Королева рок-н-ролла

На пустынной набережной было темно и сыро. Дул промозглый ветер. Мы не торопясь шли под рядом неровно горящих фонарей, отражающихся в тёмной Темзе, возвращаясь с очередной попойки в нашем любимом пабе в Сохо, где всегда была отличная атмосфера, лучшее в городе пиво и – куда же без этого – пьяные ирландцы, которым вечно хочется повыяснять отношения. Вследствие этого Джон, абсолютно тихий и робкий в трезвом состоянии, но становящийся куда раскованнее под действием алкоголя, получил живописный фиолетовый синяк под правым глазом. Энн, идя с ним за руку чуть впереди нас, в очередной раз обеспокоенно поинтересовалась, не больно ли ему. Подумать только, женаты уже пол года, а до сих пор не убили друг друга! Уж я-то знаю, Энн бьёт похлеще всяких ирландцев... Очередной порыв холодного ноябрьского ветра заставил меня поёжиться и повыше натянуть воротник тёплого пальто. – Замёрзла? – раздался голос Генри над ухом. – Самое ужасное время в Лондоне плюс четыре часа ночи. Как думаешь, есть шансы не превратиться в ледышку? – Может, такси возьмём? Но я хотела прогуляться. Несмотря на моё ворчание, осень я любила. Такая серая, но яркая, шуршащая, но затаившаяся. Мне нравилось ощущение умирания природы. Медленное движение к концу. Такое терпкое, плавное, замедленное. Нравился и свист ветра, наверняка прилетавшего с далёкого моря, и постепенное облетание деревьев, и солнце, закрытое сизыми тучами. Не мешала даже сырость, царящая во всех домах. Осенью я отчего-то чувствовала себя спокойно. Мы шли молча, каждый думал о своём, пока эти голубки щебетали. Мне нравилось молчать с Генри. Он не лез в душу, не выворачивал меня наизнанку. Возможно, я так и осталась для него нераскрытым секретом. По крайней мере, так, пожалуй, было лучше для всех. Он видел меня прекрасной, а не такой, какой я была на самом деле. И мне нравилось, как он смотрит на меня. – Лил, а может нам тоже пожениться? – неожиданно произнёс он. Я покосилась на него. В этот момент он глядел на казавшихся абсолютно счастливыми Энн и Джона. – Брось, Генри, ты с ума сошёл. В тот момент я даже не придала этой глупой идее особого значения. Хотя после у меня и возникала мысль: почему же тогда я так быстро и без раздумий отказала ему? Дело в том, что Генри... Он был другим. Да, он талантливый художник, свободный, стремящийся отличаться от прочих. Однако всё же он слишком наивный, с прямым взглядом на жизнь. Ему нужно его искусство и тепло вокруг. Генри любил покой, уют. Он мог днями напролёт сидеть дома с холостом и красками. Я прекрасно понимала, что однажды он захочет домашнего покоя, нормальную семью, детей. А я совсем не могу ему это дать. Я вообще не могу задержаться надолго. Меня постоянно тянет куда-то в неизвестность, вечно мне нужен холод, сырость, неприкаянность. Домашний очаг не для меня. Генри просто не понимал, что я совсем не гожусь для роли женщины его жизни. Сегодня я здесь, а завтра уже далеко. Он же достоин лучшего. Возможно, ему кажется, что он любит меня. Однако между нами слишком много границ. Генри был хорошим. Чудовищно хорошим. Меня же тянуло во тьму. И его свет меня не отогрел. *** – Я выкупила! Вы-ку-пи-ла! – по слогам пропела Роуз, размахивая какой-то бумажкой. Мы с ней встретились позавтракать в уютной кофейне, где она поспешила вылить на меня последние новости. А главной из них бвло то, что теперь клуб полностью принадлежит ей. Ещё много лет назад, когда я только появилась в Лондоне, Роуз хотела выкупить долю клуба у того самого скучного мужика. И вот, наконец, это произошло. Видимо, выплатил свой несчастный кредит, выростил детей и всё же уступил, решив, что клуб с самой скандальной в Лондоне репутацией ему сто лет не сдался. – За это стоит выпить! Я бездумно пила Мартини в полдень, хотя у меня ни крошки во рту не было со вчерашнего утра. Что ж, бывают трудные времена. – А что за чудная сумочка у тебя? – поинтересовалась я. Алая, лаковая, с золотой пряжкой... Да сколько же она потратила на неё? Будто прочитав мои мысли, Роуз перегнулась через весь стол и доверительно шёпотом сообщила: – Бетти по дешёвке всучила на блошином рынке. Уверена, она где-то стащила её. Роуз научила меня одеваться совсем не дорого, но шикарно. Вот за это я ей благодарна, помимо всего прочего. У неё по всему Лондону были знакомые. И она почти никогда не тратила на одежду много денег. К чему? В дорогих бутиках всё было безжизненным. Без истории. А вот любимые барахолки пестрили вещами, в которых целые жизни. – Роуз... А Генри сделал мне предложение две недели назад. Понятия не имею, почему мне захотелось рассказать об этом именно сейчас. Зачем вообще вспоминать тот глупый порыв? Но отчего-то в моём сознании возник тот момент. – Сумасшедший мальчик, – усмехнулась она. – Надеюсь, ты избавила его от этой участи? – Я отказалась. – И правильно. На женщинах из нашей семьи лучше не жениться. Плохо заканчивается. – Я просто... Ну вдруг стоило сказать "да", а? Может, так было бы лучше? Я бы вышла замуж, завела семью, была бы как все нормальные люди... Роуз слушала со скептически поднятой бровью, а потом громко рассмеялась. – Деточка, ты на себя со стороны посмотри. Какой из тебя нормальный человек? Боже, Лили, да это ведь последнее, чего ты хочешь! Не смеши меня, в мои преклонные года вредно так хохотать. Я улыбнулась. Чёрт возьми, она была слишком права. И мне вовсе не жаль, что вся эта нормальная жизнь не для меня. Мне не будет никогда скучно, по крайней мере. Я всегда буду нестись вперёд. Что бы позади не оставалось. *** Всё однажды приходит к логическому завершению. Я не верю, что существует что-то вечное. Вопрос лишь в том, насколько хватит сил в том или ином случае. Собственно, в этом случае семь месяцев оказались пределом. Больше я уже не могла. Мы сидели на продавденном матрасе. Я пожала под себя босые ноги, глядя куда-то вниз, только бы не встретиться с ним взглядом. Генри осторожно коснулся моей руки. Я, наконец, посмотрела на него. Он грустно улыбнулся. А потом протянул мне лист бумаги. Я взглянула на него. Прекрасный рисунок. На нём была изображена девушка с печально опущенной головой и свесившимися вниз пышными кудрями, сидящая на полу и прислонившаяся к стене. Изображение было выполнено в использованием лишь чёрного и красного карандаша. Чёрным было платье, а красной – помада на её губах, да пара валяющихся рядом скинутых туфель. В чертах девушки я с лёгкостью узнала себя. Генри нарисовал меня в тот день, когда я начала понимать, что больше так не могу. Наш срок подходил к концу. Он, должно быть, почувствовал что-то. – Я догадывался обо всём. Это был лишь вопрос времени, – мягко сказал он, переплетая свои пальцы с моими. В моих глазах застыли слёзы. Чёрт, Генри, я не достойна такого понимания! – Ты удивительный человек. Правда, – промолвил он. – И не надо плакать. Всё в порядке. Мы ведь с самого начала знали, что это не навсегда. Я сдавленно кивнула. – Да какая я удивительная, – с горечью усмехнулась. Посредственная и пошлая, как все. – Ты сама пока об этом не знаешь. Однажды ты встретишь человека, благодаря которому поймёшь это. А сейчас нам нужно просто сказать друг другу "пока". Хэй, улыбнись. У тебя красивая улыбка. И я улыбнулась ему. Потом мы долго говорили о всякой ерунде, валялись на его матрасе, рассматривали цветные звёзды, нарисованные на потолке. Я до сих пор помню, как когда-то, поддерживаемая Генри, нарисовала там зелёную звезду. Мы курили, смеялись, занимались любовью. Всё в последний раз. Но нам больше не было грустно. Потому что мы молоды, потому что у нас всё впереди и потому что мы всегда будем друг у друга. Если любви нет – не значит, что нет дружбы. Напротив, дружба крепче и надёжнее. А вся печаль осталась в той девушке на портрете.