Королева рок-н-ролла

Лондон, 1970 год На улице царила весьма унылая атмосфера. Начало марта, когда зима уже всех измотала, а весна никак не может прийти. Типичный для Англии серый пасмурный день. На тротуаре грязь, растаявший снег, коричневатая вода. Мерзко. Перед потухшим после очередной веселой ночки одним из известнейших клубов Лондона была представлена картина маслом: едва держащаяся на ногах девица в самом прямом смысле вываливается из заведения, на ходу набрасывая на плечи раскрашенный под леопарда полушубок, который греет не больше, чем платье, едва не сползающее с пятой точки, и начинает рьяно размахивать одной рукой, звеня многочисленными браслетами, пытаясь поймать такси, а второй на всякий случай вцепляясь в ближайший столб, чтобы не упасть. Вид у неё весьма помятый. А взгляд явно не осознанный. Машин сейчас как назло мало. Но, наконец, перед уже отчаявшейся девицей останавливается такси. Она, пытаясь скоординироваться, только на третий раз умудряется попасть в него. Заплетающимся языком бормочет адрес. И в беспамятстве разваливается на заднем сиденье. Героиня классической утренне-лондонской миниатюры – никто иной, как я. Здравствуйте. Позвольте представиться: Лили Хейл, двадцать лет, живёт в этом прекрасном городе, ничего полезного не делает, сидит на шее у процветающей тётушки, конченая алкоголичка, наркоманка и только что выбралась из пьяных объятий очередного незнакомого ей существа (скорее всего, мужского пола, хотя при таком похмелье точно ни в чём нельзя быть уверенным). Что ж, отличный портрет. Уверены, что хотите узнать о дальнейших жизненных перепетиях в судьбе этой особы? Мы оставили её где-то в свингующих шестидесятых, совсем ещё девочку, поражённую, впечатлённую новым для неё городом, наивную и полную надежд. Посмотрите же теперь во что она превратилась, спустя буквально каких-то пять лет. Через пару часов, я едва ли могла вспомнить, как, расплатившись с таксистом смятой банкнотой, выбралась из машины, доковыляла на проклятых каблучищах до своей квартиры и, оказавшись там, не дойдя до комнаты, завалилась спать прямо возле стены в прихожей. Точнее, просто отрубилась. Всё, что я чувствовала – шум в голове. Всё, что я видела _ абсолютная темнота. Пришла в себя я только тогда, когда кто-то заботливый полил меня водой из стакана. – Эй, Лили! Ты чего здесь разлеглась? Ничего не видя перед собой, я всё же узнала голос Майкла. Майкл – замечательный парень, который вот уже пол года "гостил" в нашей квартире. Право же, такое ощущение, что, несмотря на двадцать лет разницы, они с Роуз крутили роман. Как ещё объяснить то, что он явно здесь поселился? Хотя объяснение и не нужно. У нас много кто жил. Майкл был механиком, а по совместительству пианистом. Странное сочетание. Он один из немногих моих друзей, кто действительно упорно работал. Днём занимался починкой техники, а вечером играл на рояле в ресторанах. Видимо, поэтому Майкл был куда состоятельнее всех нас за исключением Роуз. Он быстро принял наши порядки и, в конце концов, зарекомендовал себя, как идеальный жилец. Этот парень даже готовить умел! Именно с его появлением на нашей кухне впервые за много лет возникла еда. А ещё Майкл был весьма адекватным и почти не злоупотреблял алкоголем и наркотой. В общем, он был для всех нас "мамочкой". Вот и сейчас он, должно быть, переполнившись филонтропических устремлений, подхватил меня и потянул в сторону ванной. – Пошли, пьянь, будем приводить тебя в порядок. Кудахчет прямо как наседка. Однако он сейчас был очень кстати, потому что я сама сделать ничего не могла. Майкл принялся стаскивать с меня одежду. Я его совершенно не стеснялась, потому что, во-первых, мы уже сколько времени жили вместе, во-вторых, у нас с ним была чисто платоническая дружба, а, в-третьих, стеснение – вообще не моя черта. Включив воду и набрав ванну, Майкл, недолго думая, опустил меня туда. Я с наслаждением откинулась на бортик, чувствуя тёплую расслабляющую воду. – Полежи здесь, хоть аспирин тебе принесу. И не утопись, всё равно на Офелию ты никак не тянешь. Полежи... Интересно, а как он представлял, что я сбегу отсюда при абсолютно не функционирующих конечностях? Вскоре спасительная таблетка оказалась у меня во рту. Хотя едва ли это что-то меняло. Выбравшись из ванны, не без помощи Майкла, и завернувшись в полотенце, я прошлёпала до гостиной и, упав на диван, первым делом закурила. Майкл неодобрительно прицокнул. – Мать Тереза, – пробурчала я. Он ничего не сказал. – Роуз дома? Мы с ней не виделись уже несколько дней. – Да, – закивал Майкл, – дома. И, наверное, скоро встанет. Действительно, пробуждения тётушки пришлось ждать недолго. – О! Какие люди! – воскликнула она, увидев меня в гостиной. Майкл же поплёлся на кухню готовить то ли завтрак, то ли обед. Хорошо, что у него сегодня выходной, иначе мы бы закончили голодной смертью. – Пойдёшь сегодня в Раунд-Хауз? – поинтересовалась Роуз, усаживаясь на диван рядом со мной и тоже закуривая. – Опять глазеть на сли-и-ивки общества из Ноттинг-Хилл? – протянула я. – Брось, будет весело. Собственно, других вариантов где пристроить вечер у меня не было. – Майкл пойдёт? – Не знаю. Сейчас спросим. Эй, малыш! – крикнула она на всю квартиру. Через пару секунд перед нами предстал надувший губы как младенец Майкл. Он ненавидел, когда она его так называла. И Роуз прекрасно знала об этом. – Чего? – сердито спросил он. – Не чего, а что, – с явной усмешкой поправила я. Злить его было забавно. – Будете доставать меня – останетесь без завтрака! – назидательно заявил он. Угроза подействовала. Мы притихли. Тётя уже нормально спросила: – Ты пойдёшь с нами вечером в Раунд-Хауз? Майкл задумался. – Вообще-то я хотел посидеть дома, отдохнуть... Тут Роуз вскочила на ноги и в два прыжка оказалась подле него, повисая у него на локте и заглядывая в глаза. – Майкл, – в кои-то веки назвала его по имени, – ну пожалуйста! Разумеется, он не мог отказать, когда так просили. Я закатила глаза. Химия между этими двумя видна была со стороны. Хотя, право же, это абсолютно их дело. Таким образом было решено, куда мы отправимся вечером. *** Часов в девять мы начали собираться. До этого времени я особенно ничем не занималась. Позвонила Энн, попыталась разобрать шкаф (да-да, мы купили шкаф для меня! Всё, разумеется, благодаря Майклу, пропагандирующему порядок), затем поняла безнадёжность этого занятия, а после красила ногти на ногах. Конечно, в марте это очень актуально. И, в конце концов, занялась выбором наряда на вечер. Теперь у меня был свой стиль, не то что пять лет назад. Я предпочитала кричащие цвета, мини юбки, шарфы с перьями и блёстками и, конечно же, как пол Лондона разгуливала в обуви на платформе. Тогда весь город выглядел как большая вечеринка. И мне безумно нравилась такая жизнь. Кембридж и детство остались где-то в другой вселенной, а я жила здесь и сейчас. Дни мои были особенно ничем не заполнены. Я была безнадёжно безработной. Дела в модельном агентстве, как и следовало ожидать, у меня не сложились. Я вылетела оттуда в первый же месяц, потому что то просыпала назначенные съёмки, то не подходила по типажу, то меня вообще называли совсем не красивой. Одним словом, не заладилось. Но это было давно. Я с тех пор порядком изменилась. Рост перестал казаться большим, ушла подростковая угловатость, заострились черты лица. Разве что худой и плоской я осталась, как и раньше. Других идей работы у меня не было. Не идти ведь, право же, в закусочную! А кем можно стать без образования? Вскоре лондонская бурная жизнь полностью поглотила меня, и я стала совсем довольна своим положением. К тому же, я часто помогала Роуз в клубе. Достаточно часто, чтобы оправдывать этим своё безделие. Забавно вышло, когда через пару лет с моего приезда в Лондон я решила заделаться группиз и укатила в тур с какой-то рок-группой, которая впоследствии просуществовала не очень долго. Групп возникало много, а продерживалось больше года мало. Те ребята оказались весьма безуспешными. Они выпустили всего один альбом, да и тот практически не раскупили. Тур же был по нескольким городам Англии. Отправляясь в него, я понятия не имела, что он будет настолько провальным. Хотя стоило это понять уже тогда, когда я впервые услышала название группы – "Purple Peppers" (до сих пор гадаю, что курил автор этого словосочетания), или, на худой конец, тогда, когда увидела разваливающийся древний автобус, на котором нам предстояло ехать. Но я была юна и безмозгла, поэтому пустилась в столь сомнительное предприятие, о чём, конечно же, пожалела. Ночёвки в дешёвых хостелах, выступления в, прямо скажем, сараях во второсортных городишках – вот и весь шикарный тур. Закончилось всё тем, что моя подружка Холли, одна из нашей компании девчонок, поехавшими с группой, залетела от гитариста, а тот, подумав, решил, что самым лучшим вариантом будет для него жениться на ней и обосноваться где-нибудь в Шотландии, откуда он был родом. А другого гитариста группа не нашла. Да её и без того ничего уже не могло спасти. Насколько мне известно, теперь их барабанщик работает в забегаловке как раз неподалёку от клуба Роуз, солист совсем спился, а два других участника вообще исчезли из моего поля зрения. Я же тогда передумала становиться профессиональной группиз и вернулась под крылышко Роуз. Кажется, большую часть времени я проводила в общении со множеством людей. Про меня можно было теперь сказать, что я одна из тех, кто знает всех. Роуз говорила, что с моим появлением ей стало легче управляться с делами. Вполне допускаю, что это была не пустая лесть, ведь я умела ладить с людьми, а для клуба это очень важно. Crazy Venus за это время достиг высот: теперь здесь появлялись знаменитости, а вечером стояли очереди на вход. Но мы, как и раньше, продолжали иногда наведываться к конкурентам. Да и конкуренты – громко сказано. Мы не соперничали, ведь нас объединяла любовь к жизни, веселью и музыке. А когда ты в экстазе прыгаешь на танцполе под звуки рок-н-ролла, разве важно, где свои, а где чужие? Здесь все становятся братьями. Раунд-Хауз, в который мы отправлялись этим вечером, славился фешенебельностью. Его предпочитали богатые люди, занимающие высокое положение в обществе. А что? Им тоже иногда нужно расслабиться и немного сойти в ума. Именно поэтому, войдя в уже наполненное музыкой помещение, я увидела множество людей в фееричных нарядах, ощутила аромат дорогих духов, услышала звон бокалов с шампанским. Наш клуб, скорее, напоминал пристанище всевозможного сброда, от поэтов до проституток, объединённого единой страстью к музыке и веселью. Здесь же атмосфера была противоположной, попасть сюда могли лишь избранные. Мы пришли едва ли не из подполья. А тут сияли софиты. Мы пробились к отведённому для нас месту, и я тотчас потянулась к уже стоявшему на столе шампанскому. – Эй! – попытался окликнуть меня Майкл. Но я показала ему средний палец и опрокинула в себя бокал. Вскоре рядом появилась Энн. – Привет-привет! – воскликнула она, обнимая меня. Где-то за ее спиной маячил Джон. Помнится, они собирались пожениться ещё пять лет назад. Так вот, им по-прежнему не удавалось этого сделать, поскольку никак было не накопить денег на свадьбу. Они удивительным образом на что-то тратились. Однако Энн с Джоном всё ещё не теряли надежды однажды связать себя узами брака. Вообще, надо сказать, они были очень милыми. А в их отношениях не было ни лжи, ни измен, лишь редкие бытовые стычки, да и те не были серьёзными. – Ты знаешь, что Линда Лейси всё-таки поехала в тур с той странной группой? Линда – наша знакомая. Я могла бы сказать подруга, если бы она не была такой сучкой. Почему-то мы с ней постоянно вредили друг другу. Возможно, это повелось с тех пор, как два года назад я увела её парня. Но мне же и в голову не могло прийти, что у них серьёзно! В любом случае, месть Линды затянулась и порядком утомила меня. Поэтому сейчас я обрадовалась, что она наконец-то свалит с теми волосатыми ребятами, которые, на мой взгляд, не очень-то перспективны. Я покрутила головой в поисках Роуз и заметила, что она болтает с мужчиной, смутно мне знакомым. Не помню, где я могла его видеть. Она повернулась ко мне и помахала рукой, приглашая присоединиться. Что ж, Роуз никогда не будет делать ничего просто так. Я посмотрела на Майкла, который уже обменивался приветственным рукопожатием с Джоном и, сделав вывод, что не бросаю его в одиночестве, покинула нашу маленькую компанию и начала пробиваться к тётушке. – Познакомься, дорогая, это Брайан Диксон, – обратилась она по мне, когда я подошла. – Мой давний друг и отличный художник. Я улыбнулась новому знакомому и протянула руку. На вид он был по возрасту примерно как Роуз, с чёрными с проседью волосами и с внимательным, изучающим, чуть насмешливым взглядом. Одет он был в длинный полосатый пиджак и фиолетовые брюки. Ладонь его оказалась тёплая, чуть шершавая. – Лили, – просто представилась я. – Приятно познакомиться. Много о вас слышал. – Вот как? – я удивлённо взглянула на Роуз. – Она рассказала, что у вас неплохо получается помогать ей с клубом. В наше время успех бизнеса зависит от харизмы. Если она в вас есть – вам крупно повезло. Мне не понравилось, как он это сказал. Быть может, мы все здесь насквозь прогнившие, но Crazy Venus ни мне, ни Роуз никогда не казался "бизнесом". Это образ жизни, это наше дело, это всё для нас. И совсем не о деньгах речь. – Поверьте, я совсем не при делах, – покачала головой я. В конце концов, вся моя деятельность сводится к вечеринкам, пьянкам и абсолютному сумасшествию. И то, что я делаю для клуба, происходит, пожалуй, случайно. Я просто живу в этом. – В любом случае, буду рад вас видеть на следующей неделе в своей мастерской. Я уже рассказал Роуз, что мы устраиваем сборище молодых художников. Покажем несколько картин, посидим. В общем, вы понимаете. Обязательно приходите! Я кивнула и сказала, что, может, и загляну. Он мне не понравился. Поэтому идти я туда не собиралась. – Откуда ты его взяла? – спросила я у Роуз, когда он отошёл. Краем глаза мне удалось заметить, что направился этот странный художник к какой-то дорого одетой даме средних лет. Тётя посмотрела на меня, а потом нежно улыбнулась. – Малышка, на воспринимай близко к сердцу. Брайан, конечно, коммерчески смотрит на жизнь, но он довольно интересный человек. Циник ужасный. Пытается называть вещи своими именами, хотя иногда и ошибается. Брайан... Он сложный. Полагает, что всё строится на деньгах. Хотя, возможно, он и прав. В конечном итоге, большинство людей стремится к деньгам. – Мне всегда казалось, что все здесь за другим. – Не знаю. Это сложный вопрос. Господи... Да посмотри ты на себя! Сущий ребёнок. Должно быть, смотрелась я действительно забавно с нахмуренным лицом и горящим протестом в глазах. Несмотря на внешний скептицизм, в молодости я, помнится, вглубине души была весьма наивна. Я относилась к тому типу людей, которые упорно верят в свои идеалы, хоть и имеют всего один принцип по жизни: не заводить принципов. Противоречиво. Но среди нас едва ли найдётся хоть один однозначный характер. – Тебе следует пойти со мной к нему. Поверь, там можно найти много талантов. Я пожала плечами. В мастерскую – так в мастерскую. Других дел у меня всё равно нет. – А кто это дама с ним? Вопрос был задан мной скорее для поддержания беседы. – Заказчица. Готова поспорить, он спит с этой старухой. Я усмехнулась. Так вот оно что. Ситуация ничуть меня не удивила. Тогда всё держалось на сексе. Это было время революции. О нём не стеснялись говорить, им не стеснялись заниматься. Пожалуй, подобного времени никогда не было и больше не будет. Всплеск смелости и свободы. Теперь уже человечество перебесилось, ему больше не нужно никому ничего доказывать. Тогда же всё было демонстративно вплоть до театральности. Такой себе возведённый на сцену под свет софитов декаданс. Оставив Роуз с очередным знакомым, я вернулась к своим друзьям. Пока меня не было, к ним присоединился Эрик. Эрик являл собой нечто фееричное: сегодня он явился в ярко голубых клешёных брюках и в шикарном боа из перьев цвета фуксии. Его выкрашенные наполовину в синий цвет волосы представляли собой ёжик. – Ты божественнен, – заявила я, повисая на шее у друга. Он чмокнул меня в щёку. – Учитесь, пока я жив. – Это ненадолго, – проворчал Майкл. – Вот изнасилуют тебя где-нибудь в подворотне, а потом... – Да заткнись ты! – весьма неэстетично откровенно заржала я на пол клуба. Майкл считал своим священным долгом заботиться обо всех подряд. Думаю, именно так ведут себя матери излишне пекущиеся о своих чадах. – Дорогой, может быть, на мне женишься? – захлопал глазами Эрик, демонстративно закидывая худую руку на плечо Майклу. – Я давно искал кого-то столь внимательного, нежного. Он принялся поглаживать его по шее. Майкл фыркнул и отшатнулся. – Отстань от меня, извращенец, – проворчал недовольно, только вот едва скрывая улыбку. Мы же, наблюдая за этой картиной, хохотали, схватившись за животы. То что Эрик голубее голубого неба даже в самый солнечный день, которых в Лондоне можно по пальцам пересчитать, давно уже никого не смущало. Опять же, свою ориентацию никто никогда не скрывал. И было в этом что-то безумно правильное, человечное. Никто не кричал тебе на улице, что ты педик и что таких нужно убивать. Конечно, наверное я просто вращалась в таких кругах. Но в сердце то и дело возникает ностальгия по ушедшей эпохе свободы. – Девчонки, пойдёмте танцевать? – предложил Джон. Мы с Энн с радостью устремились за ним. – А меня ты не зовёшь? – обиженно надул губки Эрик. – Ты же занят обольщением Майкла. – Да ты что! Я его в здравом уме ни за что не трону. Меня же Роуз угробит. Я её боюсь. – Вообще-то мы с Роуз совсем не... – начал старую пластинку Майкл, но я его бесцеремонно заткнула, засунув ему в рот клубнику в шоколаде, которую мимо проносил на подносе официант. – Сексуально, – прокомментировал Эрик, наблюдая за тем, как он пытается её прожевать и проглотить. Майкл показал ему неприличный жест. Я же схватила Эрика за руку и потащила на танц-пол. – Полегче, детка, я сломаю каблуки! – крикнул он. Но я его уже не слушала, вскидывая руки и начиная двигаться в такт музыке. – У тебя есть что-нибудь? – пришлось перекраивать грохот. – Только порошок. Остальное закончилось. – Давай сюда. *** Когда на следующий день в час ночи раздался стук в дверь (звонок мы так и не починили), я ничуть не удивилась. А увидев на пороге Энн, лишь пригласила её войти, ничего не спрашивая. Отчего бы ей не заглянуть вечерком к лучшей подруге? – Это конец, – с ходу заявила она. – Оу, – понимающе закивала я. Ситуация была типичная. "Конец всего" наступал у Энн примерно раз в неделю. И это всегда была величайшая драма. Я уже привыкла. – Могу предложить тебе только свой диван. Остальные горизонтальные поверхности заняты. Энн вздохнула. – Мне теперь вообще неважно где спать. Мне теперь ничего неважно. Я прошлёпала босыми ногами на кухню и, не включая свет, нашла на столе на ощупь бутылку Бурбона, которую тотчас вручила Энн. Она немного отхлебнула. А потом протяжно всхлипнула. – Прости, Лили, но мне придётся жить у тебя. Больше некуда идти! Наше с Роуз обиталище было не иначе как проходным двором. Здесь жили все, кто только хотел. По крайней мере, в те редкие дни, когда я заявлялась ночевать дома, мне нередко приходилось обнаруживать, что мой диван заняли уже человека три, а теперь дружно храпят, совершенно не предполагая, что хозяйке спального места тоже хотелось бы где-нибудь уместиться, и, скорее всего, даже не догадываясь о существовании этой хозяйки. Собственно, по-настоящему мне здесь ничего и не принадлежало. Однако меня это не сильно беспокоило. – Лили, я так люблю его, так люблю! – начала причитать Энн. – Но между нами бездна непонимания. Мы слишком разные. – А что случилось-то? Из-за чего конфликт? – Из-за разных взглядов на жизнь! Когда Энн так говорила, это был явный признак того, что она просто не помнит, с чего началась очередная нелепая ссора. Я обречённо закатила глаза, а потом погладила её по взъерошенной голове. Вроде уже большая девочка, а мозгов за долгие годы ничуть не прибавилось. – Мужики козлы, – заявила я. А что? Надо же её чем-то подбодрить. – Неправда! Джон хоро-о-оший... Ну вот! Теперь она заревела. Я никогда не могла понять её страданий. Быть может, слишком чёрствая для этого? Однако мне всё это упорно казалось глупым. Страшно себе представить, какого потратить жизнь на ненужные терзания, которые не помогают тебе развиваться, а лишь тащат назад. Хотя я и сама в ту пору вряд ли особенно развивалась. Скорее, упорно деградировала. Но у меня было оправдание: особая философия с развитием наоборот. И что-то в этом есть. Мне всегда казалось, что, если человек не хочет, он не должен добиваться успеха или же увеличивать свои знания. Для развития важно обозначать, что именно тебе нужно в жизни. Не в далёком будущем, а прямо сейчас, в это мгновение. И если ты понимаешь, чего хочешь и не боишься исполнять любые свои желания – это и есть развитие. Если ты не стесняешься, не робеешь, а, значит, не зависишь от других людей – ты растёшь над собой. Если ты нарушаешь границы, когда осознаёшь, что тот или иной запрет, моральный устой, общепринятое правило не вписывается в твои представления – ты бросаешь вызов, тем самым преодолевая сопротивление и двигаясь вперёд. Демонстративное "развитие", обучение в двадцати учебных заведениях без чёткого обозначения зачем тебе это нужно, карьерный рост без желания заниматься таким родом деятельности, внешнее благополучие, идеально выстроенная по правилам жизнь – всё это невозможная глупость. И если ты не свободен и не развиваешься по настоящему – зачем тебе такая жизнь? Теперь я понимаю это ещё лучше, чем тогда. Но вернёмся к той ничем особенно не примечательной ночи. Энн так и уснула под собственные ахи и стенания. Я её не прерывала, а лишь изображала сочувствие, а потом накрыла её пледом. Дурочка она, конечно. Но я полюбила её с первых минут знакомства и с годами моя к ней привязанность только крепла. По уже приевшемуся сценарию через два часа заявился Джон. Он ворвался в квартиру с перепуганным видом, разбудив спящего на матрасе в коридоре Майкла, и заявил, что искал Энн по всему городу. Видимо, это какой-то особый для них ритуал. Ссоры их происходили постоянно и неизменно каждый раз Энн приходила ко мне. Как же Джон умудрился так и не взять в толк, что за ней сразу нужно идти сюда? Однако сейчас я хотела спать, а не вникать в отношения этих двоих. Поэтому Джона, размахивающего букетом (если этот веник можно так назвать), очевидно нарванным среди ночи в цветочных горшках на подоконниках в нашем подъезде, я проводила в гостиную, чтобы он поражал красноречием свою тотчас пробудившуюся благоверную, а сама направилась в спальню к Роуз, бесцеремонно забираясь к ней под одеяло. Она так храпела, что, думаю, ничего не почувствовала. – Что за ахинея творится в этом дурдоме?! – раздалось из коридора недовольное сонное восклицание Майкла. Я бы вышла и всё объяснила ему, да только потом не хочется опять сидеть и смотреть, как эти голубки воркуют, едва сдерживая рвотные порывы, а потом ещё и лицезреть эротический фильм с ними в главных ролях. Нет уж, со всем разберёмся завтра. А сейчас спать. *** Я хорошенько затянулась и выпустила из густо бордовых губ сизое облачко пара. Взгляд мой не отрывался от картины. Что-то в этом полотне безумно притягивало. Это было нечто абстрактное. Просто застывшие во время стекания капли на бездонно белом холсте. Будто кто-то взял и испортил нечто чистое и идеальное. Забрызгал невинность красно-чёрной краской, которую уже никогда не стереть. Теперь я не жалела, что пошла в мастерскую того неприятного типа Брайана, который при второй встречи показался мне не таким и противным. Возможно, в нём даже есть нечто интересное и необычное. Помещение из трёх достаточно просторных комнат, которое он снимал в небольшом домике в сердце Сохо, показалось мне замечательным. Сегодня здесь собралось много людей, среди которых половина точно была мне знакома. Надо сказать, все сюда прекрасно поместились, ходя между комнатами, беседуя об искусстве и смотря по сторонам, наполняя всё гулом и смехом. Что самое интересное, при всей своей коммерческой настроенности, Брайан по непонятным причинам пускал сюда работать всех желающих художников, а также рекламировал их, созывая к себе огромное количество людей. Если он таким образом рассчитывал найти и продвинуть таланты, он явно преуспел. Потому что полотно, стоящее передо мной, было настоящим произведением искусства. Уж я-то всегда отличу пустышку от действительно значимой вещи, поскольку очень много творений повидала. – Тебе нравится? – раздался голос позади меня. Я резко обернулась. За мной стоял высокий худощавый парень с открытым улыбающимся веснушчатым лицом, по которому, казалось, так и скакали смешинки. На голове у него царила неразбериха из порядком отросших рыжих чуть вьющихся волос. Не слишком аккуратно выглядел и его прикид: зелёная клетчатая рубашка, небрежно накинутая на футболку, потёртые джинсы. Картину дополнял косяк в руке. – Да, – кивнула я, снова затягиваясь, – очень, – и выпустила изо рта дым прямо на парня. Он стал улыбаться ещё шире. – Генри Грин, – протянул руку он. – Я художник. – Я Лили Хейл. Не художник, не актриса, не наркодилер. Тусуюсь я тут, в общем. Под "тут" можно подразумевать и эту мастерскую, и Лондон, и всю жизнь. Руку я в ответ пожала. Но в то, что он художник, поверить было весьма сложно. На вид ему было лет восемнадцать. Едва ли не ребёнок. – И что же ты думаешь об этой картине? – несколько скучающе поинтересовалась я. – Скажем так, могло быть сделано и получше, – нагло заявил он. – А сам бы сделал? – усмехнулась я. Генри ничего мне не ответил, продолжая лукаво улыбаться. Он на секунду отошёл к столу, где были разбросаны различные художественные инструменты, которые в этой общей мастерской явно тоже были общими, и вытащил из груды различных предметов кисть и синюю краску. Затем с загадочным видом вернулся к картине, раскрутил тюбик с краской, окунул туда кисть и... Начал экспрессивно брызгать краской на картину! Я охнула. А он с вызовом во взгляде обернулся ко мне. – Автор не надерёт тебе задницу за это? – спросила я. Генри вдруг громко рассмеялся. – Он, может, и хотел бы, но как-то не сподручно. Ты сама пробовала когда-нибудь бить себя по филейной части тела? И тут я осознала, что до меня не дошло самого главного. Это его картина! Я тоже засмеялась. Грин же протянул мне кисть. – Давай, – сказал он. Я в нерешительности замерла перед холстом. Он художник, ему можно что-то менять в собственном произведении. Но я чужой человек, могу что-нибудь испортить. Заметив мою нерешительность, Генри вкрадчиво промолвил: – Боишься? А я думал, что ты дерзкая... Меня всегда было легко вот так вот на что-то сподвигнуть. Ведь я не терплю проигрышей. В моих руках оказалась кисть и, чуть отойдя назад, прищурив правый глаз и прицелившись, я сделала резкий взмах в сторону холста. Капли краски попали в самый центр. – Свобода и анархия, – шепнул мне на ухо Генри, подходя совсем близко. И я рассмеялась. Затем промолвила: – Дай мне розовый. Генри хмыкнул, выудил из той же кучи палитру и тюбики с красной краской и белилами. – Чтобы получить розовый, нужно смешать. Действительно, он оказался прав. Розовая краска смотрелась на картине нелепо. Слащаво. Слишком мягко. – Это не для нас, – заключила я. – Не хочешь жизни в розовом цвете? – Поздно для неё, – с горечью усмехнулась я. Все мы слишком испорчены, слишком опущенны, слишком бунтари для розового. – То есть, ты не принцесса? – Королева, – со значением заявила я, потрясая в воздухе кистью. Несколько капель розового попало Генри на нос. Я расхохоталась, а потом поспешила стереть их. Генри улыбался во все тридцать два зуба. – Что ж, новый Энди Уорхол, мне пора. На Уорхола он никак не тянул, но это неважно. И я пошла прочь, по дороге обернувшись всего один раз. Всегда так делаю. На самом деле, это прекрасный способ прикинуться, что ты что-то значишь, сделать так, чтобы люди запомнили тебя, ощутив мнимый флёр загадочности и ни в коем случае не догадавшись, какая ты, на самом деле, в душе прогнившая и вульгарная, если уж называть вещи своими именами. Видно было, что я его впечатлила. Хотя мне и не слишком понятно, как художнику, наполненному представлениями об идеалах красоты, ищущему в людях не только глянцевую обложку, могла понравиться девица – будем откровенны – весьма потасканного вида, с выжженными длинными волосами, приобретшими светло-блондинистый цвет, с лицом, на котором размазана осыпавшаяся косметика, с голосом, охрипшим от курения, по которой видно, что она не привыкла копать глубоко, что она не задержится надолго, что она пустышка, каких вокруг сотни. И что только его во мне привлекло? – Лили! – крикнул он мне вслед. – Я хочу тебя нарисовать. Так я к нему и переехала.