Королева рок-н-ролла

Декабрь 1974 Мокрый снег сыпался с серого неба на грязные улицы Лонлона. А я сидела и смотрела в одну точку на белой стене с трещиной. У меня, кажется, больше нет брата. Утром раздался звонок. Сняв трубку, я услышала голос отца, который как-то сдавленно со мной поздоровался. И ещё в тот момент у меня подкосились колени и я упала на стул. Откуда он мог знать этот номер? Он был записан на Криса. Значит, это Роуз дала его. Значит, отец очень хотел меня найти. А просто так он бы делать это не стал. – Что-то случилось? – сходу спросила я. – Случилось. Лили я... Я получил с утра извещение... Вот так вот в один момент я потеряла брата, ща образом которого тянулась больше десяти лет, которого едва-едва коснулась, оставив надежды на будущее. Теперь их не осталось. Я не имела ни малейшего понятия, что заставило моего брата, успешного журналиста, пребывающего на пике своей карьеры, вдруг сорваться, бросить всё и помчаться во Вьетнам. Туда, где война уже была почти закончена, где американских войск осталось совсем мало. В своём прощальном письме, которое пришло мне уже после информации о смерти, он писал, что хотел увидеть собственными глазами правду. Правду о том, о чём десять лет до них долетали лишь слухи. Он хотел посмотреть на место, где полегло столько людей собственными глазами. Теперь мы никогда не узнаем, что он там увидел. Я даже толком не знала, что произошло. Сказали, что он неудачно оказался на почти оставленной американскими солдатами базе, в том месте, где произошло какое-то столкновение. Столкновение между южанами и северянами, в котором США даже не принимало участия, они ведь официально уже вышли из войны. Один шальной взрыв – и у меня больше нет брата. "Ты говорила, что живёшь, сестрёнка. А я вдруг понял, что не живу. И мне захотелось хоть раз выйти из золотой клетки, которую я сам себе создал, хоть раз увидеть правду. Обещаю, когда вернусь, обязательно всё тебе расскажу. И напишу самое честное, что кто-либо когда-либо писал". Он ничего мне не сказал. Не звонил в тех самых пор, как я была в Нью-Йорке. Я думала, он слишком занят. А, оказалось, он планировал это безумие. Патрик лишил меня возможности попрощаться. Он, конечно, и мысли не допускал, что даже на исходе войны может существовать опасность. Всё, что он мне оставил – это проклятое письмо. Спустя два дня я порвала его на мелкие кусочки и отправила их в окно. Они полетели по воздуху, но парили недолго. Вскоре к грязному асфальту их прибил мокрый снег. Я не ревела навзрыд. Когда случается самое страшное, ты обычно не плачешь – не можешь. Слёзы приходят уже через какое-то время, в тот момент, когда ты, наконец, осознаёшь происходящее. А вначале ты не понимаешь в полной мере. Я ещё не чувствовала, что он умер. Ощущала лишь оцепинение. Белая стена – всё, что на данный момент осталось в моём мире. Крис, который все эти несколько дней находился в квартире, боясь оставить меня хоть на секунду, медленно подошёл сзади. – Умоляю тебя, съешь хоть что-нибудь. Я не могла есть уже второй день. И даже не притронулась к алкоголю. Может, это не Патрик, а я умерла? Обернувшись к Крису, я взяла его ладонь и положила на свою щёку. – Ты чувствуешь меня? – прошептала я. Он кивнул. Значит, я всё-таки жива. В дверь позвонили. – Я открою? Боже, да делай, что надо. Я не стану сходить с ума, терять сознание, беситься или прыгать в окно. Я спокойна. Как в тумане слышались голоса в коридоре, шаги. Я уловила запах знакомых цветочных духов. Роуз бросилась ко мне, порывисто обнимая. Она приходила и вчера. Но вчера я не смогла ни слова ей сказать – язык не слушался. Она, должно быть, перепугалась, решив, что я лишилась рассудка. Но я была в порядке. Всё пройдёт. Нелепо и бессмысленно погиб человек, которого я не знала, как бы мне не хотелось. А брата я потеряла ещё в детстве. – Всё хорошо, Роуз, – промолвила я, понимаясь наконец, отрывая взгляд от стены. – Всё хорошо. *** Я сидела в библиотеке, уронив голову на руки. Да, вы не ослышалась, я действительно сидела в библиотеке. Кто бы мог подумать! Пожалуй, один из никому, даже моим друзьям, не известных фактов моей биографии: запись в библиотеку. Пожалуй, это дань старым привычкам. Девочка, которая выросла в Кембридже, в семье профессора, разве может не любить книги, пускай дада она так же испорчена, как я? И вот передо мной вновь стопка томов. Обычно я хватаюсь за них с жадностью, а потом сижу над книгами до ночи, а в Crazy Venus или в Марке все ходят и спрашивают: куда подевалась Лили? Но сейчас я не знаю, какой очередной роман взять в руки. Мне страшно. В конце каждой книги кто-то умирает. Господи, да почему же? Почему столько смерти? Медленно поднимаю голову. Наугад касаюсь одного корешка из стопки. "Госпожа Бовари" Флобера. Нет, сегодня я не буду сотый раз перечитывать так любимое мною произведение. Потому что Эмма в конце умрёт. Потому что она будет чувствовать холод, идущий от ног, а во мне и так слишком много ледяного, сковывающего, мешающего вздохнуть. Следующая книга "Великий Гэтсби". За что вы так с Джеем, мистер Фицджеральд? Нет, даже не открою. Просто не выдержу. Шекспир "Трагедии". Весь наш мир – одна нелепая, больше напоминающая фарс трагедия. Куда же ещё? Я плачу бессильными слезами. Наконец-то плачу. Плачу, не потому что лишилась брата, а потому что не знаю, что хочу сейчас читать. Не беру в руки ни одной книги. Встаю и бреду к выходу. Библиотекарша наверняка удивлённо провожает глазами странную плачущую девушку. А мне плевать. Пускай весь мир видит мои слёзы. Я не хочу читать о смерти, видеть смерть, слышать смерть. Спасите... Откликнитесь... *** Я еле подняла голову с пола. Всё тело гудело, будто бы по мне проехался коток. Перед глазами абсолютно всё плыло. Я нашарила на полу где-то брошенный будильник, чтобы взглянуть на время. Восемь часов вечера. Чёрт знает какого дня. Думаю, мы уже около недели не выходили из дома. И наплевать, что несколько раз к нам приходили и стучали в дверь, а ещё вечно раздавалась трель телефонного звонка. Я, наконец, заметила Криса. Он лежал возле батареи, откинув руку в сторону. Под его носом я заметила запёкшуюся кровь. И уронила голову обратно. Ничего не сообразить. Мы вообще в какой реальности? Опять кто-то звонил в дверь. Потом принялся стучать ногой. Надо же, какое упорство. Моё сознание, разваленное на кусочки, всё же решило открыть – не успокоются ведь. А стук будто бы по голове проходит, болью сжимает виски. Я, приложив неимоверное усилие, поднялась, хватаясь за белую стену. Мы обязательно должны их покрасить, слишком идиотский свет. Медленно добралась до коридора. Падая и спотыкаясь всё же дошла до цели и распахнула проклятую дверь. На пороге стоял растрёпанный Дерек, смотря на меня с ужасом. Да уж, выглядела я наверняка просто жутко. Попыталась сделать шаг к нему. И резко упала прямо ему в руки. – Господи, Лили! В тумане он тащил меня вглубь квартиры, укладывал на кровать. Расплывчатой картинкой мне виделось, как он бросается к Крису и пытается его растормошить. Тот медленно садится и непонимающе смотрит на друга. – Что случилось? Я спал, ты меня разбудил. – У тебя кровь из носа! – Ну да, у меня такое бывает. – Что с ней, придурок?! – Да ничего. Ты сам знаешь. – И это выход? Ты накачал её этим дерьмом! – Она сама просила. Так было проще справиться! – Иди умойся, чёрт возьми! Они кричали друг на друга, но у меня было ощущение, что меня вообще здесь нет. Вскоре Крис всё же ушёл в ванную, а Дерек со вздохом опустился на край кровати, оглядывая меня. – Ну какого чёрта ты творишь, м? Он отчитывал меня как ребёнка. – Я хотела почувствовать её. – Кого? – Смерть. Патрик ведь тоже хотел её увидеть. Я подумала, может, рядом с ней что-то есть. Что-то, что следует искать? Наверное, я несла откровенный бред. Зато наконец чувствовала. Потому что ничего не нашла. И это было до безумия горько. Если Там ничего нет, зачем он Туда ушёл? – Зря ты начала это, кукла. Не слезешь ведь. Таким как ты нельзя. И, поверь, там совсем нечего искать. Я пытался. Только, он, видимо, решил больше не искать. Из моих глаз полились слёзы. Нескончаемый поток. По тому самому поводу, наконец. И сердце рвануло дикой болью. – Мне кажется, я на девятом кругу ада. – Это ещё далеко не девятый, поверь. Девятый будет только тогда, когда ты не сможешь плакать совсем, потому что тебе будет всё равно.