расколотая душа.

Непереводимых слов не бывает, отец настаивал. В мире насчитывались сотни мертвых языков, на которых никто не разговаривал, но которые можно перевести. Язык Забытых казался сложнее только лишь потому, что не имел «словаря», но возрастом он был не старее известных древних языков. Значит, стоило начать переводить их. Забытые-то как-то общались с иностранными гостями. Треугольник почти всюду обозначал огонь, но я знал, что это не то, что ищу. Смысл зачеркнутого треугольника был одновременно глубже и в то же время ответ лежал на самой поверхности. Такая двоякость являлась совершенно обыкновенном делом при пометках артефактов. Чтобы вселить в самую бесполезную побрякушку силу, требовалось лишь знание нужной комбинации и ключ. Ключ имелся — зачеркнутый треугольник, а комбинации не было. Кроме метки Соломона. К ней я обратился в первую очередь, пытаясь перевести на другие древние языки по аналогии с языком Забытых. И смысл этого действия равнялся нулю. Я это понял спустя часы пустой работы. Треугольник вполне мог быть так называемым «сленгом» Забытых. Или обозначением, несущем смысл не одного слова, а целого предложения. Я в полном ужасе откидывал приблизительную лингвистику разных языков. Треугольник или похожий на него символ чаще всего обозначали «огонь» или родственные с ним слова. А это было совершенно не то, что я искал. Нога не заживала. Ни через день, ни через неделю. Один из коллег, профессор Клод, заметил мою проблему и подарил трость с драконьей лапой: - По малолетству я по дурости оторвал чешую со своей ноги, чтобы подарить слуге в нашем поместье. Нянька так орала, что окна попадали, я же тогда не знал, что раны, нанесенные чешуей, не заживают. Я посмотрел на профессора с нескрываемым удивлением: — В смысле не заживают? Вы же ходите. И без всякой трости. Профессор Клод ухмыльнулся чему-то своему и на долгие несколько минут, показавшимися мне вечностью, завис, разглядывая портьеры в столовой. — Профессор? — позвал я повторно. — Рану может залечить тот, из-за кого она была нанесена. Слуга, конечно, мне ногу подлечил, пусть и не сразу. А теперь вот все называют его господином Клодом и кланяются в пояс, хотя я помню, как он мыл охотничьих собак во дворе, когда еще был нескладным мальчишкой. Эх… Давно это было. К чему это я? Профессор Клод не отличался большим возрастом. Для полукровки дракона и демона он пребывал в хорошей форме, но рассеянность преследовала и его, учитывая сколько магических ран он получил во время древних войн. Я решил воспользоваться болтливостью своего коллеги: — Значит, чешую не дарят просто так? — О, нет-нет! Это особенный, ценный подарок! — воодушевился профессор. — Его дарят супругам, как знак уважения и вечного поклонения. У дракона будет идти кровь до тех пор, пока тот, ради кого он вырвал часть себя, не залечит рану. Это древнее таинство и куда более тонкая магия, чем метка с поиском души. Шок и волнение пронзили меня с ног до головы. Знал ли Соломон, когда сдирал чешую со своей кожи, что это значит? Конечно! — Говорят, Забытые, — продолжил профессор, — выдирали всю чешую у одного из провинившихся сородичей и делали из нее наконечники для оружия. Раны от таких орудий не заживали, и любое существо умирало от потери крови долго и мучительно, даже если рана оказывалась небольшой. Но эту практику быстро упразднили. Смерть даже для провинившегося была мучительной. Поэтому чешую дарили избранникам, чтобы те смогли себя защитить. С тех пор много воды утекло: кто-то пытался возродить данную традицию, но их наказывали и помечали вот таким символом, который обозначал запрет на общение с драконом, якобы он без чешуи. Профессор нарисовал на салфетке до боли знакомый мне символ — перечёркнутый треугольник. Я сдержался из последних сил, чтобы не сорваться и побежать в оранжерею, где, наверняка, с огромным удовольствием проводили время две мои зазнобы. — Очень занимательная лекция! Но откуда вы это знаете? В литературе про Забытых ни слова об этом. Профессор Клод хмыкнул: — Стал бы ты, Гильберт, трепать направо и налево о том, что убивал сородичей? Вот и Забытые не стали. Сам я много услышал от отца, а тот от своего отца. Наш род с начала времен считался летописцами и историками. Мы записывали и запоминали все, что могли найти. Я, конечно, далеко отошел от семейных дел, но мой брат продолжает бессмертную традицию хранить историю. Я вышел на улицу и вдруг понял, что настала зима. До этого не замечал грязно-белых сугробов снега, разбросанных под деревьями и кустами. Первый нормальный снег укрыл всю землю и своим появление приближал полугодовую практику. Студенты радовались и восхищались зимой и наверняка еще даже не думали о том, как будут сдавать зачеты. Оставляя грязные следы на белой дорожке, я пошел вглубь академии, к оранжерее, пытаясь не думать о боли в ноге. Под прозрачным куполом царило бесконечное лето. Оба входа были плотно закрыты, но сквозь стекло я видел сидящего на одной из малочисленных лавочек Соломона. Иво крутился возле своего стола, заваленного всевозможными склянками и маленькими горшочками с ростками. Плащ боевого мага, небрежно скинутый с одного плеча, спадал широкими складками на скамью. Под ним находился лишь жилет на голое тело. На руке в том месте, где он вырвал чешую, виднелась дыра. Она была похожа на большую темную родинку, только с неровными краями, из которой сочилась черная густая кровь. Сразу понятно, что это магическая рана. Так как активировать артефакты в последнее время оказалось проблемно, Соломон сразу заметил гостя и кивнул на дверь. Я поковылял к ней. ЗА время пути от столовой нога начала гореть. И в конце концов в оранжерею я ввалился мешком, но сильные руки не дали упасть лицом в грязь. В прямом смысле этого слова. Мое бедро словно облили кипятком, и я мало соображал, только словно со стороны видел, как Соломон усадил меня на лавочку и принялся стягивать ботинки, чтобы затем снять штаны и осмотреть рану. Я пытался оттолкнуть руки, если дракон увидел бы — сразу понял. Но тягаться с ним было бесполезно. Боевой маг, не выказывая недовольства или раздражения, методично раздевал меня. — Иво, — услышал я, когда он взглянул на кровоточащие символы. — Тут рана от чешуи. Что же ты наделал, Гильберт? — Ясное дело, что ответа не получил. — Иво, подай мне отвар, я промою раны. — Соломон, а как же… — Иво испуганно замер рядом, разглядывая с волнением мое мокрое и красное от пота лицо. — Сейчас, подожди, соберу только лютензию для мази. Я не сомневался, что профессор быстро возьмет себя в руки. Пока боевой маг снимал остатки бинта с моей многострадальной ноги и промывал воспаленные раны, я краем глаза видел, как Иво вертится вокруг кустов с незнакомыми мне растениями, придирчиво отбирая каждый листок и скидывая их в ступку. Через некоторое время не самый приятный запах разнесся по всей оранжерее, и мое сознание от этого чуть прояснилось. Нога уже не так сильно горела, как несколько минут назад, только неприятно пощипывала. Кровь, кажется, вовсе перестала течь. — Он потерял много крови, — сказал супругу Соломон, будто меня здесь вовсе не было. — Хорошо бы полежать пару дней. Лучше под наблюдением, иначе опять какую-нибудь дурость выкинет. Иво по-деловому кивнул и протянул Соломону ступу с готовой мазью. Тот зачерпнул отвратно выглядящую жижу и руками нанес мне поверх символов. Я заорал от обхватившего меня жара. Казалось, что горит не тело, а мозг, а бедро будто совсем оплавилось. Иво железной хваткой удержал меня на месте: — Тише ты, в следующий раз будешь думать, когда примешься артефакты на собственной коже штамповать. Это было последним, что услышал. Мозг погрузился в болезненную темноту. Но перед этим я успел почувствовать холодные губы, целующие меня в лоб. Окна в спальне супругов Арно выходили на восточную сторону. На первом этаже располагалась веранда и небольшой садик, в котором профессор Иво Арно выращивал травы, в основном для готовки. Поэтому сад был полон запахов тимьяна, розмарина и мяты всех сортов и видов. А солнце, оказывается, по утрам полностью затапливало спальню светом, ярким и не щадящим непривыкшие глаза. Меня сначала это очень сильно удивило, так как в моей комнате, которую я арендовал в преподавательском общежитии на территории академии, шторы всегда были плотно закрыты. Я мог работать допоздна или до самого утра, теряя счет времени из-за этого. Потом вспомнил как пришел в оранжерею и семейство Арно узнало о моих ранах. Сдернул одеяло и, в принципе, не удивился тому, что оказался полностью обнажен. Все мои артефакты-татуировки были видны любому, кто посмел бы стянуть свитер. Я так подозревал, что Соломон рискнул это сделать. Рана на ноге выглядела лучше, символы сгладились и стали выглядеть как заживающие царапины. Конечно, смысл шрамирования был именно в том, чтобы они никогда не исчезли, но что-то мне подсказывало, что эти руны станут вскоре совсем незаметными. Пошевелив ногой, я не почувствовал никакой боли. И это невероятно обрадовало. Настроение поднялось до высшей планки всего за минуту. Прошлые недели я думал только о боли в своей ноге, она не давала мне ни на чем сосредоточится, мой мозг страдал от перегрузки, артефакта переноса, а самое главное — от маниакального желания трахнуть Иво Арно. Именно оно-то завело меня в самую глубокую яму отчаянья, хотя в действительности мне лишь хотелось однажды проснуться на этой постели и получить нежный поцелуй. Хоть куда-нибудь. Я хотел быть частью семьи Арно. Быть Лорейном-Арно. Жить в этой спальне и занять самую дальнюю полку в углу комнаты, как раз пустующую. Странно пустующую. Я огляделся. Книги ровными стопками лежали на полу, сверху была та самая, в яркой приметной обложке, с множеством закладок, которую Соломон с моей подачи купил для супруга. Рядом валялись исписанные конспекты и зеленый ежедневник, ночная рубашка одиноко висела на спинке хозяйской кровати. Было как-то мало вещей Соломона, ничего не намекало на его присутствие здесь, хотя раньше, когда выдавались минутки разглядеть хоть что-то, кроме трахающихся супругов, я часто видел мантию, небрежно брошенную на кресле возле окна, на котором сейчас покоился лишь сложенный плед. В противоположной от окна стороне были две двери, еще одна ютилась между полками — вход в спальню. За одной из двух остальных находилась гардеробная, а за второй, как я подозревал, ванная. Больше на втором этаже ничего не было. От входной двери лестница вела вниз, а там уже, на первом этаже, располагались огромная кухня, гостиная, две спальни для гостей и ванная. Почему же я оказался именно в этой комнате? Так как из одежды, кроме ночной рубашки, ничего больше не нашлось, мне пришлось натянуть её. Я выглядел глупо, она была слишком длинной и мала в плечах. Вдобавок полупрозрачная ткань не скрывала метки-артефакты, что, почему-то, очень смущало. Я спустился вниз осторожно, опасаясь, что в любой момент нога подведет, пронзив все тело болью, и я окажусь с разбитой головой у основания лестницы. Но боль не приходила. И я бы удачно спустился, если бы не слишком задумался и заметил стоящего внизу Соломона вовремя. — Тебе еще нельзя вставать, — сурово сказал он, будто я был его нерадивым студентом. На драконе была лишь легкая хлопковая футболка, поэтому я сразу увидел бинты с темным пятном крови. — До полного выздоровления, то есть пока раны полностью не заживут. Я-то знал, что они не заживут, до конца уж точно. Но во мне вдруг появилось столько возмущения и злости, что я лишь обиженно выплюнул: — Они не заживут! — но здравый смысл вернул на землю сразу же. Я же уважаемый артефактор, а не обиженная школьница. — Это высшая форма артефакта, её может уничтожить только особо сильная магия. Соломон лишь хмыкнул, будто совсем не поверил мне: — Либо чья-то пустая голова. Возвращайся в постель, завтрак будет готов через полчаса. Не слушая меня больше, он вошел в арку, ведущую, если я правильно помнил, на кухню. Возвращаться, я, конечно, не планировал, поэтому тихо спустился и заглянул в кухню. Там что-то жарилось и варилось, запах кофе с корицей заставил мой желудок забурчать. Иво стоял возле плиты, что-то напевал себе под нос, двигая бедрами в такт. Соломон разливал из раритетного чайника с узким носиком что-то похожее на слабо заваренный зеленый чай в маленькие бутылочки с высоким горлом. И, сразу заметив меня, нахмурился: — Я сказал брысь отсюда! На его голос повернулся Иво. — Гиль? Почему ты не в постели? — мне стало стыдно от его обиженного голоса. — А почему я должен быть в ней? — наконец-то мои профессорские мозги заработали в сторону нужных вопросов. — Почему я вообще здесь? Тут-то я заметил кое-что выбивающееся из общей картины. В углу кухни, возле печи стояли коробки, подписанные аккуратным почерком Иво с красивыми завитушками: «Гиль одежда», «Гиль книги», «Гиль артефакты», «Гиль учебники». Я обернулся и понял, что коридор практически весь завален коробками: «Гиль реактивы», «Гиль модели», «Гиль учебные материалы», «Гиль верстак». Сверху них хаотично валялись некоторые артефакты, моя одежда, пару книг и даже древние свитки, которые я тысячу лет назад взял из библиотеки и не вернул. Все мои вещи, даже лаборатория из подземелья была вывезена! Мест, где я чувствовал себя защищенным и немного безнаказанным за свою деятельность больше не существовало! - Что? Что происходит?! Я так долго желал быть с ними, но на меня накатил какой-то иррациональный страх перемен, не дающий пошевелиться. Абсолютная потерянность пугала. Ноги подкосились, но я не упал, схватившись за арочный проем. Рядом сразу оказался Соломон и поддержал меня. Я вцепился в протянутую руку клещом, чувствуя невероятное тепло от супружеской метки. Чужой супружеской метки. — Все в порядке, Гильберт, все хорошо, — сказал боевой маг, поглаживая мою поясницу. — Ты в безопасности. Мы не желаем тебе зла. Понимаешь, все сложно. Ты… Ты, как бы это сказать… Соломон повернулся у супругу, ища поддержки. Я смотрел во все глаза на Иво, ожидая что он начнет смеяться и переведет все в глупую шутку, но тот грустно улыбнулся: — Соломон хочет сказать, что ты наш, Гиль. Мы оба чувствуем это. — В смысле «ваш»? — каждое слово давались с трудом. — Это сложно объяснить, — Соломон перехватил мои руки так, что я оказался в теплых объятьях. Мне это на мгновение показалось таким правильным, но я заставил себя вернуться на грешную землю. — Когда дракон воссоединяется с душой, все отведенное ему время делится на двоих. Мы с Иво живем вместе уже шестую сотню лет, и так получилось, что во время своих путешествия мы не раз становились добычей очень опасных существ. — Вы преступники? — это было все, о чем мог думать. — Нет, мы охотники за головами. В прошлом. Директор позволил нам преподавать, когда мы решили остепениться и осесть. Лет тридцать назад это было. В то же время один старый знакомый выследил нас и напал на Иво. Мы не ожидали. Иво находился при смерти. Боль отразилась на лице Соломона, а руки сильнее сжали меня. Воспоминания были настолько яркими, что я чувствовал их. Метка на ноге пульсировала, и я погружался в чужое прошлое, сам того не желая. Мимо проносились картинки: живые, наполненные радостью и остротой приключений. Рядом со мной хохотал молоденький Иво из прошлого в лекарской броне с отличительными знаками Драконьей Империи. Образы поверженных врагов сменяли друг друга, словно кадры. Тут неожиданно влились образы Академии и Проходного двора, в некоторых студентах, краснеющих перед красавцем-драконом, я узнавал нынешних преподавателей. На обеде за столом по соседству сидел профессор Клод и все так же что-то поучительно рассказывал. Рядом с ним сидел мой отец. Он мало изменился с тех пор, только седины прибавилось в вечно тугом черном хвосте. Это сказывалось влияние артефактов. Уже в то время он экспериментировал с татуировками и парочку, насколько я помню, набил в самых неприметных местах. Мне тогда отроду было не больше года. По ощущениям Соломона нападение случилось в тот же вечер. Иво возвращался один, засидевшись допоздна в оранжерее. Соломон лишь почувствовал чужой страх и боль, сам он находился дома. А в следующую секунду уже прижимал раненного супруга к себе и умолял его дышать. Следующий кадр показал мою гостиную и взволнованного отца. Кровь Иво капала на ковер, пока Соломон умолял помочь ему. Лекарь, как я понял, при такой ране был бесполезен, лишь артефакты могли сохранить оставшееся дыхание Иво. — Хорошо, — заговорил отец не своим голосом. — Но его уже ничего не спасет, кроме разделения души. Чужеродная магия пожирает его. При разделении связь будет разорвана, и только в том случае лекарь сможет помочь и вывести заразу. Ты должен понимать, что это обозначает. Я тоже, будучи лишь свидетелем, понимал — где-то появится часть души Соломона, вторая. На поиски может уйти вся жизнь, а они оба не будут чувствовать себя полноценными. Такова драконья магия — спокойствие только в связке с душой, разрыв обозначает смерть. Но Соломон мог и отказаться, в таком случае Иво бы умер без помощи, а сам дракон обезумел и был бы убит собственным сородичами. — Я согласен. — Маг ни секунды не сомневался. — Делай все, что нужно. Отец кивнул. Видимо, он не сомневался в решении дракона: — Надо спуститься в лабораторию, там есть все необходимое. Не переживай, теперь Иво ничего не угрожает. Хотя отец и сказал так, я знал, что Соломон не чувствует облегчения. Разделение души страшило его, но он хорошо держался. Иво лежал на алтаре, который отец использовал для призыва, он был бледен, а магическая рана расползлась по его груди черными уродливыми струпьями, похожими на щупальца. Эти щупальца пульсировали, как живые, выкачивая из профессора Арно магию и жизненную энергию. — Ты должен быть готов к тому, что часть души Иво произвольно выберет подходящий сосуд. Мы даже не можем знать, живо ли это существо или ему еще предстоит родиться. Вы оба будете ощущать пустоту и голод, пока не воссоединитесь с ним. Ты знаешь, каково это. И советую подготовить Иво к подобному. Вы единый организм, просто… будто без руки. Даже скорее без головы. Отец давал инструкции Соломону, пока наносил артефактные символы на кожу Иво и алтарь. Это — высокий уровень магии, еще не доступный мне. Хотя отец, когда проводил ритуал, был на пару лет моложе, чем я сейчас. — Это символ Забытых. Дословного перевода я не знаю, — сказал отец, когда все подготовил. – Но примерно обозначает «предатель». Такими символами клеймили тех драконов, которые охотились за чешуей своих сородичей. Я помещу его на того, чье тело примет душу Иво. Если вы не сможете его почувствовать по какой-то причине, то сможете понять, что это он, по этой метке. Я наблюдал за действиями отца из угла, Соломон сидел на кушетке у входа, на данный момент он мог лишь беспомощно наблюдать за активацией рун. Иво выгнуло, черные щупальца начали пронизывать его конечности, я орал от ужаса и боли, взявшейся не пойми откуда. И даже не слышал, как на втором этаже беснуется и орет спящий до этого ребенок, у которого на затылке появляется зачеркнутый треугольник. Меня выкинуло на светлую кухню. Я оказался на полу весь мокрый от пота и слез. Меня трясло. Соломон подбежал и подхватил меня, прижав к себе и баюкая как ребенка. А я все рыдал. Точно так же, как в тот день, практически двадцать пять лет назад. Я ощупал свою голову. Теперь я знал где искать. Практически возле шеи, где заканчивали расти волосы, я ощупал треугольник. Незаметный, даже не выпуклый, как любой другой шрам. Я жил с ним столько лет и даже не знал о его существовании. А они знали. Знали, терпели, ждали, охраняли меня, пытались уберечь и заботиться. Каждый в свою меру и способность. Понятным стало многое. Например, мои бесконечные поиски чего-то, беспричинная влюбленность, желания сделать себя ярче и заметнее. Отец нанес татуировки для того, чтобы сделать меня маяком. — П-почему раньше не сказали?! Я столько лет жил! Пытался!.. — слова застревали в пересушенном горле. Пытался быть нормальным: встречаться с кем-то, завести девушку и семью, да хотя бы супруга, в идеале артефактора, как и я. Я словно дышал вполсилы, а они наблюдали за мной, барахтающимся на мелководье и ничего не делали, лишь выставляли меня идиотом. Истерика накрыла меня, я начал что-то бессвязно бормотать, завертелся на стуле, словно умалишенный. Меня качало и мутило, а слова лились как из прорванной трубы до тех пор, пока мне насильно не влили один из бутыльков со странным чаем.