Клятва на овсянке

У каждого в жизни бывают хорошие дни. Дни, когда солнце светит ярче и люди кругом добрее. Бывают обычные дни, которые протекают ровно, без злости и грубости, когда ты просто выполняешь свои обязанности, продиктованные системой образования, уровнем жизни, окружающими. А бывают дни, когда ты моргаешь и удивляешься, почему ты еще живой, ведь от боли только что перехватило дыхание и свело грудную мышцу. Айвин Мур резко села в кровати, потому что задохнулась. Запутавшись в одеяле, она вскочила, распахнула окно, чуть ли не наполовину высунувшись из него, и жадно хватала ртом холодный зимний воздух. — Все нормально. Все нормально. Все нормально… — проговаривая скороговоркой, она забралась с ногами на подоконник и, выпрямив спину, пытала глубоко дышать. Расслабив мышцы, Мур прикрыла глаза и уперлась лбом в коленки. — Завтра я всю забуду. Завтра мне будет лучше. Ничего не случилось страшного. Ничего… Ничего не вспомню. Убаюкав свой приступ клаустрофобии, она неуклюже сползла с подоконника, и, цепляя одеяло, вернулась в кровать. Крепко прижав к себе плюшевого соплохвоста Фублю, она скрутилась в комок и попыталась снова уснуть. Но ей это не удалось. Как же люди ошибаются, думая, что самые страшные монстры живут под их собственными кроватями, прячутся в темноте, в черных лесах и глухих подворотнях. Самый страшный монстр намного ближе. Насколько близко, что он внутри. Самый страшный монстр — это человеческая память. Вы забываете, она нет. Она все копит в себе. Она сохраняет все для вас, она прячет это от вас, она сама решает, когда излить на вас все, что накопила. Вы думаете, вы имеете память? Нет, это она имеет вас. Словно из пыльного шкафа, словно из-под дверной щели, наружу медленным ядовитым дымом выползает та боль, которую ты хочешь забыть. И нет от нее спасения. Вы перед ней беспомощны. Глухо всхлипнув под одеялом, Айвин закусила ухо плющевой игрушки, чтобы не выть в голос от обиды и злости, прокручивая в голове весь сегодняшний день. — Мур? — обеспокоенно спросил Алекс МакЛагген внезапно влетевшую в его грудь француженку, когда вышел из класса Истории Магии. Немного растерянный охотник перекинул сумку с формой на другое плечо и обнял свою подружку. Айвин, которая находилась в полуобморочном состоянии под действием Порошка Проклятой Серебряной Омелы, трусило как в лихорадке. Расчесывая несчастную ладошку о школьную юбку, зудевшую так, словно под кожей поселилось веселое семейство докси, Мур хваталась за край мантии Алекса и пыталась что-то сказать. Рассудительная мадемуазель, явно претендующая сегодня на премию Дарвина, уперлась лбом в широкую грудь Алекса, старательно игнорирую сильнейшую жажду, усмиряя карусель галлюциногенных картинок в голове. Принцип действия Серебряной Омелы не был чем-то уникальным. Больше походил на последствия укуса ядовитой змеи. И если последняя парализовала жертву цепляясь за нервные окончания, то паразитическое растение обездвиживало воспоминаниями, чтобы яд мог полноценно расползтись по телу жертвы, пока микроскопические частички беспрепятственно пускают первые побеги и поглощают питательную для себя среду обитания — человеческое тельце. Утром Мур была настроена воинственно. Она отрепетировала речь и собиралась поймать Алекса после третьего урока, чтобы поговорить. В конце концов, это неприлично, нужно было либо извиниться, либо доругаться, а потом уже извиниться. За выходные Айвин и писала письма, которые не смогла отправить, и звонила, но тут же скидывала, казалась себе жалкой и просто смешной. Она нервничала, переживала, а потом плюнула, и решилась. Но по мере приближения к классу Истории решимость ее таяла прямо пропорционально действию серебра Омелы, которому было весьма комфортно в теле девушки. А дальше Серебряный порошок решил сыграть ва-банк. Все изображение коридора размылось: границы плавно смешались друг с другом, стены наползали на окна. Это напомнило Мур палитру пьяного художника. Ее тело будто бы повело вперед, в центр потока студентов, вырвавшихся на свободу. Жуткий микс оттенков, звуков, запахов… Ноги перемещались сами, как во сне, будто обутые в свинцовые ботинки. Ладонь пульсировала, качая омелу по телу, словно сердце кровь. Дышать было невообразимо тяжело, будто кто-то выкачал из легких весь воздух. Губы пересохли и потрескались и срочно требовали других губ, которые, скорее всего, изогнутся в презрительной усмешке, но об этом Айвин старалась не думать. Что угодно, пусть только поцелует. Но хитрая Омела, почувствовав свой «антидот» в мантии с нашивкой Хаффлпаффа, стала ходить козырями, подкидывая трясущейся Айвин сильнейшие парализующие воспоминания, в которых на ветреном квиддичном поле ее с такой нежностью обнимал МакЛагген, после того, как они только-только вымолвили друг другу робкие признания. Айвин хотелось замереть. Остановить то мгновение и остаться там навсегда. Там не будет вопросов, не будет обид и злых слов. Там будет всегда тепло в кольце сильных рук, несмотря на штормовой ветер и низкие тучи. Там они будут молчать, обнимая друг друга. А в груди у Мур поселится такое чувство нежности и трепета, что на глаза навернутся слезы. Но Айвин соврет, что это от ветра, пряча нос на груди у Алекса. Самым тяжелым было признать нереальность видения. Айвин понимала, что это все действие чертового порошка. Ясно понимала. Поэтому до сих пор и могла стоять на ногах, опираясь о хаффлпаффца. Отказ от этого воспоминания сопровождался острой болью. Будто бы в груди кольнуло. Мур цеплялась за нее, за боль, так же, как за плечи Алекса сейчас. Беспомощно и жалко, теряя зрение, так как Серебро добралось до сетчатки глаза. — Ты заболела? Мерлин, да ты как котелок! Тебя проводить в крыло? — Айвин слепо подняла голову, чувствуя, что прикосновения реальны, ощутимее, чем бесплотные воспоминания. Чувствую себя в безопасности. «Алекс меня не бросит. Мой Алекс. Алекс меня защитит». — Пцелуй…— едва выдохнула рейвенкловец, подняв голову вверх. Мур стало очень страшно. Сознание заполнило ощущение пустоты и одиночества, где единственным ориентиром было тепло. Тепло рук Алекса, который перепугался до смерти и, укутав Мур в свою мантию, усадил ее на подоконник опустевшего коридора. — Что? Айвин, ты что-то приняла? Тебя трясет, как… — замолчал Алекс, так как к нему на голос из последних сил потянулась Мур. Прикоснувшись ледяными шершавыми губами к пухлым, теплым немного обветренным губам МакЛаггена, Айвин провалилась в темноту. *** — Привет, — улыбаясь, произнес МакЛагген, застегивая школьную рубашку. — Не знаю, что это было, но пусть будет почаще. — Алекс наклонился, долго и глубоко целуя абсолютно растерянную Айвин. — Гд…где мы? — Мур все еще боялась отпустить МакЛаггена, крепко обнимала его за шею, путая пальцы в его взъерошенных от объятий волосах. Усмехнувшись, охотник мягко разжал руки девушки, которая подтянулась и села на парту, одергивая юбку, болтавшуюся на талии. Айвин вскинулась и развернула ладонь вверх, с облегчением отмечая, что серебро ушло. Черт бы побрал эти зелья! Рейвенкловец крепко зажмурилась пару раз и спрыгнула на пол, наблюдая прекрасное самочувствие. Она снова видит, слышит. Всё на месте. Даже чувство тревоги и беспокойства, депрессия и ушибленная ноющая коленка. Все в сборе. — Не знаю, — пожал плечами Алекс, подавая ей рубашку, которая зацепилась за соседний стул, — ты набросилась на меня, как вейла. Пришлось импровизировать. Мур, покраснев, кивнула и отвернулась, застегивая рубашку немного дрожащими пальцами. — Как дела, детка? Что нового за неделю? — Алекс накинул мантию и присел за парту к Айвин, где та натягивала колготки. — Не язви, пожалуйста, — закинув ногу на стол, Айвин застегивала туфлю, — от тебя ведь тоже никаких новостей не было. — А, ну ведь это же я убежал из деревни, отказываясь говорить. Просите, мэм, запамятовал. — МакЛагген заложил руки за голову и потянулся, не отнимая взгляда от Мур, завязывающей шнурки. — Ты меня обидел, — надевая мантию и вытаскивая из кармана сигареты, сказала Айвин, опустившись на стул рядом с Алексом. — Как дела у Шимуса? — МакЛагген был сама вежливость, и это очень беспокоило Айвин, которая не могла предугадать, к чему готовиться. Мур молча посмотрела в глаза хаффлпаффского охотника, доставала из пачки сигарету и закурила. — Ну а что, — ответил Алекс на немой вопрос Мур, — ты его сегодня так наглаживала утром. Откуда я знаю, как у него дела. Может, ты меня бросила и забыла об этом сказать. А же не знаю, как это в ваших кругах заведено. — Алекс, что ты несешь? — прошипела рейвенкловец и, стряхнув пепел на пол, открыла рот, но Алекс ее остановил, вскинув вверх палец. — Одну минутку, милая, — поманив к себе сумку, МакЛагген выложил на стол перед носом Мур колдографию, с отметинами кнопок по углам, говорившими о том, что она некогда висела на стене. — Ничего не хочешь мне сказать? Эта фраза иглой вошла в мозг. Мур подумала о том, что ее надо запретить на законодательном уровне. Потому что даже святой монах, услышав эту фразу, кинется искать проколы в биографии. Айвин снова вопросительно посмотрела на Алекса. — Я первый раз вижу это, милый, — рвано затянулась сигаретой Мур. «Только бы не мы не разругались, Моргана помоги. Только бы мы не ругались» — взмолилась про себя Айвин, понимая, какая буря поднимается за напускным спокойствием Алекса. — Первый раз? — скептически изогнул бровь МакЛагген и, подцепив ногой стул, присел напротив девушки. — Что же, тогда я расскажу, как она ко мне попала. А потом я хочу услышать правду, Айвин. — Господи, о чем ты, Алекс? — Мур схватила колдографию, глядя на себя пятнадцатилетнюю, смеющеюся над чем-то. А потом с таким добродушным упреком смотрящую на фотографа, что автор угадывался сам, отметая все сомнения — это карточка Шимуса. Одна из тех, что нагромождением висели на стене у кровати. — Я подобрал ее, когда она вывалилась из книжки, которую ты читала ему в Крыле. — И что? Алекс, это же Шимус, он мог случайно ее туда засунуть. Мерлин, да он и носки в книгу мог засунуть в качестве закладки и ты… — Не ври мне, Мур! — прервал Айвин охотник, вскочив с места. — Что у тебя с О’Бирном? Отвечай мне! «Мы друзья» меня не устроит! — Но мы и есть друзья, Алекс! Что ты хочешь услышать? — Айвин тоже вскочила, — ты хочешь услышать, что я с ним сплю? Так не услышишь! Потому что я никогда тебе не изменяла! — Этого еще не хватало. Да надо мной вся школа смеется, Мур! Думаешь мне по кайфу ходить в рогоносцах? — Какие рога, МакЛагген?! Да чего ты взъелся?! Мерлин, да какая к черту разница… — Мне есть разница! Мне не все равно, что обо мне говорят! И если мы вместе, мне не все равно, что говорят о тебе. О, поверь, о тебе говорят много. И это все липнет ко мне. — Так не обращай внимая! Господи, Алекс, не пофиг ли, что тявкают по углам? — Айвин пыталась не кричать, но ей казалось, что у нее поднялась температура. Она боялась, что сейчас, вот прямо сейчас, рухнет все то, что было обычным, нормальным в ее жизни. Будто по кирпичику, все крушилось, уничтожалось, ломалось. Они скандалили так, будто не знали, что злые слова нельзя взять назад и забыть. Не знали, что люди ругаются на полную, а мирятся наполовину, отрезая каждый раз от любви, которую так тяжело выращивали. А её становилось всё меньше и меньше. Или знали, но не могли ничего поделать? — Как я могу не обращать внимания, когда моя девушка наглаживает спину левому чуваку прямо за завтраком, где я слышу очередную плюху о том, что видели их вместе и там и сям?! — Алекс большим и указательным пальцем сжал Айвин подбородок, поднимая ее лицо вверх и заставляя смотреть себе в глаза. — Это тоже норма, Мур? — Хватит. — Айвин вырвалась из теплых рук Алекса. — Хватит меня учить! Кто устанавливает ваши правила и нормы? Ты? Откуда тебе знать, что можно, а что нет… — Заебись! Ну, так идите, трахайтесь прям там, в коридоре, в Большом зале, в библиотеке, где там в тебе ваша «дружба» просыпается. Вы ж друз...— Мур прервала его, толкнув в грудь ладошками. Она не сдвинула бы Алекса с места даже при всем желании, от неожиданности он сам отошел. — Хватит меня унижать, ты! Какое право ты имеешь так говорить? Какое основание, бесстыжий? — Мур почувствовала что-то теплое, скользнувшее по щеке. Смахнув слезу тыльной стороной ладони, она хотела было уйти, но Алекс схватил ее за локоть, разворачивая к себе. — Опять уходишь? Пора сделать выбор. — Голос Алекса был спокоен и тверд, точно сталь, резавшая растрёпанную Мур по горлу, лишая дара речи. — Впрочем, иди. Ты эгоистка, Мур. Никого кроме себя не слышишь… — Я?! Да ты… — обида страшной силы захлестнула француженку, что она взбрыкнула и скинула руку Алекса. — А ничего, что моя жизнь это бесконечные попытки быть хорошей для вас всех? Ничего? Я когда-нибудь дала тебе понять, что мне плохо, или больно? Нет, Алекс! Никогда! Я всегда все выслушивала, всегда тебя поддерживала. Выслушивала, какая я дрянь, какое я неверное чудовище! И никогда, Алекс, никогда тебе слова не говорила. Почему? Да потому что знаю, что тебе тяжело дается любое мнение. Я уважительно относилась к твоим чувствам. Вставала на твою сторону, но ты ни разу, — Айвин захлебнулась словами, — ни разу не встал на мою сторону! Я вечно в отношениях, которые ставят меня в позу, лишая возможности дышать нормально. Почему я вам всем нужна? Но когда я прошу услышать меня — мои желания всегда должны кому-то соответствовать, словно… меня словно и нет вовсе, я растворилась, как ложка сахара в чае… — Как быстро ты забыла, что я единственный, кто тебя защищал, все только и делали, что трепались о тебе. Ладно, Мур, успокойся, — вытянув руки в успокоительном жесте, произнес Алекс, — почему ты мне раньше этого не говорила? Успокойся. Видишь? Ты сказала, и мы все решим. Сейчас разложим все по полочкам… — Господи, Алекс, да не об этом речь! Ты меня не слышишь. Мне не нужна была твоя защита от сплетниц, потому что мне на них плевать. Это тебе не все равно. Мне всего-то нужно было, чтобы ты просто встал на мою сторону, МакЛагген. Просто, чтобы понял, — Мур шмыгнула носом и обняла себя за плечи. — Не будет никаких полочек, Алекс, Мне нравится состояние полного хаоса. Только так я могу жить. Упорядоченные мысли, упорядоченные действия, еда, разложенная по полочкам, подобранная одежда, «правильные» друзья, постоянные маршруты туда-сюда, сюда-туда, из башни в кабинеты, с кабинетов в башню, а потом… — Айвин вдруг нервно засмеялась и присела на парту, потирая лоб. — Смысла нет, МакЛагген. Я все равно ничего не успею в этой жизни. Знаешь, что я чувствую, когда мне рассказывают про интерес к жизни, любовь, про оригинальность и поиски себя, про упорядоченность и «полочки»? Я хочу курить. Я курю и смотрю на коленки собеседника. Почему-то они всегда некрасивые. Красивые коленки вообще редкость. Потому что люди с красивыми коленками никогда не говорят о всякой херне. — У меня красивые колени? — спросил Алекс, присаживаясь рядом с Айвин. — Отвратительные колени, — дрожащими руками, она впихнула в зубы сигарету. Хаффлпаффец скривился. — Значит, я тебе не интересен? — обижено протянул он, глядя на свои колени. — Кардинальные выводы, мсье, — прошелестела Мур, поджигая сигарету. Затем посмотрела на МакЛаггена, сосредоточенно сдвинувшего брови. — Чего ты хочешь, Мур? — Алекс поднял на нее взгляд, в котором Айвин узнала себя — бесконечно усталого от всего человека. Такой взгляд был у ее отца, у бабули. Но он никак не должен быть у них, у беспечных подростков. Мур долго смотрела в глаза МакЛаггена. Ей не хотелось говорить, потому что они говорили, будто на разных языках. Любые слова Алекс воспринимал, как пули. А Мур просто устала пытаться их объяснять. — Я не знаю, Алекс, — покачав головой, честно призналась Айвин. — Я не знаю, чего хочу на самом деле. Меня не научили, не помогли. Поэтому я вынуждена постоянно искать кого-то, чтобы он рассказал мне, как лучше ему услужить и каким образом соответствовать его ожиданиям. Сначала я думала, что это и есть «путь настоящей женщины». Ну, я много гуглила, но — хохотнула Айвин, а потом развела руками, громко прищелкнув языком. Алекс узнал в этом кривлянии фирменный жест Грэма и недовольно поджал губы, — но, как выяснилось, ничего подобного. Я никогда не была той самой «настоящей». Я до конца не удовлетворяю даже собственного парня, — Мур закинула руку на плечо МакЛаггена, — о чем можно говорить. Видит Бог, Алекс, я ничего не просила взамен, я не искала похвалы, но ни в какой-то момент не была «достаточно хороша» для тебя. Я убила почти год нашей жизни. Прости меня, МакЛагген, если сможешь. Мы ее достойно помянули часом ранее. — Мур слезла с парты, поправляя мантию, и потушила окурок о боковую сторону парты. — Лучше бы ты никогда не начинала ко мне клеятся, — отвернувшись к окну, брезгливо произнес Алекс, и сложил руки на груди, чувствуя жуткую ярость и обиду. — Знаешь, у меня сложилось впечатление, что для тебя в жизни главное — отшвыривать людей. Что ж, пожалуйста, — он махнул рукой и посмотрел на Айвин. Он ненавидел ее в тот момент. Ненавидел за ту надежду, которую она сначала насильно втюхала ему, заставила привыкнуть к ней, пожелать большего, а теперь так хладнокровно отобрала. И если бы она ей пользовалась, так нет же — выкинула в окно. — Сложно сказать, что в жизни главное, Алекс. Жизнь — она бессмысленна сама по себе. — Мур подошла к МакЛаггену и положила руки ему на плечи. — Не смею больше тебя задерживать. Ты сделала выбор, Айвин. Признайтесь уже друг другу и не играйте в друзей. Это подло, Мур, — МакЛагген избегал смотреть на нее, но Айвин настойчиво обняла ладошками его лицо и снова повернула к себе, запоминая. — Выбор, Алекс, это не то, что выбираешь, а то, от чего ты отказываешься. — Айвин нежно поглаживала хаффлпаффского охотника по щеке большим пальцем, разглядывая его своими печальными, огромными глазами, в глубине которых плескалась грусть. Она неторопливо наклонилась и аккуратно прикоснулась к губам Алекса, пытаясь вложить в этот поцелуй всю ту любовь и трепет, которую испытывала к МакЛаггену. А этой любви было много. Нерастраченной, обиженной, уязвленной, преданной и теплой. Возможно, она была частью Айвин, как кровь. Или как магия. Неясно было, откуда в этом небольшом человеке столько этого загадочного чувства. Алекс грубо сжал ее хрупкую фигурку, крепко прижимая к себе, отчаянно кусая ее пухлые губы. Айвин обнимала сильные плечи Алекса, хватаясь за них, потому что ноги ее почти не держали. Он никогда не узнает о том, как тяжело было Мур сделать этот шаг — оставить его, потому что видела, сколько боли причиняет ему. Еще тяжелее было не расплакаться. Айвин чувствовала, что она летит вниз, падает в глубокую темную нору. Было ощущение, будто бы вырвали что-то из середины тела. Что-то важное. Что-то большое. А образовавшуюся дыру, затопило отчаянием. Ей казалось, будто бы от тоски разрывается ее сердце. Но при этом нельзя было сказать о том, что тебе больно. Не положено. По всем нормам и стандартам. Алекс так и не понял, как был важен для нее, как необходим. Для него она навсегда осталось ветреной и дикой. Как кошка, которая сначала выделила его из толпы, залезла к нему на колени, пригрела, растопила. А дождавшись, когда он расслабится — упорхнула ловить своих солнечных зайчиков, не жалея, не оглядываясь. Потому что кошки никогда ни о чем не жалеют. Им это не свойственно. Айвин мягко высвободилась их крепких объятий Алекса и, не оборачиваясь, тихо вышла из старого, пыльного класса Истории Магии. Кусая плюшевое ухо Фубли, Мур уснула. Она совершенно выбилась из сил. Даже толком не поняла, как добралась до своей комнаты, рухнув на кровать прямо в форме. Ее пытались разбудить трижды. Сначала ломился Оливер Сейр. Мур приоткрыла глаза, но оказалась слишком сонной и разбитой, чтобы найти в себе силы и встать. Поэтому Сейр, потеряв интерес к закрытой двери — ушел. Потом вломился Лайтвуд. Громко комментируя сегодняшний залет на паре по зельеварению, он растормошил подругу и за руку посадил ее в кровати. Она честно пыталась открыть глаза, но веки оказались настолько тяжелыми, что ей не удавалось это сделать. Макс продолжал говорить про Лонгботтома, радужного пони и квадрат (возможно), так как это единственное, что долетело до сознания Айвин в тот момент. Испугавшись отсутствия реакции на свой праведный гнев (а это был именно он), Лайтвуд перевернул ее левую ладонь вверх и, не обнаружив серебряных вен, выдохнул и снова стал тормошить подругу за плечи. Мур кое-как приоткрыла отекший глаз, глядя в который Макс понял, что с таким же успехом он мог бы донести информацию дверце шкафа. Причем, последняя наверняка бы его услышала, в отличие от подруги, у которой тушь размазалась по лицу, волосы в тех местах, где были остатки зелий, скатались в колтун, а бледность наводила на мысль о неминуемой кончине. Поэтому Макс, горестно вздохнул, разжал руки, удерживаю Айвин в вертикальном положении и Лайтвуд закрыл лицо рукой. В третий раз игнорировать шум не вышло. Бахало так, что Мур ожидала увидеть что угодно: от нашествия драконов, до ремонта стен. Звук нещадно бил по барабанным перепонкам и дабы его прекратить, Айвин пришлось приложить титанические усилия, чтобы донести себя до двери. — Мать моя волшебница! Чудесно выглядишь, — ликующе воскликнул Август, отставляя подругу в сторону проходя в комнату, — как моя бабуля. После недельного запоя. — Так вот откуда у тебя жизненная философия: «Бухай — если плохо, бухай — если хорошо», — прохрипела Мур и, прикрыв двери, пошаркала обратно на кровать. — Ты точно уверен, что принадлежишь к аристократическому семейству политиков, а не просто алкаш? — Хочешь послушать тезисы и основы международного лоббизма? — учтиво поинтересовался Август, выдвигая ящик ее стола и ковыряясь в его содержимом. — Мерлин упаси, — Мур обняла игрушку и отвернулась к стене, накрывшись с головой одеялом. — Срань Господня, — констатировал Грэм, — тут последний раз убирались основатели? — Бери, зачем пришел и уходи, Август, — послышался приглушенный голос из глубин кровати. Айвин поерзала, пытаясь снова лечь в туже удобную позу эмбриона, в которой комок в горле не мешал лежать. Музыкально насвистывая, Грэм увлеченно перерывал ящик, когда наткнулся на блокнот для рисования. Открыв его и внимательно изучив пару скетчей, лицо Августа исказил мыслительный процесс. — Красивые рисунки. Это расчленёнка? — Айвин с тяжким вздохом откинула одеяло и посмотрела на друга. — Совсем больной? Это пионы. Грэм, сильно зажмурившись и потерев глаза пальцами, стал шарить по полке с колбочками, что висела над столом. — Что ты делаешь? — не вытерпела Мур и посадила Фублю на тумбочку, разглаживая ее шерстку. — Ищу святую воду. Мне надо это развидеть. — Послал же Боженька друга-идиота. Ты зачем вообще пришел? Не видишь, мне плохо. Унеси себя отсюда и забудь сюда дорогу навсегда. — Видишь ли, мой милый Айвазовский, — Грэм присел на край кровати, сунул ей в руки блокнот и тяжело вздохнул, — случилось страшное. — Да что ты, — в притворном ужасе хлопнула себя по груди Мур. — Опять забыл, где снял носки? — Да. — Ответил Грэм и, посмотрев на Фублю, снова потер глаза. — Пришлось надеть твои с единорогами, сношающимися с пони. — Грэм брезгливо подцепил пальцами ее посеребрённую прядь волос и нахмурился. — Ты так пойдешь в гараж? — Мур моргнула, переваривая услышанное, и испугано выпучила глаза. — Я не возражаю, конечно, там ты сойдешь за торшер, с такими-то фонарями, но я бы советовал тебе умыться. Выглядишь, будто бы тебя красил Мерлин Мэнсон, а потом сбил грузовик. — Понятно, — констатировал Август, полностью разделяя мнение подруги, впавшей в стадию анабиоза от «приятной» новости. — Акцио ключи от корыта, — в раскрытую ладонь парня прыгнула запасная связка старых ключей пикапа Шевроле, которые хранились у Мур, потому что она жила дальше всех от башни Гриффиндора. Грэм прошел к столу, намереваясь закрыть ящик обратно. — Такие планы накрылись, из-за этого ведра с гайками. Когда-нибудь я сожгу его, — разочарованно пробормотал Август и зло двинул ногой тумбочку у стола. Дверца тумбы противно скрипнула и медленно открылась. Гриффиндорец не безынтереса заглянул внутрь, так как на глаза ему попался корешок Библии. У Грэма на губах расцвела заговорческая улыбка. Он присел на корточки, распахнул тумбочку и, оценив содержимое, посмотрел на тупо моргающую на кровати Айвин. Потом посмотрел на Библию, одиноко стоящую в пустой тумбочке, где было весьма прохладно. Снова перевел взгляд на подругу и, откинув голову назад, громко заржал в голос. — Специалис Ревелио, — произнес Грэм и том священного католического писания в ту же минуту превратились в бутылку шотландского скотча. Август начал подвывать от смеха. — Побойся Бога, Айвин, Библия? — Грэм встал, прислонившись к столу. Мур рухнула в кровать на спину, сложила руки на груди и уставилась в потолок. — Наши комнаты осматривали после потопа, — зло пробубнила Мур, сдувая прядь волос упавшую на лицо. — И не тебе меня критиковать, запойная мечта психнаркодиспансера. — Собирайся. У тебя есть уникальный шанс покаяться, дочь моя, — рассматривая акцизу, ухмыльнулся Август. — Грэм, уйди, пожалуйста. Неужели ты не видишь, что мне плохо? — Айвин попыталась завернуться в рулон из одеяла, но Грэм махнул рукой, и оно убежало под стол. — Приглашаю тебя на исповедь в гараж… — Увольте. — Прорычала Айвин, испепеляя взглядом Августа. — …приятная атмосфера… — Старая помойка! — …дружелюбные прихожане… — Опять нажретесь и передеретесь все. — …горячая и вкусная еда. — Грэм, кусок прилипшей к картону пиццы — это не еда. — Блокнот твой с маньячными рисунками возьмём. Вдруг на нас захотят напасть в подворотне. — Август, ты глухой?! Нет! — Ладно, — просто согласился Грэм и снялся с места. — Правда? — Обнадеживающе прохрипела Айвин, и в тот момент в ее глазах над Грэмом зажегся нимб. Вот он, самый чуткий, самый понимающий человек. Спасибо миру, что он существует. *** — Блядь… — прохрипела злая, точно фурия, Айвин, сидевшая часом позднее в центре анархии на старом, рваном кресле в гараже на окраине Хогсмида. Тупое отчаяние, в котором она так легко растворилась после обеда, теперь смыло новой волной — яростью. Эта стадия притупления эмоций была похожа на цунами. В груди клокотало, челюсти сжимались, ноздри зло раздувались, и ей постоянно хотелось, что-нибудь пнуть. Что она и делала, пиная лодыжку Грэма, пока они шли в гараж. «Приятная атмосфера» в тот вечер лучилась от каждого предмета мебели. Занавески почернели от выхлопных газов, из колонок орал жуткий клубный бит, над головами перегорали лампочки, из-за перегруза проводки, кругом валялись невесть откуда взявшиеся опилки, на запасных покрышках лежал Шимус, читающий древний фолиант Макса, вокруг Шевроле валялись гаечные ключи и сломанный домкрат, на железном разделочном столе грудились пустые коробки из-под пиццы и чипсов, в камине тлели огоньки и остаток чьего-то кроссовка, по гаражу порхали светлячки, которых Мур выпустила еще осенью для «ламповости», в углу на книжном шкафу стола разбитая ваза с сухим чаем, часть самих книг стопками стояли на полу… Вскочив на старое кресло, судя по виду которое драли одичавшие коты, а с левой стороны торчала пружина, о которую раз в месяц кто-нибудь обязательно дырявил штаны, Айвин уронила блокнот на пол и от души визжала на Шторма, который, в свою очередь, пытаясь перекричать громкие колонки, орал на Мур. Портрет Неизвестного алхимика не смог пропустить еженедельные дебаты и орал за компанию. — Идиллия, — швырнув на пол рядом с покрышками Шимуса набитое сухими бобами кресло, произнес Грэм. Удобно рухнув в него и вытянув длинные ноги, он протянул холодную банку пива ирландцу. Шимус положил фолиант себе на грудь и пролил пиво, неаккуратно открывая банку. О’Бирн чертыхнулся и резко сел, отводя руку в сторону. — Надо объявить тайм-аут, пока они не вспомнили, что могут метать друг в друга заклинания, — стряхивая пиво с древнего учебника по Легилеменции, прошипел Кристофер. — Не-а. Не надо. Я только руки отмыл от мазута. Нашел что-нибудь? — Поинтересовался Август. — Нет, — поджал губы Шимус, устало потирая глаза. — Целый день ищу, но, похоже, здесь ничего нет. Есть заклинание меняющее состав внутренних органов. Ну, знаешь, там ипохондрии махнулись функциями с мембранной... — Грэм скривился и погладил его по макушке. — Не бережешь ты себя, малыш. Перегреешься. Возьми, что попроще. Вон, почитай «Дюймовочку». — Да иди ты, — усмехнувшись, Шимус скинул его руку и встал. Закурив, ирландец прошелся по гаражу, потягиваясь и разминая мышцы от длительного сидения в одной позе. Кристофер поднял с пола блокнот Айвин и сунул ей в руки. Сжав альбом, Мур тут же замолчала и обиженно упала обратно в кресло, вытаскивая из прически карандаш. — Давно бы так, задолбала! — Шторм вытер руки о штаны и вернулся к раскрытому капоту пикапа. — Шим, ключ на семнадцать! — Может, правда стоит попробовать какое-нибудь заклинание? — несчастно произнес О’Бирн и подал Тому первый попавшийся инструмент, под ликующие аплодисменты и громкий хохот Грэма. Несмотря на то, что ему нравилось проводить время с Томом, копаясь в бесконечно ломающейся машине, но он очень устал от ее разобранного вида. — Ты мозги в платочек высморкал?! — любезно спросил Шторм, зажимая сигарету во рту, и хмуро запустил руки в капот, резко дернув. Грузовик пыхнул из выхлопной трубы черным дымом, томно выдохнул и заглох. — Это разводной ключ! — Шимус благоразумно отошел. Грэм, закатив глаза, встал и подал нужный инструмент. — Одно заклинание, Шторм. Одно. И больше не нужно будет ни деньги в это корыто вбухивать, ни время, — произнес Август, стягивая дреды на затылке в узел, и с ленивой грацией нырнул под машину. — Ты слабоумный или как? Я тебе уже сказал, блять, что чинить вашей сраной магией не стану, смекаешь? — Нашей, Шторм, магией. Нашей, — донеслось до Тома из-под машины. — Нехуй гордиться своим кривыми клешнями, если свое же ведро починить не можешь… — Всем здрасти! — Макс, распахнув двери, впустил холодный воздух в душное помещение. Немного попрыгал, сбрасывая с себя снег, который намело на куртку, пока он шел. В кресле, забравшись с ногами, сидела Айвин и что-то старательно рисовала в большом блокноте. — У тебя перепуганное лицо, — заметила она, не отрываясь от рисования, – тебя снова избил первокурсник в подворотне или Розье дышал на одном с тобой этаже? — Нашел что-нибудь? — С порога спросил Лайтвуд Шимуса, игнорирую любезную подругу. Ирландец отрицательно покачала головой и Макс, порывшись в рюкзаке, бросил ему еще одну книгу. — Ты дрался без меня? — поинтересовался О’Бирн, услышав обрывок разговора, не вникая в суть, и запрыгнул на стол, жадно листая оглавление старого «Манускрипта Войнича», — опять? — Стоять за моей спиной и хуесосить всех, это не драка Шимус, так что захлопнись и подай разводной ключ, — не отрываясь от дела, пропыхтел из капота Лермонтов и протянул руку. — Ну, вот чего ты начинаешь? — Шимус брезгливо отмахивался от разжиревших с осени фей-светлячков, — я тогда поранил ногу о железный штырь! Что у вас там вообще за декорации в подземельях? — повернувшись к Лайтвуду, негодовал О’Бирн. — Не, ну ты, конечно, сильно пострадал, малыш. Не то что Лайтвуд, — Август полез в кузов и пробовал завести пикап, — которого мастерски отрихтовала Вестерн. Теперь я подозреваю ее в подпольной работе пластическим хирургом. — Она дорого взяла за то, что вправила мне нос, — ответил Макс, левитируя Шторму в руку ключ. — Я, было, поверила в благородную цель вашей дуэли, а потом вспомнила, что ты — это ты. А беднягу-Розье просто задело то, что рога ему Венстон наставила с каким-то лохматым дрыщом, — поддавшись какому-то резкому наплыву неожиданной коммуникации, проскрежетала Айвин. — Чем дольше я тебя знаю, любимая, тем чаще задумываюсь над тем, что столетия назад ведьм не безнаказанно жгли на кострах, — сообщил Макс. — Да, представьте себе, даже у такого как я, мог появиться постоянный половой партнер. — Надо будет у нее как-нибудь спросить, чем ты, пардон, мачо, пленил ее сердце? — усмехнулась Мур. — Хотя, больше похоже, что она просто решила внести разнообразие в жизнь пьющей кошатницы. Макс подошел к Айвин, из-за кресла посмотрел на ее старания, хмыкнул и скинул куртку на тахту. — Долго шутку репетировала, милая? Не отвечай. Не напрягай свои блондинистые извилины, — протянул Макс и, вытащив из-за уха самокрутку, закурил. — Рисуй дальше фаллос. — Это Пизанская башня! — прорычала Мур тыкнув под ребра друга карандашом, — это просто ракурс такой. — Это просто руки из жопы. Мур снова вскинулась и стала хлестать Лайтвуда своим блокнотом. Макса эта крайняя степень хамства немного удивила, но он быстро сориентировался, скрутив Айвин в охапку и крепко прижав к себе. — Хорошо тебе, да? — Сражаясь, ядовито пропыхтела Мур. — Классно быть всегда правым? Классно, да? Быстро догадавшись, что причина незапланированной истерики лежит сейчас где-то в спальнях Хаффлпаффа, слизеринец нахмурился и поджал губы. — Нет.— Удерживая мечущуюся подругу, прошептал Макс. — Успокойся, Мур. Мур трясло от злости, она пыталась хоть как-нибудь зацепить друга: ногами, руками, зубами. Даже впилась в его руку и тут же замерла, обмякла и уткнулась в плечо, тихо всхлипывая без слез: — Больно, — простонала Айвин и крепко обняла его. Выбившись из сил, она просто уткнулась лбом в Макса. — Пройдет. — Успокаивающе поглаживая Мур по спине, Макс уперся подбородком в лохматую макушку, немного покачивая подругу в руках. А затем, ухмыльнувшись, позвал Айвин. — Знаешь, Мур, вымирают ведь не только редкие животные. Вымирают еще и блядские чувства. Так что втяни сопли. Твое «больно» — это хорошее «больно», — Мур подняла на друга совершенно несчастные глазища. — Больнее, когда любишь того, кто не стоит ничего. Айвин снова всхлипнула и крепко обняла Лайтвуда. Ухмыляясь, Макс молча покачивал нервную подругу, давая понять, что он-то от нее никуда не денется. А Мур просто знала, что закрой она глаза, Макс останется с ней, несмотря на ее сильные или слабые стороны, недостатки или ошибки. Знала, что время не повернуть вспять. Знала, что все когда-нибудь проходит, но чтобы не случилось, Макс всегда будет рядом. Как третья рука. Или вторая голова. Уродливо, но естественно, а значит не безобразно. — Так и знала, что ты ее любишь, — тыкнув Макса под ребра пальцем, Айвин растянула на лице широкую улыбку. — Так! Руки-руки! — взвился Макс. — Брысь отсюда, Шерлок доморощенный, — Мур крепко поцеловала Лайтвуда в щеку и, вытащив у него из-за уха скрученную самокрутку, поманила к себе пальто. — Ты меня явно недооцениваешь, мсье. — Мур укуталась в шарф, и Макс прикурил ей сигарету, — я еще смотрела «Менталиста». Лайтвуд закрыл лицо рукой, вспоминая о том, что она умудряется путать право и лево. Шлепнул подругу чуть ниже спины и, указав рукой на дверь, запрыгнул на стол к Шимусу, вчитываясь в «Манускрипт Войнича». — Смотри, вот этот абзац, — Шимус придвинул учебник Максу, откусывая кусок от бутерброда, что завалялся в холодильнике. — Здесь расположены диаграммы в виде круга с изображением небесных тел, Луны, Солнца, звезд, и т.д. и т.п. — ирландец ткнул в древнюю схему пальцем и перевернул страницу. — Есть еще зодиакальный круг с графическими символами созвездий. Так, тут у нас еще голые бабы с хуйней, похожей на звезды в руках, — перелистывал страницы О’Бирн и откинулся на спину, задаваясь вопросом о том, почему голая женщина все еще неотъемлемый атрибут темномагической поебени. — Ты видишь, бабы все травой обвиты? — раскрывая разворот, спросил Лайтвуд. Кристофер кивнул. — Есть предположение, что рукопись Войнича — это что-то сродни астрологической ботаники. Думаю, это сельскохозяйственный календарь древнееврейских фермеров, — заключил Макс и захлопнул книгу, которая щедро осыпала мальчиков пылью. — Смотри на них, — Шторм размашисто утер щеку и пнул Грэма по ботинку. Август выехал на лонгборде из-под пикапа и вопросительно уставился на Тома. — Книжки сидят читают. Интеллигенты всратые. А мозгов, что карасик нарукоблудил. — Грэм хмыкнул и снова скрылся под машиной. — А есть идеи, чем мне заняться? — развел руками Шимус и спрыгнул на пол. — Ну, даже не знаю, — издевательски протянул Шторм, — например погуглить, чем отличается разводной ключ от ключа на десять… — Умножить или поделить? — опрометчиво спросил Шимус, заглядывая в холодильник. — … которым я тебя выебу. — прорычал Лермонтов и закурил, закидывая руку на плечо Лайтвуда. — Шторм, я не готов. У меня после последнего раза поясница болит, — прошамкал набитым ртом Шимус, с содроганием вспоминая курс обучения по ящику с инструментами, и жадно присосался к бутылке с теплой кока-колой. — Знаешь, чего тут не хватает? — с видом заправского эстета оценив помещение, спросил Лайтвуд. — М? — вальяжно поинтересовался Шторм, наблюдая, как Шимус пьет. — Кровати. — Кровати? — Да, кровати. Кровати таких размеров, чтобы потом не возникали вопросы из серии «Как мы здесь впятером ебаться будем». — И массажиста, — вставил Грэм, что-то с усилием прикручивая под днищем машины. — Который потом вправит поясницу. — После того, как Шторм выебет Шимуса ключом на десять, — закончил Макс и отсалютовал ногам Грэма, торчащим из-под машины, банкой пива. — Ладно на десять, — закончив ковырять ржавое днище, гаражу явился целый Грэм. — Он обычно пользуется всеми семнадцатью, — подмигнул Шторму Август, вытирая грязные руки о тряпку, чтобы взять в руки палочку. — Не заигрывай со мной, я все еще хочу тебе въебать. — Просто въебать? Странно. Так я могу убирать инструменты? — вежливо осведомился Грэм, лукаво стреляя глазами. — Конечно, красавчик. Ты же знаешь, что Джо меня выебет ключом, если я тебя выебу ключом, — Том принял банку пива от Макса, снова закидывая ему руку на плечо. — Что-то слишком тихо, вы заметили? Где раздражающий меня кошачий элемент? — Ушел ссать тебе в тапки, — ответил Макс, пока с другой стороны к Шторму присел Шимус и, глубоко задумавшись, изрек: — Дружба без элемента гомоэротизма — как вино без сыра, как осень без дождей, как нелюбящая мать… — Том отобрал у него пиво и, приложив грязную ладонь ко лбу, удрученно произнес: — Перегрелся все-таки. Пойди прочь отсюда. — Я же только пиво открыл, отдай! Но вместо банки Том вручил ему пакет с пустыми бутылками для вторичной переработки, любезно надел на голову шапку и вытолкал за дверь. Грэм снова залез в кабину, пытаясь завести Шевроле. Пикап пыхнул дымом в портрет Алхимика и расстался с задней частью бампера, которая своим уходом в пол подняла столько пыли, сколько домовые эльфы Хогвартса не видели за всю жизнь. — Шторм, ты просто надежда современного машиностроения, — заключил Август, глядя на Тома, утратившего дар речи. *** На улице было пусто и очень тихо. Время давно перевалило за полночь, поэтому кругом не было ни души. Снег неторопливо опускался на брусчатку, укутывая пуховым одеялом небольшой волшебный городок. Вдоль тротуара теплым светом горели уличные фонари, покрытые шапками снега. Идиллию нарушили лишь шаги Шимуса, направляющегося к мусорным бакам, да следы Мур. Снег еще не успел припорошить ее торопливую поступь, которая разрезала дорогу пополам пунктирной линией. Кристофер швырнул пакет с бутылками в контейнер, чей грохот сопровождался громким «Мя!» бездомных котов живущих в баках. — Пардон. — Крикнул рейвенкловец животным и сунул руки в карманы дутой куртки. Шимус медленно плелся вдоль закрытых складов и дешевых арендных помещений рядом со следами Айвин. Ему совсем не хотелось оставаться сейчас одному. Он и в гараж-то пошел, чтобы не думать о том, что могло заставить дедушку написать то чертово письмо. — Мур, — тихо позвал подругу О’Бирн, подстраиваясь под такт отпечатка ее следов. Но в ответ ему никто не отозвался. — Мур! — Крикнул Шимус громче. Эхо отскочило от стен, но падающий снег, приглушал звук его голоса. Где-то вдалеке послышался гудок поезда. — Мур-р-р, — тихо прорычал ирландец и ухмыльнулся. Он вдруг подумал о том, что это странная фамилия. И чем больше О’Бирн в нее вдумывался, тем странее она становилась. — Мур! — Громко закричал Шимус, прислушиваясь, как эхо разносит его голос по шотландским холмам. А когда оно улетело — заорал во всю мощь легких, — Мур-Мур-Мур-Мур-Му… Захлебнувшись последним слогом, Кристофер поскользнулся на замерзшей луже, покрытой чистым пушистым снегом, и грохнулся на спину, больно ударившись головой. — Твою мать. — Простонал ирландец и громко заржал. Успокоившись, он выдохнул облако пара в темное небо, и блаженно прикрыл глаза, подставляя лицо хлопьям снега, которые точно холодные пальцы ласкали его скулы, губы, нос… Измотав себя переживаниями, учебой, идеей деда, странными снами, которые одолевали ирландца по ночам, он напрочь отказался вставать. Раскинув руки, Шимус так и лежал на тротуаре, растворяясь в тишине. Он решил подождать Шторма. Который, в лучшем случае через час, отшкребет его от тротуара, когда будет идти домой. А нет, так утром отдерут от дороги магические службы коммунального хозяйства, когда будут чистить улицы. Это примерно где-то в восемь утра. Значит, у него будет время добраться до школы, кинуть в рюкзак какой-нибудь свитер и ноутбук, и в десять утра стоять у моста, где Флитвик откроет ему портал в Ирландию. Снег приятно таял на закрытых глазах и в уголках губ, тишина убаюкивала, но планам О’Бирна не суждено было сбыться, так как за головой он услышал скрип снега под ботинками. — Живой? — Наклонившись, поинтересовался кто-то до боли родным голосом, и на лицо Шимуса упали светлые пшеничные пряди волос, тяжелые от снега. — Зависит от того, что тебе надо, Кот, — пробубнил О’Бирн и распахнул глаза. Сверху на него смотрел плед с высунутым красным носом, в бордовом берете. — Так ты же меня звал, — Айвин обошла тело, не поддающее признаков жизни, и протянула ирландцу руку. Кристофер вздохнул и, обхватив ладошку, потянул на себя Мур. Когда высокий девичий визг и низкий мальчишеский хохот стихли, на тротуаре уже лежали два тела, и пялились в черничное зимнее небо, щедро посыпавшее их пушистом снегом. Оба не проронили ни слова. Никто не посмел нарушить этой волшебной тишины, в которой было так спокойно, так хорошо. Будто бы дома. Было между этими двумя что-то такое, что не подвластно другим. Какие-то двусмысленные взгляды, случайные улыбки, внезапные и нежные касания ладоней. Они слишком боялись потерять друг друга, боялись возможных между ними чувств. Поэтому когда-то, в одно мгновение, запретили себе даже думать о том «если бы», которое было так близко и в одночасье стало недостижимым. Они были слишком похожи. И в этом заключалась их трагедия. Не было в этом мире слова, которое могло бы обозначить эти странные отношения. Не было и чувства. Объяснить его не представлялось возможным. Все равно, что пытаться сфотографировать Луну на мобильный. — Шим, — шепотом позвала Айвин и сжала его руку, что лежала рядом. — Тебе ехать завтра во сколько? — Тшш! — прошипел ирландец и засунул ее ледяную руку к себе в карман. Ему давно не было так спокойно и хорошо. Кристофер вдруг понял: он — кот. Кот, съевший рыбу. Обратись к нему кто-нибудь в этот момент, он бы мяукнул. Он был абсолютно, животно cчастлив. — Ты шикнул на меня?! — Попыталась возмутиться Мур, но Кристофер шлепнул ладонью ей по губам, растягивая на лице улыбку, не открывая глаз. — В десять. — Прохрипел О’Бирн после того, как гневное сопение Мур стало слишком громким. Сделав огромное усилие над собой, Шимус с трудом встал с тротуара. Усмехнувшись, он посмотрел на отпечаток снега и рывком поднял на ноги Айвин. — Порядок, кайфоломщица? Драться будешь, кричать или плакать? Я один сегодня под раздачу не попал. — Ну, если можно так сказать. — Мур попрыгала, оттягивая рукава свитера из-под пальто, пряча пальцы. — Поссорились, да? — Добродушно толкнув подругу плечом, поинтересовался Кристофер. Мур отвернулась. — Помиритесь. Первый раз, что ли. Ты у меня такая идиотка, Кот. — О’Бирн засунул руку Айвин к себе в карман и, обняв ее за плечи, повел в замок. — Ужас в том, что я сама прекрасно понимаю, что веду себя как идиотка. Но это совершенно ничего не меняет. — Айвин мгновенно погрустнела и замолкла. Ей вспомнилась детская игра, которой научил ее Оливер Сейр: если не произносить вслух то, что тебя беспокоит — то этого не существует. Вот и сейчас, Айвин кусала щеку и молчала. — Все мы ведем себя как идиоты, Мур. Просто некоторые особо одаренные экземпляры это о себе знают, а все остальные — нет. Так что добро пожаловать в ряды интеллектуальной элиты. Ты где была? — Шимус закинул голову вверх и высунул язык, хватая снежинки. Айвин, прищурив глаза, наблюдала, как двигается его кадык. — Вон там, в алее. На лавочке сидела. Думала зайти в старый театр, видишь? — Ыагрх! — Утвердительно ответил ирландец. — Там внутри очень красиво, я нашла в библиотеке архивные фотки и очень в него влюбилась. Да и днем я кругом все обходила. Но ночью мы туда не пойдем. — Почему? — искренне изумился Кристофер, резко закрыл рот, едва успев втянуть язык. — Потому что уже полпервого ночи, нам надо попасть в Башню, желательно не нарваться на Филча, тебе надо собрать вещи, а мне дописать эссе по Чарам. За себя и за Макса. — Ты скучная. — Резюмировал О’Бирн, с возросшим интересом разглядывая обветшалое здание. — Се ля в.. — хотела филосовски заключить Айвин, но сорвалась на визг, когда ее ноги оторвались от земли и она оказалась закинутой на плечо ирландца. — О’Бирн, нет! — О’Бирн, да! — Проскандировал Кристофер, бодро шагая по аллеи к театру. — Там же пауки, Моргана тебя раздери, придурок! И боггарты, Матерь Божья… Боггарты… — Визжала Айвин, в ужасе схватившись за куртку Шимуса. — Да-да. И бабайка, Мур. Страшный бабайка. Откусит тебе нос, чтобы не ты покушалась на его собственность. — Шим, ну пожалуйства, Шим, – хныкала Айвин, действительно умудрившись чего-то испугаться. — Мне, правда, страшно. Днем я хоть жить в нем могу, так люблю это место. Но только не ночью, пожалуйста, Шим! — Ладно. Сходим туда днем, когда я вернусь, окей? — Ирландец аккуратно поставил на ноги подругу и опешил. По красным от лёгкого мороза щекам катились коровьи слезы. — Мур, ты чего, правда, ревешь? — Шимус засмеялся, притягивая к себе подругу. — Господи, вот дурочка. — Мур всхлипнула и пнула его в живот. — Пошли в Башню, Миртл. Вот сыкушка, слушай, — ржал в голос О’Бирн, вытирая ее мокрые щеки. — Сам ты Миртл, — прорычала Айвин, грозно глядя на ирландца. — Ты живешь с самый стремным существом на планете в одном замке -Филчем. Который будет пострашнее Азкабана, федеральной окружной тюрьмы и военной школы вместе взятых. Кстати, Мур, пойдешь за меня? — Чего-о?! — Мур остановилась, как вкопанная, тупо моргая глазами. — В ряды ИРА. А не «чего-о?!». — Куда?! — Ирландская республиканская армия. Мне как-то в мае повестку присылали, такая история была, короче слушай… *** — … военная школа! Вот что сделает из вас людей и приучит к дисциплине! Носятся по замку, как дикие орангутанги, размахивают своими деревяшками. Когда ваши сородичи, взяв в руки палку, эволюционировали, вы — геморрой планеты, стали бубнить свои проклятья, Мефистофель вас раздели, исчадья избалованных родителей… Аргус Филч, высоко подняв керосиновую лампу надо головами рейвенкловцев, вот уже долгие пятнадцать минут от души высказывался о проблемах современного облика молодежи в глазах магического и маггловского сообщества. Шимус тяжело вздохнул, ведь так бездарно попасться почти под самой дверью в гостиную Рейвенкло могли только они с Мур. Айвин устала это слушать, и все время пыталась что-то вставить, но вклиниться в поток речи завхоза было невозможно. — Простите, мистер Филч, но… — Айвин осеклась, потому что ей действительно дали слово. Все более или менее правдоподобные и адекватные идеи для оправданий мгновенно вылетели из головы, стоило завхозу направить свет лампы ей в лицо. — Но? — Улыбаясь желтыми зубами, прохрипел Филч. — Но… — мозг Айвин судорожно работал, глаза бегали по стенам в поисках зацепки, которая могла бы их спасти, — но дело в том, что Кристофер вел меня к мадам Помфри, в Крыло, — выпалила Айвин, очаровательно хлопая глазами. — Ну, конечно, я идиот по-вашему, мисс Мур?! Вы в верхней одежде! Да еще и шли в обратную сторону! — Зачем же вы так на себя наговариваете, Профессор. Видите ли, в чем дело, — заламывая тонкие пальцы, Мур пустилась в объяснение, — у меня сбился менструальный цикл, после того, как я перешла на новые контрацептивы. Вообще, я думаю, что он сбился еще месяц назад, но я решила, что мне надо навестить медсестру, но если вы против, то может, поможете мне? Дело в том, что у меня жутко тянет низ живота со стороны правого яичника, когда я низко наклоняюсь, это может быть последствие пост… — Хватит! — Завизжал Филч, швыряя в Шимуса разрешением на ночное перемещение. Резко развернувшись, завхоз чуть ли не бегом покинул этаж. — Кошмарный тип. – Выдохнула Айвин и, посмотрев на побледневшего Шимуса, прыснула со смеха, — ты чего? — Кажется, мне плохо. — К Помфри проводить? — издевательски-обеспокоено поинтересовалась Айвин. Ответом ей был совершенно несчастный взгляд ирландца. — Как думаешь, мне еще не поздно пойти в монахи? — Тебе-то? – Мур громко засмеялась на весь этаж. — Вот не надо тут преувеличивать. Я храню себя для свадьбы. — Шимус похлопал себя по лицу, возвращая ему нормальный цвет после того, как прослушал лекцию о циклах. Развернувшись к двери, ирландец думал над разгадкой для входа в гостиную. — Правда? — Усмехнулась Айвин, опираясь спиной о двери, — И в скольких брачных ритуалах ты успел поучаствовать на этой неделе? — Айвин Мур! — Возмутился ирландец и в ужасе уставился на подругу. — Как можно считать любовь. Это же безнравственно! — Простите-извините во имя святой Полиамории, — Снова рассмеявшись, Айвин протиснулась в гостиную, скидывая пальто на диван. — Так это правда, так больно? — глядя на то, как она довольно расплылась по дивану, тихо спросил Кристофер. — Что, «это»? — шепотом издевалась Мур, заставляя бедного ирландца недовольно поджать губы. — Ну, Это. — С нажимом на слово прошептал Шимус. — Менструация, что ли? — Громко спросила Мур, вопросительно выгнув бровь, и наслаждаясь стыдливо вспыхнувшим лицом ирландца. — Срань Господня, Айвин! Не произноси это вслух! — Простонал О’Бирн, закрывая лицо руками. — Я просто хочу знать, что ты чувствуешь. — Хорошо. — Согласила Мур и Шимус, осмелев, осторожно подошел к дивану, аккуратно присаживаясь рядом. — Иногда ничего так. Достаточно просто полежать с чем-нибудь теплым тут, — сказала Мур, кивнув на живот. — А иногда, кажется, что снизу тебя бьют ножами. Резкая такая боль. Само собой не хочется ни есть, ни пить. Хочется просто не сдохнуть. О, вспомнила, один раз я потеряла сознание. Но это не у всех бывает. А вообще, поднимается температура и нет сил даже двигаться. Можно проспать сутки. Ну, и ты чувствуешь себя подстреленным на охоте оленем из которого… — Спасибо, Айвин, я понял. — Попросил Шимус подругу остановиться, отчаянно бледнея. — Кажется, я больше не смогу заниматься сексом. Я представил оленя и… это вот всё, — ирландца передернуло. – Уверен? Клятва до первого стояка? — игриво ущипнув друга на бок, Айвин расхохоталась, глядя, как нервный Кристофер отскочил от нее в другой конец дивана. – Да я серьёзно, женщина! Я тебе не доверю. Как можно кровоточить каждый месяц и до сих пор жить? — Ой, вспомнила. Однажды мы с Максом роды на ютубе смотрели. Присаживайся, рассказать? — Шимус в ужасе вскочил на ноги и попытался скрыться, но Мур поймала его за край толстовки и усадила рядом с собой. Шимус взмолился всем богам и силам природы. *** —… и вот тогда счастливому отцу вручают ножницы… — расхаживая перед диваном, вещала Айвин позеленевшему Шимусу, который нервно взлохматил волосы на голове в гнездо. О’Бирн на негнущихся ногах подошел к камину, желая, чтобы огонь выжег ему память и отнял богатую фантазию. — Айвин, ты инструмент психологического насилия. Если бы ты, а не дед, рассказывала мне про пестики и тычинки — я бы умер девственником. — Потому что вы, животные, должны знать, что происходит у нас между ног. — Мур укоризненно тыкнула пальцем в грудь ирландца, коварно ухмыльнулась и чмокнула ошеломленного друга в подбородок, встав на носочки. — У кого «у нас»? — В ужасе уставился на подругу лохматый Шимус, — у котов?! — Спокойно ночи, О’Бирн, — искренне рассмеялась Айвин впервые за этот долгий день и направилась к себе. — Спокойно ночи, Мур. — Ответил Шимус улыбаясь, наблюдая за тем, как она поднимается в спальни.