Куро долго разглядывает спящего мальчишку. В голове пусто и нежность какая-то грустная. Будто воспоминание из сна, но вспомнить не получается что снилось, если вообще что-то снилось. Куро особо и не пытается, просто смотрит, отводит спутанные волосы, потом вздохнув, целует Кенму в висок и неохотно выбирается из теплой постели. Осень выдалась прохладная и дождливая, а зонтиком он все ещё не обзавелся. Чертыхается шепотом, второпях натягивая на себя первые попавшиеся под руку шмотки и, не позавтракав, вылетает на улицу – опаздывает уже, оказывается, задумался. Небо над головой хмурится недобро, но дождя нет, только промозглая сырость северо-восточного ветра со стороны океана. Куро горбится привычно, торопится в толпе таких же работяг, спешащих на работу. И настроение у него странное. Кенма просыпается позже, смотрит в чуть расплывающийся потолок. Куро нет, на часах привычный полдень, а спать не хочется, хотя вновь поднявшаяся температура не располагает к каким-то действиям. Но вставать приходится, и Кенма идет на кухню – разогревать пирог и бульон, купленный Тецуро ещё вчера. Не сказать, что котёнок его любит, но болеть он не хочет. Впрочем, поесть он не успевает – в дверь раздается звонок. Акааши, решивший зайти до смены на проверку, осматривает Кенму, меряет температуру и выносит вердикт – постельный режим ещё два дня. И лекарств попить, а потом витаминов добавить для поддержки организма. Кенма кивает, обещает выполнять предписания и закрывает за Кейджи дверь, сразу игнорируя первое наставление – спать. Все равно уже не лезет. Поэтому остаток дня он проводит в играх, а вечером, раньше обычного заслышав знакомые шаги за дверью, идет встречать Куро традиционным поцелуем. Тот же ясно дал понять, что ему это нравится, правильно? Да и самому Кенме уже пора прекратить сравнивать. Куро подхватывает его на руки, целует с удовольствием, обдает запахом железа, смазки и пота, и совсем немного кожи и резины. Зарывается ласково пальцами в волосы на затылке, и впервые отпускает себя, изучает податливый рот языком, притискивает к себе крепче. И отстраняется, с сожалением. Перехватывает поудобнее, совершенно не собираясь отпускать нетяжелую совсем ношу. Не глядя стаскивает кроссовки, и направляется в ванную. Что б помыть руки, Кенму ему приходится ссадить на крышку стиральной машинки, в которую заодно отправляется футболка, рубашка и носки самого Куро. Который теперь с удовольствием плещется над раковиной подставляя под взгляд Кенмы мускулистую спину с выступающими лопатками, ровной цепочкой позвонков и неровной сетью шрамов от осколков. Тех самых осколков. Кенма его спину рассматривает молча и, дотянувшись, проводит ладонью по теплой коже, опускает руку на плечо. У него самого после «перерождения» не осталось ни шрамов, ни повреждений. Словно и не было ничего. А у Куро они до сих пор, не скроешь. Хотя Кенме нравится. Очень. И он с восторгом водит пальцами по лопаткам, но подлый кашель наносит удар, и котёнку приходится отстраниться, зажимая ладонью рот. Куро, мало смутившись, тащит его на кухню, про день рассказывает, споро разогревая еду и ставя перед Кенмой чашку с бульоном. И касается постоянно, словно изголодавшийся. Контактный он, а теперь, когда сдерживаться перестал, и вовсе затискать решил. Кенма шипит на прикосновения к ушам и хвосту, даже цапнуть пытается, но разве Куро это когда-нибудь останавливало? Куро доволен, ему всегда легче, когда решение принято. Бокуто на него полдня поглядывал, потом на обеденном перерыве не удержался, полез с расспросами. А потом по плечу похлопал сочувствующе, когда Куро попытался отделаться общими словами, что мол, котёнок болеет. «Ты уже прекрати себе кишки жрать, болван, время только теряешь, кто знает, как оно в этот раз обернется» Куро аж подавился, филин он такой – вроде дурак дураком, а людей видит как на ладони порой. А уж как ляпнет… Вот теперь Куро времени и старается не терять. Прислушивается к себе, как оно? Тянется коснуться, в охапку сгрести. Болеть же в постели надо, вот и пошли, отнесу. Посуда? Да хрен с ней, потом помою. И целовать принимается, едва уложив, склоняется сверху, волосы перебирает на виске под ухом. Усмехается про себя – дорвался будто, от жадности едва руки не трясутся. Но ведь хорошо – так. Кенме от этой его реакции немного не по себе. И радостно до одури, и неожиданно, но радостно, все-таки, больше. Он привыкнет, так что пусть. Ему тоже хочется. По плечам провести, пальцы в волосы зарыть щекотно, чуть ероша темные пряди, шею тронуть, зацепив чувствительную кожу ногтями. Привычный жар гнездится за ключицами, на безрассудства тянет. Кенма поцелуй обрывает, воздух хватает пересохшим ртом и языком трогает шероховатые губы, прихватывает чужой язык. И улыбается невозможно – знакомо и маняще. Куро смаргивает одурело, у него голову ведет. Котёнок в принципе неулыбчивый, а уж вот так… так… В подвздошье будто гвоздь раскаленный вогнали, больно почти и вдохнуть не выходит – только смотреть. На такую знакомую улыбку на зацелованных губах, на искры желания в янтарной глубине взгляда. И остатки разума терять. - Ке-е-енма… мо-ой… Поцелуи лихорадочные, по подбородку, по шее, острым укусом-меткой у ключицы. Кенма вздрагивает, покорно голову откидывает, захлебываясь стоном. Ближе притягивает, обхватывая ногами, хвостом проехавшись по боку. Всем телом вжимается, ведет ладонями по пояснице. Оторваться не может. «Нет, не сейчас, только не останавливайся», - бьется в сознании. Кенма не выдерживает, заставляет Куро приподнять голову, замирает на мгновение, словно запоминает, и целует, не в силах оторваться. Нашел, добился, хочу… Куро дурной какой-то нежностью окатывает. Обнимает, гладит по лопаткам, по загривку, тянется к колену, точно зная откуда то, что вот так обвести пальцами, по икре, косточку на лодыжке тронуть и к пальцам поджавшимся от удовольствия. Не понимает почему, но знание отчетливое. И капля страха – ошибиться, перепутать память и фантазии. Но котёнок ахает в голос, выгибается в руках, горячий, ласковый. Правильно все. Запрокидывается подставляя снова горло, ключицы под съехавшим воротом слишком большой, растянутой футболки. Куро прикусывает светлую кожу с легким привкусом лекарств и мускуса. Вжимается бедрами плотнее, ему и хочется больше и страшно – что делать то, чай не девка, которая не против и ладно. Но Кенма не позволяет ему думать, улыбается вновь и ведет ладонью по груди, чуть царапает кожу, изворачивается, легко тронув губами переносицу. И опускает руку ниже, путается пальцами в жестких волосках внизу живота. Он же знает, чего хочет Куро. Как хочет. Вот этого укуса у ключицы, оставляя след, и поцелуя в подбородок, проведя следом языком, и первого прикосновения, знакомого и желанного. Кенма сжимает пальцы, вновь тянется к губам, вылизывая жаркий рот, забирая, как награду, вырвавшийся стон. - Те-ецуро, - зовет по имени, дразнит глуховато. Куро отвечает низким рыком, запрокидывает голову, зажмурившись, ловит воздух пересохшим ртом. - Ке-е-енма… - зовет, не соображая, низко, хрипло. Ведет ладонью по боку, за задницу хватает. Толкается в горячую ладонь, не сознавая, что творит. Ему всего ничего хватает, чтоб кончить, не сдерживая стона. И едва отдышавшись потянуться за поцелуем – молчаливым спасибо. Кенма отвечает, навстречу тянется всем телом, бедрами вжимается бесстыдно, требуя разрядки. В голове пусто, только гул какой-то и нетерпеливое «хочу». Кенма прикусывает чужие губы, скулит почти и, не выдержав, хватает Куро за руку и тянет к паху, запрокидываясь под жгучим прикосновением. Ему нужно совсем немного, даже так, через одежду, и Кенма стонет в голос, срываясь в оргазм, целует Куро почти бешено, кусает, а после чуть виновато зализывает оставшиеся следы. Куро фыркает под этими ласковыми касаниями, млеет сонный и чуть оглушенный. - Да не парься ты, мелкий, чуток острых ощущений, это же круто, - ерошит волосы, уши поглаживает кончиками пальцев, по позвоночнику ведет, до основания хвоста, под задравшейся футболкой. Кенма ежится, сводит лопатки и ловит себя на том, что уже было так. Ощущения, да? Почему-то Куро всегда в восторг приходил, если Кенме сдержаться не удавалось – то укусит, то поцарапает от души – хотя намеренно причинять боль не стремился ни один, ни второй. Нет, Кенма понимал, что с его обычной постной физиономией реакцию вызвать – уже счастье, но все равно недоумевал. А расспрашивать Куро не решался – стыдно было. Теперь не очень. Поэтому он молчит и принимается поглаживать Тецуро по бровям и переносице, щекотно, тепло и сонно. И урчит чуть хрипловато, убаюкивая. Куро млеет под прикосновениями, прижимает его к боку плотнее. Ему хорошо и правильно. Только лениво бродит сонная мысль, что надо бы встать, постель в порядок привести, и себя тоже. Но все тело как ватное, и вставать совершенно неохота, так что Куро эту мысль отгоняет, и почти засыпая уже думает, откуда мелкий мог знать, как касаться? Не то чтоб у Тецуро какие-то особенные пристрастия, но ведь все движения, каждое прикосновение – как по нотам – там где ярче и острее, по самым чувствительным точкам. И движения, сперва легкие, невесомые, жестче и размашистее стали аккурат в тот момент, когда Куро, доводись ему самому справляться, ускорился бы. И даже сейчас, вот так по переносице поглаживает нежно, что глаза закрываются и хочется заурчать котом, да только позориться стыдно. Кенма наблюдает за заснувшим Куро ещё какое-то время, сопит простужено, волосы ерошит, шрам обводит невесомо. В голове пусто, даже думать не выходит, словно мысли, как пугливые рыбешки, порскнули в разные стороны. Да и о чем думать? Он с Куро, теперь ещё ближе, он же этого хотел. Ну, так добился, смог. Скорее всего, это и реакцию цепную запустит, жди только. Кенма вздыхает, рядом ложится, натягивая на них отброшенное покрывало, жмется к теплому боку, стараясь согреться. Наверное, опять температура. Только вставать не хочется. Они с Куро ближе теперь, а все остальное может и подождать. Лучше жить настоящим, не откладывая этого на потом, Кенма в этом убедился. И улыбается, засыпая. Не болеть бы ещё… * С утра Куро вроде бы намерен поспать подольше, но его выдергивает из сна возня под боком и придушенный кашель. Проснувшись он понимает, что крепко прижимает котёнка к боку, и тот пытается высвободиться. - Ты как? – Куро резко садиться, обнимает мелкого, поглаживая по вздрагивающим лопаткам, сердце тревожно колотится под горлом, хотя вроде ничего ужасного, но все равно как-то не по себе. Кенма горячий, глаза блестят лихорадочно и румянец нездоровый. Куро сперва думает, из-за болезни, потом вспоминает вчерашний вечер и стыдом окатывает – мелкий болеет, а он со своими домогательствами полез, вот теперь котёнку и поплохело. - Нормально, - Кенма, вымотанный приступом, прижимается к Тецуро, выравнивая дыхание, и поднимает голову. Что-то в увиденном ему не нравится, потому что он зарывает пальцы в волосы друга - любовника, если быть точнее - и притягивает его к себе, целует коротко, мазнув языком по губам. - Это не из-за тебя, - говорит спокойно, и взгляд у него непривычно пронзительный и странный. Впрочем, думать об этом Куро некогда, котёнок снова капризничать начинает и с коленок слезть хочет - умываться, отмываться, лекарства пить и завтракать, раз уж поспать не удалось. В ванную Куро тащит его на руках, на кухню - тоже. Кенма, с подачи Тецуро переодетый в новую футболку и теплые штаны, задумчиво возит по столу кружку с чаем и недовольно дергает хвостом, на который друг решил открыть охоту. Не сказать, что это утро чем-то отличается от остальных, но теперь оно кажется Кенме особенным. Куро тоже чувствует себя как-то странно легким и при этом неповоротливым. «Не выспался» думает сам себе, и не может сдержать улыбку, глядя на недовольно дергающего хвостом котёнка. И уже сам подсаживается ближе и собственнически сгребает на колени, невзирая на сопротивление. Которого и нет по сути, так, вредность характера продемонстрировать и быстренько прижаться, греясь. Куро усмехается победно, и целует котёнка за ухом, тут волосы переходят в мягкую шелковистую шерстку, губами прижиматься одно удовольствие. Кенма в ответ ухом шевелит недовольно, но не спешит отстраняться, фыркает и снова начинает кашлять. Приход гостей он замечает первым, повернув пушистые локаторы в сторону двери а следом раздается звонок. Куро с Кенмой недоуменно переглядываются - утро, выходной, кого ещё в такую рань принесло? - Мы к больному, - громогласно возвещает Бокуто с порога и сует хозяину дома пакет. Следующий за ним Акааши молча кивает в знак приветствия, привычно сонный и взъерошенный. - Там пирог, сок и бульон, - сообщает он Куро, пока Бокуто разговаривает с Кенмой и интересуется прошедшим днем и здоровьем. Куро хмыкает и отправляется на кухню, предоставляя гостей самим себе и Кенме, по дороге отвешивает громкогласному филину легкого пинка – нечего торчать в узком коридоре, треплет котёнка за ухо, и не слушая возмущений принимается заваривать чай. Акааши загоняет Кенму в постель и осматривает, задумчиво и немного угрожающе крутя в пальцах подозрительного вида инструмент. Бокуто притихает, он то знает, как разъяренный медик мечет скальпели, по три за раз. Одной демонстрации хватило. - Бо! – зычно выкликает с кухни хозяин квартиры, - разгреби там место и поставь стол, что ли, ща чай припру. И холеру эту съедобную помогите притащить! Кенма, лишенный возможности помогать и не слишком по этому поводу расстроенный, покорно позволяет себя осмотреть, отчитывается о лекарствах и самочувствии и, получив новые указания, окапывается в постели, наблюдая за шумными приготовлениями. Стол Бокуто устанавливает, снеся по дороге все возможные препятствия, и еду ему нести не доверяют, опасаясь новых разрушений. Филин возмущается, но попробуй ещё поспорь с упрямыми друзьями! Кенма, которому наблюдение скоро надоедает, утыкается в игрушку. Нет, он рад приходу гостей, но… он-то надеялся с Куро наедине побыть. В тишине. А с Бокуто какая тишина? Да и Акааши... наблюдает. Несложно вывод сделать, что догадывается он о чем-то, может быть, предполагает, что Кенма скрывает. Но Кейджи всегда осторожным был – не станет он обвинять человека, не получив доказательств. И за это Кенма ему благодарен. Чаепитие проходит в атмосфере шумного веселья, Кенма сидит с приставкой и вяло отмахивается от попыток его расшевелить игрушкой с перышками. Акааши наблюдает за всеми с сонным видом, и периодически напоминает разошедшимся товарищам, что вообще то мальчишка болеет, и надо бы вести себя потише. Надолго это не помогает, и в итоге он напоминает Куро, что у него на полке была коробка с «элиас» Бокуто приходит в восторг и радостно поддерживает начинание, а Кенма смотрит недоуменно – о таком он не слышал. Объяснять приходится Акааши, который не раз играл вместе с друзьями. Игра в ассоциации и ему кажется интересным способом хорошо провести время. Куро достает коробку и раскладывает на столе карты, фишки и маршрут. В команды они объединяются, не сговариваясь, и первый ход выпадает на долю сов. Бокуто вытягивает карточку и переворачивает песочные часы, отмеряющие время на угадывание. - Ну… - тянет Котаро немного недоуменно. – Это… пятна на теле! - Татуировка? – немедленно предлагает вариант Куро, азартно ухмыляясь и весь подобравшись. Кенма улыбается уголками губ, таким он помнил Тецуро, но редко видел с тех пор, как повторно появился в его жизни. Куро умел проигрывать достойно, но терпеть не мог уступать победу кому бы то ни было. - Родинка, - предлагает свой вариант котёнок, удерживая в руках кружку с чаем. Бокуто кивает и откладывает карточку в сторону. Следующую берет Акааши, замирает на мгновение, разглядывая слово. - Бывает пушистый, шерстяной, а бывает из перьев, летать помогает, - глуховато объясняет он. - Хвост! – в один голос выпаливают оба «кота» даже Кенма, позабыв про сперва отсутствующий интерес, азартно подается вперед из груды подушек и одеял, опираясь на плечо Куро, и прикусывая губу – угадали? Бокуто лыбится и показывает им большой палец, а следом берет новую карточку, фыркает чему-то, показывая слово Акааши. - Обычно его едят летом, - возвещает Котаро и хитро смотрит на партнера, явно припоминая какой-то забавный случай. Акааши опускает глаза и чуть прикусывает губу, сдерживая усмешку, но не отталкивает нахальную ладонь с колена, все равно никто не видит. Куро смотрит на них чуть нахмурясь, не уверенный в ответе, но пожав плечами предполагает: - Мороженое? Кенма молчит, ему не особенно нравится лето – слишком жарко, но он помнит, что Тецуро любит фруктовый лед, а то и вовсе, насыпать в автомате полный стакан ледяных кубиков и грызть их с удовольствием. Иногда он даже пытался засунуть такой кубик Кенме за шиворот – с попеременным успехом, а излишне шумному первогодке в старшей «некоме» один раз вовсе вывалил за шиворот полный стакан. Кенма фыркает, не сдержавшись, вспоминая, как подпрыгивал и верещал долговязый Хайба, получив такой «подарочек» Акааши кивает на предположение Куро, Кенму одаривает долгим взглядом и опускает глаза на песочные часы. Время вышло, теперь очередь «котов» загадывать. Тецуро передвигает фигурку на цифру четыре и вытягивает карточку из стопки. Кенма дергает ухом и выглядывает из-за плеча, рассматривая белый прямоугольник с написанными словами. - Процесс веселого или спортивного перемещения по …эээ… - Куро остервенело чешет в затылке, - пересеченной, малонаселенной местности. Он совершенно не уверен, что сформулировал понятно, но первый порыв ляпнуть «туда ходят» ожидаемо вызвал бы бурю веселья и совершенно неприличных предположений со стороны приятеля. Да и Кенму не спросишь, вряд ли в его кошачьей жизни были подобные развлечения. - Поход? – после некоторого раздумья предполагает Акааши. Бокуто, сосредоточенно нахмурившийся и чешущий в затылке, кивает и смотрит на Куро, лупая круглыми глазищами. - Шаманы, однако, - смеется Куро и тянется за следующей карточкой. Смотрит на нее приподняв бровь, потом протягивает Кенме: - Это по твоей части. Кенма смотрит на карточку недоуменно, но кошачья часть в нем на мгновение берет верх и он выпаливает не задумавшись: - Еда! – и смутившись, добавляет, краснея по самые уши и отворачиваясь, - с хвостом… Ему ужасно стыдно, и тягомотным ожиданием накрывает, сейчас смеяться будут, так что он сутулится, стремясь стать как можно меньше и автоматически почти тянется к приставке. Только Куро не дает, откидывается на край постели, ловит за локоть и опрокидывает-вытягивает на колени. Ерошит волосы, улыбается так, что хочется не то под одеяло с головой, не то плюнуть на все и поцеловать немедля. Кенма, впрочем, сдерживается, устраивается поудобнее в кольце рук, смотрит исподлобья чуть недовольно и голову опускает, сверля взглядом столешницу. Бокуто ухмыляется, Акааши в бок подталкивает, мол смотри, и Куро улыбается во всю пасть. - Я же говорил! – возвещает громогласно и без перехода ответ выпаливает. – Рыба! Акааши кивает, улыбается чуть, когда Котаро его за плечи облапливает. Не любит он демонстрацию чувств, конечно, но сейчас не противится. Главное только, энтузиазм неугомонного филина смирять, когда нужно. - Ну угадали! – победно лыбится Куро, - другая еда, с лапами, шерстью и ушами. Маленькая! Кенма изо всех сил, и довольно безуспешно старается не краснеть, чувствуя себя ужасно глупо. А ведь Куро ему всего пару дней доказал, что кошачье из него никуда не делось, вспомнил он там что, или нет. А стоило метелкой с перьями потрясти, как сразу про игру забыл. Ужасно смущающее ощущение. Котаро, уверенный в своем ответе, недоуменно моргает. - Мышь что ли? – и смотрит чутка обиженно, мол как это, не угадал сразу! Акааши поглядывает на приунывшего филина и проводит пальцами тому по колену, подбадривая. Все равно не видно из-за стола, а настроение Бокуто поправит. - А ты думал, - с какой то даже гордостью и непередаваемым ехидством, кивает Куро, - он же кот! И гордо хлопает Кенму по плечу. Тот старается не вздрогнуть, себя не выдать знанием, голову опускает и ушами дергает, мол кот, конечно. Мышей не ест только. И рыбу. И помнит о том, что раньше было, когда он ещё жил, как обычный школьник. Это Куро не помнит и сказать о чем-то другом он и не собирался. Только правду. Ушасто-хвостатую. Кенма кивает и с облегчением передает ход «совам», все равно время кончилось. Фигурка противника становится вровень с их, и Бокуто идет в атаку, азартно глядя в карточку, а после недоуменно в затылке чешет. Игра продолжается с переменным успехом. Над попытками объяснить некоторые слова долго смеются, над неудачными ответами тоже. Наконец Акааши замечает, что Кенма вяло свернулся клубком и в забаве почти не участвует, и предлагает закругляться. Обещая, приунывшему было Котаро, интересную прогулку. Они прощаются, и Кейджи негромко повторяет для Куро рекомендации по уходу за больным, оказывается, он полночи провел, штудируя информацию о особенностях болезней зооморфов. Когда за гостями захлопывается дверь, Куро тихо возвращается в комнату и садится на край постели. Гладит Кенму по волосам, проводит кончиками пальцев по опущенным ушам. Потом наклоняется и трогает щеку губами. - Как ты, совсем умотали? Кенма жмурится под легкими прикосновениями и предупреждающе шипит, чтобы уши Куро не трогал. - Немного, - признается он после секундного размышления. – Спать хочу. Ему стыдно до сих пор свою слабость признавать, но что поделать, если глаза и так закрываются, и слабость дурацкая вновь вернулась? Ладно хоть, без температуры. А пальцы у Куро прохладные, хорошо… Кенма устраивается удобнее и засыпает, не слыша уже тихой возни, и снится ему почему-то его собственный день рождения. Один из последних, которые они всей командой праздновали, завалившись в кафе, и Лев умудрился перевернуть праздничный стол. Куро душераздирающе вздыхая, убирает, не такой уж сильный, если честно, бардак после гостей, и стараясь не потревожить спящего устраивается рядом с книжкой. И сам не замечает, как проваливается в сон, уж больно заразительно сопит свернувшийся под боком котёнок. Впрочем, Кенма просыпается быстро, от насущных потребностей организма, и, сонно покосившись на спящего Куро, переползает через него и идёт в сторону ванной. А после, выпив лекарств и ухватив пирога, снова устраивается в постели, глядя на обложку книги, которую Тецуро читал. Кажется, что-то приключенческое... Куро и раньше читать любил по возможности, но попробуй ещё свободное время найти, будучи капитаном волейбольной команды. Кенма оценивающе рассматривает книгу, Куро, и все-таки устраивает голову у того на животе. Так теплее, да и внимание привлечь надо, верно? Куро просыпаться не хочет. Он всегда был тяжелым на подъем, стоило ему днем лечь. Вот и сейчас, урчит, сопит и ворчит недовольно, если его за ухо потянуть, но просыпаться не стремится. Только Кенму под бок подгребает и снова не реагирует. Котёнок, которому через какое-то время надоели бесплодные попытки, чувствительно кусает Куро за руку и жалеет о том, что приставка осталась вне зоны досягаемости, а попробуй ещё выбраться из стальной хватки бывшего капитана. Куро от укуса просыпается рывком, дергается, чувствительно въезжая Кенме по подбородку предплечьем. - Ты сдурел совсем? – спрашивает сонно ещё, и голос у него недовольный и сам он весь взъерошенный. Кенма осматривает его, подбородок трет и отворачивается, чувствуя, как начинают гореть щеки. Поведение детское, он и сам в курсе, но он в жизни не признается, что обидно ему стало. И стыдно теперь, что кошачью сущность не удержал. - Ничего, - Кенма дергает ухом и поворачиваться явно не собирается. - Охренеть, - все ещё недовольно буркает Куро, и переворачивает мальчишку на спину, не взирая на сопротивление, - болит что-то, что ли? В голосе у него немного тревоги, и ни капли виноватости или насмешки. Разве только недовольство ещё не до конца разошлось, но это уже так, остаточное явление. Проснулся окончательно и вспомнил сразу, что мелкий болеет. - Нет, - Кенма отворачивается снова и зажмуривается, всем своим видом демонстрируя, что общаться он не намерен. Куро отпускает его, наблюдая как котёнок немедленно сворачивается клубком, зарываясь в одеяло, чешет башку, взъерошивая ещё больше и без того всклокоченную шевелюру. И как-то почти жалобно спрашивает: - В чем дело то? Кенма открывает один глаз, на Куро смотрит и, видно увидав что-то, одному ему известное, подползает тому под бок и голову под ладонь сует, чеши мол. И ушами дергает щекотно. - Вот ведь кошак… - с непонятным выражением говорит Куро и чешет подставленную голову, волосы разглаживает, потом наклоняется и целует в макушку. Склоняется сверху, разглядывая пытливо и пристально, так, что не по себе становится немного, Тецуро редко так внимательно смотрит. И молчит хотя мог бы сказать что прикасаться ему важно до одури, чувствовать под ладонями тепло, вдыхать ставший уже привычным запах, зарывать пальцы в легкие пряди. Но не скажет. Куро никогда не любил говорить подобные глупости, только иногда, что любит. Словно напоминал. Или надеялся услышать ответ. Да и сам Кенма не мастер говорить. Особенно сейчас, а чужие мысли он читать не умеет. Поэтому касается вместо этого – кончиками пальцев по лицу ведет, трогает переносицу и скулы, виски гладит и зарывается во встрепанные пряди, притягивая Куро к себе. Для него, потерявшего и вновь обретшего, это до сих пор сном кажется. И от того ценнее каждое мгновение. Кенма коротко касается чужих губ, языком трогает уголок рта, вовлекая в поцелуй, и отбрасывает мысли прочь. Не думать, чувствовать. Дразнить, скользить пальцами под край футболки, убирать прочь преграду, которая мешает прикоснуться по-настоящему. Кенма обводит оставшиеся на спине следы, ведет ладонями к лопаткам и оторваться не может. Мало ему, мало. Куро его обнимает, целует ласково и медлительно, укладывается рядом, притискивая ближе. Гладит по спине, по плечам, зарывает пальцы в волосы на затылке. Ему хорошо и ощущение правильности происходящего такое, что ничего менять не хочется, так бы и валялся вот, в обнимку, лениво целуясь. Он конечно понимает, что это все глупости и всю жизнь так не проваляешься, но как-то отстраненно, да и думать ему не охота. Так что он устраивает котёнка поудобнее, и снова целует, и не может сдержать улыбку, такой мелкий ласковый и уютный, совсем не похож на себя. Здорово, все таки, что он в него влюбился, это куда приятнее, чем просто домашний зооморф, который придет на руки только когда ему погреться приспичит, или там, пирога выпросить. Кенма о его мыслях не подозревает, урчит тихонько и по волосам пальцами ведет. Настроение странное, томное. Они и раньше так валялись, то дурачась, то целуясь взахлеб, и от этого тепло. Ему совсем не хочется, чтобы это время кончалось. Да и должно ли оно кончаться? Выходной, никаких гостей больше, целуйся, сколько душе угодно. Кенма и целует. И хвостом мажет по боку щекотно, и обнимает, ласково трогая губами скулы и вздрагивающие чуть веки. Он и шрама касается, обводя зарубцевавшуюся кожу языком – тепло и совсем немножко виновато. Куро под этими прикосновениями жмурится, урчит глухо и довольно. Он вообще обожает, когда по лицу вот так – едва касаясь. Кенма помнит. Помнит и повторяет знакомыми движениями – по бровям, по переносице, ведет по носу, касается кончиков ресниц, от чего Тецуро смешно жмурится и улыбается. Легко и светло, без затаенной грусти. Так что дыхание перехватывает, и хочется немедленно эту улыбку целовать. Кенма целует. И гадает про себя, Куро вот сейчас перевернется, его под себя подгребая, как раньше всегда делал? Или не помнит уже, таких-то мелочей… Помнит. Или нет, но все равно, поворачивается, нависает сверху. Фыркает смешливо в щеку, отдувая спутавшиеся волосы. Целует в кончик носа и интересуется ехидно: - Что-то ты слишком бодрый, для больного, никак совсем здоров? Кенма смаргивает пьяную одурь, к себе прислушивается и кивает. - Почти, - уточняет глуховато и гладит Куро по волосам. За шею цепляет, притягивая ближе, и урчит тихонько, касаясь уха теплым дыханием. Хо-ро-шо. И правильно настолько, что не оторвешь теперь. - Это хорошо, - зачем-то говорит Куро, и целует его в висок. Носом отодвигает мешающие волосы, прикусывает легонько кожу на шее и сразу языком проводит, словно на вкус пробует. Устраивается рядом, плотно, и снова разглядывает, нависая сверху, опираясь на локоть. Задумчиво так разглядывает, волосы перебирает. Кенма жмурится лениво, гладит его по спине медленными размеренными движениями, загривок трогает, шею, переплетая пальцы. И наклониться заставляет, снова целуя. Отвлекая от размышлений и сравнения. Ему теперь все чаще приходит в голову мысль – а нужно ли, чтобы Куро вспоминал? Он все бросил после той аварии, с нового листа начал, обустроился, отвлекся. Хочет ли он помнить? Куро не думает. Куро закрывает глаза и ведет губами по теплому подбородку, по горлу к ключицам. И пытается понять, чем от котёнка пахнет? Запах яблочный и едва уловимый, с легкой ноткой чего-то до одури знакомого, но никак не вспоминающегося. Куро трогает языком ямочку между ключиц, горло под кадыком. Потом устраивает голову у мелкого на груди и принимается пальцами по подушке постукивать в такт ударам сердца. В голове хорошо, пусто и ставшее уже привычным ощущение правильности. Будто где-то в подвздошье встал на место какой-то кусок, и теперь внутри спокойно и тело. А раньше задувало сквозняком, но вспомнить не получалось, что бывает иначе. Куро пытается на себя разозлиться за такую глупую сентиментальность, но почему-то не получается. И хочется чего-то этакого. Только непонятно чего. Кенма по вискам ему пальцами ведет, поглаживает легко, челку отводит в сторону и закрывает глаза. Не думать. Лежать, чувствуя родное тепло, на ощупь обводить знакомое лицо, в тягучей нежности утопать, с силой стискивая веки. - Люблю, Тецуро. Он не успел сказать тогда. Значит, теперь будет говорить всегда. Куро зажмуривается, но не отвечает и даже не шевелится. Только с ритма на мгновение сбивается. И снова пальцами по подушке «тук-тук, тук-тук». У него почему-то у самого сердце заполошно под горлом колотиться, будто он об этом признании всю жизнь мечтал, будто ничего важнее и быть не может. И не понятно совершенно, откуда такая радость? Всего лишь слова же. Но ответить нечего, хотя уже и открыл было рот. И закрыл. Вместо этого только и осталось, что вздохнуть и поцеловать, отвлекаясь от увлекательного пересчитывания ударов чужого сердца. Котёнку рассмеяться хочется, а выходит лишь стискивать веки и считать. До четырех. В такт ровному дыханию. Он и не думал, что это так важно – ответ слышать. Что до гулкой пустоты внутри ждешь… А каково Тецуро было? Кенма не раз слышал от него заветное и смущался, стыдился собственной радости, краснел, обнимал крепко, пряча глаза, если они наедине были. И ни разу не нашел в себе силы ответить. Себя оправдывал страхом и беспомощным – ну, он же и так знает… Знал. И ни разу ответа не потребовал. Он же терпеливый. Заботливый. А Кенма не успел решиться. Теперь его очередь ждать, и он уверен – дождется.